Заботы аптекаря

Вот как начинается первый акт пьесы «Мечты журавля не понять воробьям»: семья Мао ожидает праздничный паланкин из столичного города, чтобы отправить любимого сына на дворцовую должность. Все родственники, знакомые и слуги стоят на террасе в праздничных одеждах и украшениях, а прекрасней всех молодой придворный: в его волосах корона драгоценных цветов, на плечах небесная парча, а на трогательно юном лице жемчужная пудра и яркий кармин. Пока все домашние громко обсуждают события предыдущих лет и поздравляют друг друга, виновник торжества молчит, его взгляд туманен, а улыбка печальна. В углу сцены появляется долгожданный вестник перемен, паланкин о шестерых носильщиках с фигурками небожителей на крыше; молодой господин Мао делает шаг из родного дома навстречу будущему… Далее от всех актёров требуются внушительные навыки, потому что персонаж должен упасть замертво, и сделать это надо красиво и медленно, чтобы даже самый дальний зритель понял, что случилось непоправимое. Рукава должны красиво разлететься, корона из цветов — упасть с трогательным пустым звоном, красная тушь — потечь кровавыми слезами, всем радостным голосам надлежит умолкнуть одновременно на вдохе. Тишина должна быть звонкой и оглушительной, чтобы было страшно нарушить. С моей работой и пьес смотреть не надо. Именно такую тишину я с ужасом ожидаю, когда господин-виверна пытается ходить без помощи людей, и боюсь увидеть прочие атрибуты: выпавшие заколки, мертвенную бледность лица, застывший взгляд. Но господин-виверна не разделяет мои страхи: упрямо цепляется за руку Красавицы, и механическая кукла послушно ковыляет, куда скажут; её фарфоровое лицо безмятежно, нижние руки давно и непоправимо сломаны, вытянуты по швам, верхние сложены в молитвенный жест. Она едва ли чувствует вес своего хозяина, и иногда забывает, что он ещё здесь, и следует приказу слишком поспешно; а иногда становится слишком заботливой, заповедь «не навреди» перевешивает прямой приказ — и тогда кукла не даёт хрупкому человеку упасть, берет в свои железные руки, собирается нести до места назначения. И как ей объяснить, что человек хочет идти сам, даже если это причиняет боль? Тяжело смотреть, сколько сил это отнимает у моего царственного пациента, и как не похож он на свой повседневный, тщательно выстроенный образ. Каждый шаг дается ему несправедливо огромной ценой, и приказы кукле он говорит свистящим, придушенным голосом, какой здоровый человек получит после долгого бега или переноски тяжестей. — Этому аптекарю кажется, что стоит прекратить, — говорю я, голос предательски тонкий. — Лучше будет ещё раз повторить вечером, чем сейчас нагружать сердце. Мое сердце трепещет в ожидании обвинений: ведь я обещал, что это подобие тренировки продлится до полуденного звона колокола. Но это время все не наступает, а чем сильнее нагрузка, тем больнее последствия. И на счастье, ко мне прислушиваются. Красавица усаживает господина в ивовое кресло, а я как будто ухожу за отваром, даю совсем немного времени вернуть дыхание и охладить раскрасневшееся лицо. *** Я Циньци Хугуан, придворный аптекарь. На должности меньше года; мой предшественник покинул пост после того, как вызвал неудовольствие цензората. Без лишней скромности могу сказать, что господину-виверне повезло, что на эту должность взяли меня, пусть даже и обедневшего выскочку из провинции; как оказалась, столичная аптекарская наука несказанно беднее и консервативнее, чем та, к которой я привык с детства. Подумать только, во дворцах было не принято делать сладости и лепешки! Верили в целебную силу эссенций! Вместо сезонных трав и плодов использовали засушенные диковинки времен судоходного океана! Поразительно, как господин-виверна с его привередливостью в еде так долго терпел предыдущего аптекаря. Хотя и трудно сказать, как относится ко мне господин-виверна. Он постоянно забывает мое с трудом полученное имя, но уважает дом Хугуан, и бывает приятно до слез, когда в его речи проскальзывают цитаты из наших пьес. Никогда не задерживается взглядом на мне, как бы цветасто я не выглядел, но хвалит за легкомысленные пустяки вроде фигурно нарезанных пилюль или за лекарство в стеклянной пиале с засушенным цветком на донышке. По дворцовой традиции присылает мне утренние подарки на каждую новую луну в знак расположения, но в них ничего личного: шелковые отрезы приглушенных цветов, нефритовые фигурки и изящные подвески. Как отношусь я к царственному пациенту? Тоже трудно сказать… меня раздражает каждая черта его характера, каждая его фраза, всё это сложное построение из легкомыслия, наивной надежды и холодного расчёта, все эти отсылки к древним текстам и сутрам Цветка Закона. Иногда наслушаешься размышлений и разговоров и потом голова гудит всю ночь. И всё же, каждую его боль воспринимаю как свою, и не пожалею усилий, чтобы отогнать её. Мне даже не нужна похвала: просто пускай разливается своими бесконечными размышлениями о красоте и справедливости целый день, и ни разу не потеряет дыхания, не закашляется и не замолчит на половине слова от подступившего головокружения. Потому мои дни заполнены преимущественно составлением снадобий: я могу провести ночь без сна, не давая закипеть будущему отвару или придирчиво перемалывая порошки до идеальной консистенции. Занимаюсь я преимущественно обезболивающими, снадобьями для сердца и дыхания, а еще пластырями и мазями. Хотя всячески противостою бессоннице господина-виверны, свою не трогаю; она не кажется такой уж большой проблемой. Мое положение в иерархии Мраморных покоев довольно противоречивое. Да, в строгой системе должностей, знатности и заслуг третий сын правящей семьи всегда будет стоять выше меня; даже если на него нападает упрямство, раздражение, болезненная слабость или вызванная болевым синдромом капризность, все равно его приказы будут считаться абсолютными. На самом деле… все довольно запутанно. Иногда меня гоняют, как простейшего служку. Иногда я с явным ужасом прошу выполнять мои рекомендации… и господин даже… покоряется мне? Признаёт мою правоту? О нет, это невыносимо даже облечь в слова. Давайте о другом. Кхм. Так вот, моя работа. Когда я получил приглашение во дворцы, то мало что знал о болезни третьего господина, и не собирался узнавать. Общеизвестно было, что с ним случилось на улице Двух Клёнов — да что с ним одним, в том обвале пострадали многие: и стража, и жители… Всю главную дорогу перечеркнула трещина, земля разошлась в стороны, и в мгновение в разломе оказались все сразу вперемешку: дома, деревья, оба клёна, люди и повозки. Не успело солнце на небе сдвинуться хоть немного, а разлом сошёлся обратно, как закрытая книга, и превратился в братскую могилу. Удалось спасти лишь тех, кто был ближе к поверхности — и то, среди мертвых тел попадались почти неповрежденные, но с искаженным лицом и разорванным сердцем; вот какой ужас испытывают люди в ограниченном пространстве. Принято думать, что третий господин сломал ноги без возможности восстановления. Иногда я слышал вариант со сломанной спиной и параличом ниже пояса. Задумываться об этом не вполне уместно, и я не задумывался. В действительности ноги были не самой большой проблемой. Да, сложные переломы, поврежденные сухожилия, разорванные мышцы — это серьезно, необратимо даже, но с ресурсами правящей семьи все это можно было исправить, рано или поздно, с волшебством или без. Я слышал пересуды: было время, когда господин Лазарь мог ходить с тростью — недолго и медленно, и с кратковременными последствиями, но ему не приходилось опираться на кого-то кроме себя. Так я узнал, что обвал на улице Двух Клёнов не был единственной встречей господина-виверны со смертью. Вскоре после этого его нашла сухотка, научное название fèiyán — тяжёлая быстротекущая болезнь, верная спутница всех катастроф. В обычное время она редко приводит к смерти, но стоит нарушить привычное течение жизни, стоит убрать доступ города к свежей воде, к тёплому очагу, к неиспорченной еде и чистым улицам, и тогда она становится ненасытным чудовищем: приходит к бедным и богатым, молодым и старым, и заставляет всех сгорать — от ее касания кипит кровь, чернеют легкие, а сердце покрывается болезненными узлами, будто ожогами. Чёрный год оказался удачным для сухотки, ведь тогда ей представилась возможность не только забрать множество простых и знатных жизней, но и поразить виверново сердце. Это мог быть славный трофей в ее коллекции. Однако мой господин выжил. Это сложно укладывается в голове: болезни удалось остановить сердце на долгие часы, но смерть не пришла. И вот он, живой господин-виверна, десять лет спустя, каждый день невыносимо близко, на расстоянии нескольких шагов. Сейчас я выйду с подносом, и услышу шутливые жалобы, будто я желаю ему смерти от выплаканных слез, будто лекарство мое слишком соленое. Как будто и без лекарства господин-виверна не льет слезы по поводу и без повода! Лучше бы изволил беречь дыхание, чем опять называл меня Сяошеном! Кхм. Словом, ныне все мои поиски и надежды связаны одной темой: возможно ли исправить тот порок сердца, который на всю жизнь остается у переболевших сухоткой. Было бы намного тяжелее найти ответ, не стань я придворным: всё же выживших довольно мало, и мало кто расскажет о своем опыте. До сих пор живы предрассудки против тех, кто каждый день сражается с болезнью: считается, что они «несут печальную судьбу», и ей можно заразиться даже спустя годы. Глупости, но они сильны и среди знати, и среди народа, и даже среди правящей семьи. Я не имею права говорить, кто из виверн разделяет опасное предубеждение, но это трудно не заметить… вы и сами поймёте, если судьба столкнет вас. А мне стоит заняться своими обязанностями. Может, мои мечты такие же несбыточные, как у господина-виверны, но я бы хотел выкроить больше свободного времени, чтобы ими заняться.