Заботы аптекаря

Я Циньци Хугуан, один из придворных аптекарей. Хотя в соглашении об обязанностях явно прописано, что я составляю снадобья для одного только третьего кровного принца Лазаря, это безжалостное преуменьшение. Под моим надзором негласно находятся все, кого я сочту достойным помощи — и уж поверьте, мое глупое сострадательное сердце скорее добавляет забот, чем умножает спокойствие в этой причудливой резиденции. Хотя сам господин Лазарь не жалует этот древний, несоразмерный и грубый обличьем дворец, сам я рад, что царственные родители не дают ему жить в Бумажном дворце — ведь тот открыт всем ветрам, вторжениями, пожарам и наводнениям. Хотя сады за высокими стенами благоухают в тишине в прохладе, хотя павильоны в духе сгинувшей Великой Цин пленяют глаз, но долго жить там — это бесконечно противостоять сырости, холоду, плесени, страже и совершенно человеконенавистническим дверям. То ли дело Мраморный дворец, с его тёплыми стенами, подъемными механизмами, горячим источником у основания. Он огромен и полон света, и его не волнуют землетрясения: за окнами может волноваться озеро, с деревьев могут лететь ветки и листья, с гор могут сходить оползни и лавины, а в моей комнате даже круглая пиала на бочок не перекатится. И надо сказать, мои покои не уступают виверновым! Мне позволили занять две жилых комнаты, и еще одну занять для мастерской с кладовой, и еще одну для зимнего сада. В этих комнатах я и заперт большую часть времени: мне известны все возможные неприятности, и еще веду список неожиданных. Все неожиданности приносит один человек: четвертый господин Авель, бессловесная нелюдимая ведьма. Из-за множества душевных недугов, из-за невозможности произнести простейший приказ он не может иметь собственную свиту, и уместно говорить, что в бытовых делах полностью зависит от воли старшего брата. Я слышал, будто ему по-прежнему принадлежат некоторые строения Бумажного дворца; но они пусты и заброшены, и потому здесь ему выделены комнаты. Я не имею никакого представления, чем он занимается за пределами мраморных покоев, и приносит ли правящей семье пользу или вред; иногда он появляется и исчезает, не привлекая взгляда. Бывает, он появляется на моем пороге в синяках и царапинах, одежда в черной океанской воде, в волосах комья земли и палые листья — о, тогда его глаза полны такой печалью, таким ужасом, что никакому актёру на сцене не добиться такого эффекта. Иногда я украдкой смотрю на него и по привычке думаю, как бы перенести это выражение на сценический грим… и каждый раз прихожу к выводу, что такое лицо невозможно воспроизвести в краске, надо делать маску. Бледным, несоразмерным лицом и пушистыми волосами он подобен матери-виверне, но отталкивает в его внешности другое: застывшие, неподвижные глаза, до белизны напряженные костяшки пальцев, привычка царапать лицо под глазами… что бы ни произошло с ним в прошлом, призрак тех событий незримо касается всех, кому не посчастливилось столкнуться с четвертым господином. По счастью, господин Лазарь с легкостью понимает путаные жесты и птичьи трели младшего брата, и под ненавязчивой опекой младший из виверн иногда знает минуты, даже часы душевного покоя. Что до меня, младшему господину я только рад: очень интересно наблюдать, как могут быть похожи и не похожи единокровные братья. Мне, единственному ребенку в семье, это неведомо. А кроме господина Авеля есть еще и секретарь Хоудзы! Даже находиться на отдалении от него мне в тягость. Еще до знакомства я чувствовал к нему сильное отвращение — увы, на меня повлияли слухи о выскочке-простолюдине, о том, как вивернов покровитель Цветка Закона пригрел бродячего пса, и как сердечно! Но и после личного знакомства мое мнение не изменилось: это холодный, расчетливый и гордый человек, и терпят его во дворцах исключительно из-за нежелания навредить господину Лазарю. Привязанность проросла в больном сердце, как полынь у корней орхидеи: нельзя вырвать, не причинив боли. На мое счастье, секретарь Хоудзы тоже весьма примечателен. В его жилах течет пламенная кровь, загадочный дар, совершенное оружие против зловредных проклятий; с ней этот человек мог бы занять высокий чин в страже, и это принесло бы ему куда больше уважения. Нынче у меня есть бесценная возможность наблюдать, что происходит с человеком, который идет против судьбы, кто не использует собственные таланты… Кто мог бы знать, что пламенная кровь то и дело восстает против своего носителя, и в такие минуты господин Хайтан сам не свой. Где хвалёная холодность, где контроль, где расчет? В минуты отчаяния его голос подобен треску сухого дерева в очаге, он вдыхает воздух и выдыхает дым, кожа трескается и осыпается золой, а слёзы оставляют длинные ожоги — они тягучи и горячи как смола. И какое-то время он ухитрялся скрывать это! Какое счастье, что он слушается мягких приказов моего господина, и послушно принимает холодный настой, если его подают возлюбленные руки; при всей моей любви к облегчению боли, я бы не осмелился настаивать, когда секретарь в таком непредсказуемом состоянии. А кроме этих двоих есть ещё четыре безмозглые слуги-синички, под десяток слуг-помощников, посыльных, кухарок, швей и садовников… эти, по счастью, мало страдают от душевных переживаний: их мучает только тяжесть расставания с родными, безответная нежность или ответственность за свою работу — а тут никакие снадобья не помогут, это всё обычные испытания на человеческом веку. А для болезней, присущих их работе — вся эта боль в суставах, и раздражения от красителя и мыльной воды, и кашель от пыли, и ожоги от очага — для каждой раны я уже сварил лекарство.