Заботы аптекаря

Близкие зовут меня Циньди. Это искреннее имя мне дала матушка в день малого совершеннолетия. Тот день пришелся на луну первого цветения, и потому было уместно назвать дитя в честь воплощения весны. Я происхожу из уважаемого, но капризного судьбой рода Хугуан. Имена некоторых моих предков вписаны в историю, и почти все связаны с оперным театром. Несколько поколений наша семья то непристойно богатеет, то стремительно беднеет, и мне не повезло родиться во времена упадка. Бабушка очень любит вспомнить, что когда я испустил первый крик, провалилась крыша в северной половине нашего поместья. Потому до Циньди я носил детское имя Саньму — три деревянных перекрытия, не выдержавшие тяжести снега. Хотя первое имя нарочно выбирают неблагозвучным, чтобы отвадить несчастья, прекраснодушные родные не смогли заставить себя выбрать по-настоящему некрасивое имя. Не думаю, что именно это было причиной дальнейших неудач; однако, прожив шестую часть жизни, я так и не увидел, чтобы дом Хугуан выбрался из удушающей бедности. Единственная наша удача — родовое поместье стоит далеко от столичного города, и потому во время черного года землетрясение только обрушило ворота и раскололо несущие стены; никто не пострадал, и даже поветрие сухотки нас не коснулось. Несмотря на денежные трудности и смятенные души, родственники смогли дать детям хорошее образование. Но и мне пришлось потрудиться — столичные экзамены я сдал ценой душевного спокойствия, и его поиску посвятил дальнейшее обучение. Ничто так не привлекало мой интерес, как средства для успокоения, для ослабления телесной и душевной боли. Покой ко мне так и не снизошел, но прилежание понравилось преподавателям, а вдохновенные искания привлекли снисходительное внимание. Когда меня приняли учеником Железного Милосердия, мне дали храмовое имя Чжуцзинь. Оно записывается нейтральными знаками без особого смысла, но звучанием подобно цветку гибискуса, редкой красоты лекарственному растению. Благозвучные имена не дают без весомых причин, потому я заслуженно гордился своим. Когда сбылась невозможная мечта и меня взяли младшим лекарем в Бумажный дворец, мне дали дворцовое имя Циньци — оно было похоже на первое имя, а означает «ясность и изобилие». Госпоже лекарю, чье имя обычно не называют, понравился мой послужной список, покладистый характер и проявленные навыки — даже несмотря на то, что от вида хирургических разрезов и послойного зашивания раны трясусь, как тростник на ветру, и жалостное мое сердце долго не знает покоя. — О, я знаю, что тебе поручить, милый Циньци, — покровительственно, но с теплотой сказала она со змеиной улыбкой. Белые синицы, соглядатаи второго правителя, наблюдали за нами с подставки для кистей. Капельки туши стекали с кончиков их крыльев, поверх печатей высыхали отпечатки лапок. Никто не призывал птиц к порядку, и они свободно влетали через открытое окно, искали в кабинете передышки от безжалостно жаркого дня. — Поручу тебе господина со слабым сердцем, и вы чудесно подойдете один одному, — говорила ученая госпожа, ее внушительных размеров тень протянулась через письменный стол ко мне. Я опасался дотронуться даже до неё, лишь бы не проявить неуважение, но тень росла, тянулась к подолу моих одежд; но и пятиться к дверям было бы неуважительно! Несмотря на жару, меня бросало в озноб от волнения. Но госпожа лекарь сочла, что волнение имеет иное основание. — Напомню: стоит тебе подписать контракт, и уже не сможешь покинуть должность. Не увидишь родное поместье по меньшей мере пять лет, за дворцовые ворота будешь ходить в сопровождении, а письма родне будет проверять цензорат. Обратил ли ты на это достаточное внимание? — Условия полностью устраивают этого Циньци, — ответил я. Трудно представить, кто захочет видеться с моими родными без сопровождения; а к провинции я не питал особой любви. — Работа будет тяжелая, сбивающая с толку, не всегда связанная с медициной, да еще и с тяжелейшей ответственностью. Зато всего один пациент, и его нрав тоже можно назвать мягким. Легко было догадаться, кто это — хотя было трудно поверить, что мне оказана такая честь; я убеждал себя, что госпожа имеет в виду практику среди дворцовых умельцев. Ведь и там достаточно хрупких здоровьем людей? — Третий господин тебя не обидит, — развеяла наивные надежды госпожа лекарь, когда ставила печати и выводила подписи на контракте придворной службы. Она не подозревала, какие лицемерные это были слова. Господину-виверне я отрекомендовался в тот же день: рассыпался в заверениях уважения, перечислил заслуги и очертил надежды. Он терпеливо выслушал мою неровную речь, долгие паузы поиска слов, смехотворные оговорки. — Если под моим покровительством вы доведете до ума свои начатые при Железном Милосердии задумки, я буду более чем польщен. Ваши лекарства смогут принести утешение не только во дворец, но и за его пределы, — ответил он тогда без тени улыбки. Когда он это говорил, странное чувство покоя снизошло на меня: казалось, будто любящей рукой из смятенного сердца достают занозу. Голос его что тогда, что сейчас завораживает: негромкий, убаюкивающий, едва-едва тронутый усталостью, подобный шелесту листвы на слабом ветру. — Я буду ждать от вас добрых вестей, молодой ученик. Следующие несколько дней будете свободно сопровождать меня и задавать вопросы… а я придумаю, какие обязанности вам больше подойдут. Позже я узнал, что многим придворным прохладная вежливость господина-виверны кажется милостью, едва ли не благоволением. Увы, впечатление это ложно и навеяно хорошо поставленным голосом. Благоволение господина третьего весьма избирательно — и не коснулось меня. Ведь с того дня я лишился имени. Не было больше никакого придворного Циньци, не было постигшего каноны ученого, не было молодого Хугуан — обращение ко мне было только «многообещающий ученик», «младший лекарь», и даже «юноша». В хорошем настроении ко мне могли обратиться Сяошэн — в честь оперных персонажей второго плана, порывистых молодых людей с высокими, взволнованными, ломаными голосами. Знал ли он, из какой семьи я происхожу, или это легкомысленное прозвище — лишь дань увлечению театром его любовника, первого секретаря Цветка Закона? Я никогда не найду в себе смелости спросить об этом, как и возразить — и вот странным образом ненавистное обращение вышло за пределы мраморных покоев; даже госпожа-лекарь теперь обращалась ко мне: Сяошэн, милый мальчик. Вместе с именем исчез будто и я. Голос стал совсем тих, шаги неслышны, даже шорох ткани незаметен; моё появление в покоях не привлекало внимания ни болезненного хозяина, ни частых посетителей: секретаря Хоудзы, госпожи-наследницы, отца-виверны, и даже внимательного ко всякому звуку господина четвертого. Я входил, оставлял на положенном месте снадобья, совершал необходимые манипуляции, повинуясь молчаливым жестам подносил книги и заколки, и едва ли по мне скользнул хоть один заинтересованный взгляд! Четыре глупые слуги-синички — и те удостаиваются крупиц высочайшего внимания… Из-за этой незаметности, испытав немало смущения, я и узнал искреннее имя первого секретаря Хоудзы. Это вышло совсем неожиданно, и моей вины в том нет! Напротив, я хотел бы забыть вид его смятого ворота, тонкие пальцы на по-монашески обритом затылке и невыразимо сладостный шепот господина третьего: «Дайань, разве ты сам не говорил, что нетерпение никого не красит? А теперь посмотри на себя» И до сих пор, как приду не ко времени, горячий стыд заливает жаром лицо и шею, и неуместное возбуждение еще долго невозможно подавить усилием воли. Откуда оно берется в моем сухом и бесплодном теле? Ведь не питаю к господину третьему излишних чувств, и знаю о нем те неприглядные детали, которые вернейшим способом убьют любое весеннее настроение — и все же, и все же… видимо, когда наблюдаешь за чужим горячим чувством, оно неминуемо касается и тебя. От более сильного смущения спасает лишь то, что у господина третьего нет имени кроме того, что всем известно; нет ни искреннего, ни храмового, ни чиновничьего и никакого иного, которыми так разнообразен человеческий век в Беловодье. Имена правящей семьи не исполнены того же смысла, что искренние, и берут их по древней уставной книге; подробности мне неизвестны. Считается, будто так нельзя их проклясть. Но это, должно быть, предрассудки: разве были надежные проклятия до того, как восемь ведьм создали науку о волшебстве? И теперь это имя, Дайань, всплывает в мыслях каждый раз, стоит мне увидеть первого секретаря — а это едва ли не каждый день! И каждый раз тушуюсь и краснею, будто ношу злой умысел. Хотя в чем я виновен? Значение этого имени неизвестно, как и знаки для письма. По звучанию можно предположить, что Дайань — это «великий холод», но в равной степени может быть «спокойствие и смелость». Но как относится к чиновнику Хоудзы холод, если волшебство его связано с огнем? Лишь тем, что дворцовое имя связано с зимней бегонией? Глупости. И спокойствие его лишь видимое — этот человек весьма скор на раздражение, гнев и расправу… словом, я не могу навредить ему! *** Молодой лекарь, существо нервное и мнительное, с каждым днем бледнел и трясся все сильнее. Признаться, Хайтану он больше нравился молчаливым привидением. Хороший паренек, и лекарства с выдумкой делает, и глаза не мозолит — а вот, решил обзавестись вторым изъяном. Как будто ему не хватало первого: этих усиков-щеточек над верхней губой, из-за которых на юное лицо не хотелось взглянуть второй раз. Если он хотел выглядеть старше, то стратегию выбрал провальную. Четвертый господин Авель, чуткий к чужим настроениям, заметил долгое расстройство и попытался исправить ситуацию. Снизошел принести мальчику целую охапку луговой орхидеи — вероятно, это значило «сварить успокоительное и прекратить тревожиться». Действие вышло обратное, и маленький лекарь впал в тихую истерику — выронил свежие цветы, упал на колени, вцепился пальцами в пучок на затылке, а в глазах слезы крупные, чистые, как драгоценный жемчуг. Говорить ничего не говорил, даже не всхлипывал — видимо, сдавило горло. Сострадательный господин четвертый попытался его утешить, но какое там! Трудно представить, как Сяошэна должно успокоить осознание, что младший из сыновей-виверн видит его потерявшим лицо. Хайтан счел за лучшее оборвать неловкую сцену — обойти младшего из виверн, подхватить аптекаря под локоть и неторопливо, с пониманием к чужому горю и ватным ногам, но настойчиво провести в кабинет госпожи лекаря. Втолкнул в приемную, протащил куда-то в сторону чайного столика, запер снаружи двери и кликнул синичку передать послание: этот ученик столкнулся с трудностями, будет уместно принять меры. Так бывает со всеми новенькими придворными — заключение в двух дворцах не так красиво и приятно, как выглядит в бойких романах. Все однажды привыкают, но первые месяцы даются тяжело. Хайтан проходил через это, и еще много кто пройдет.