В туалете одного клуба

      Юра, вообще-то, любит Аню и никогда не упустит возможности улыбнуться ей, коснуться нежной кожи на ладонях или обнять, вдохнув знакомый и любимый запах чего-то ненавязчиво сладкого. Он знал каждую интонацию ее голоса, каждую родинку на плечах, лице и руках, каждый непослушный локон, который не получалось вплести в хвост. Он любил ее всю, с головы до ног, и не важно, находится в ее руке гаечный ключ или букет ромашек. Он любил ее любую, злую, грустную, но особенно любил ее смех. Звонкий и заливистый, она никогда не сдерживала его и смеялась от души, иногда топая ножками по полу. Всегда такая яркая, открытая, энергичная. Юра любил ее всю, всегда и везде. Любил. Сейчас он все чаще ловил себя на мысли, что начинает сомневаться в искренности своих чувств. Раньше его сердце горело от одного воспоминания ее имени. Сейчас же собственная любовь ощущается скорее как что-то привычное, записанное кем-то в настройках по умолчанию.       Юра не любит парней. Он смотрит на то, с каким обожанием и трепетом Саша смотрит на Москву, с какой нежностью и восторгом Миша обнимает Питер, как они счастливы и даже показывают свои отношения, пусть и не сосутся на публику. Он, вообще-то, в глубине души рад за Сашу и готов дать столице по лицу, если тот обидит культурную столицу, потому что Саша, вообще-то, их с Костей общий хороший друг. Но все равно не понимает, как парень может любить парня. До того, как он увидел Сашу и Мишу вместе, Юра думал, что никакой любви быть в однополых парах не может, только желание утолить похоть. И в этом, вообще-то, была логика. Сейчас же он не понимал вообще ничего, но знает только то, что геев он терпеть не может. Против природы это все, да и вообще, неправильно как-то.       Юра не понимает, что с ним происходит в присутствии Кости. Он от Ани отличается ну абсолютно всем. Он пахнет землей и сеном, что, в принципе, Юре нравится. Его эмоции невозможно угадать по голосу, только по блеску в глазах, и то только в том случае, если хорошо его знать. Костя вообще свои эмоции предпочитал держать при себе, лишь изредка улыбался во время приступов особо хорошего настроения или хмурил брови, что означало крайнюю степень злости или недовольства. Боли или слез Юра в этих глазах не видел, наверное, никогда, но точно знал, что не раз Косте было больно и плохо. Но ни чем, кроме похлопывания по плечу помочь не мог, за что, вообще-то, винил себя. Лишь единожды Юра слышал Костин смех, да и не смех даже, а сдержанное хихиканье. Немного хрипловатое, но мягкое, что и самому улыбнуться вдруг захотелось.        Только раз он видел Костю в ярости, с горящими пугающим алым цветом глазами, еще в девяностых. Черт возьми, как же страшно ему тогда было. Не за себя, а за Костю. Уралов не кричал и не лез драться, лишь смотрел своими алыми глазами, сквозя обжигающе ледяной яростью, и это было в разы хуже.       Юра лишь однажды видел Костю в отчаянии, когда тот пришел к нему через пару лет после того происшествия.       Зима тогда была холодной, Челябинск даже у себя дома ходил в теплом свитере и ластился к батарее, когда курил у окна. В один из вот таких холодных дней погода совсем разбушевалась, а возможно, это Юра прибывал в особо плохом настроении. В любом случае, за окном резкий холодный ветер разносил по улице крупные хлопья снега, и даже в разгар дня на улице не было никого. Поэтому он и удивился, увидев чью-то фигуру под окном, и не сразу заметил двухцветные волосы, на которых оседал снег. Костя стоял спиной к окну, кутаясь в какую-то легкую куртку, именуемую зимней, и смотрел куда-то под ноги, не двигаясь. Минута, другая, тлеющий фильтр начинал обжигать пальцы и Юра поспешно запихнул его в пепельницу. — Блять! — донесся до слуха хриплый голос, и Юра увидел со своего третьего этажа, как Костя хватает дрожащими руками снежок и, лишь пару секунд полепив, запускает куда-то в засыпанный снегом асфальт — Блять.       Костя закрывает мокрой рукой лицо, а потом проводит по волосам. Светлые и темные пряди сбились, и теперь казалось, будто волосы у него покрашены в четыре секции в разном порядке, но Юра на это внимания не обращал. Он беспомощно сжимал пальцами ручку окна, от чего-то просто тупо не решаясь открыть его и кинуть Косте пару ласковых. Юра отмирает, когда Костя сгибается и бьет себя кулаками по коленям, низко опустив голову. Пальцы вздрагивают, и Юра со скрипом распахивает окно. Оказывается, на улице холоднее, чем ему казалось. Костя вскидывает голову и смотрит на Юру лишь пару секунд, а потом вздрагивает и бегом несется к подъезду. Юра соображает не сразу, захлопывается окно и срывается в коридор, со второй попытки открывая цепочку, едва не вырвав ее с корнем. Когда он открывает дверь, Костя преодолевает последнюю ступеньку и тормозит прямо перед Челябинском. Его лицо такого же красного цвета, как и глаза когда-то, а руки белее снега. Легкая на вид куртка оказалась еще легче на деле, а обычная белая рубашка вряд ли спасала от сурового ветра. Костя дрожал, нет, его трясло так, что дрожал даже дверной косяк, о который он оперся рукой. — Кать, — выдохнул уже привычное, почти родное прозвище Юра, не зная, что вообще может сказать — Я, кажется, рук не чувствую, — просипел ослабевшим голосом Костя и все-таки взглянул на Юру из-под челки. — Блять, — Юра буквально затащил Костю в квартиру, захлопывая за ним дверь — Блять, Костя. Пиздуй в зал, я чайник поставлю, я быстро. И тряпку эту снимай.       Юра метнулся на кухню и быстро зажег конфорку с чайником, после чего беспомощно оперся о столешницу руками в попытках перевести дыхание. Этот взгляд Кости, кажется, навсегда отпечатался на внутренней части век Юры. Потерянный и абсолютно, черт возьми, потухший. Когда-то теплого светлого оттенка карие глаза сейчас казались мертвыми и прозрачными, как стекло пивных бутылок, которое около месяца провалялось в земле. Если бы Юре показали одни глаза, он бы не признал в них Екатеринбург.       Из комнаты донесся скрип дивана, и Юра, наконец, выныривает из своих мыслей и несется в зал, сжимая челюсти. Костя сидит на самом краю дивана, беспомощно зажимает обмороженные руки между колен, но его брюки от холода застыли и совсем не дарят желаемого тепла. Юра, пытаясь выглядеть спокойным, проходит в спальню и хватает с кровати теплый, немного колючий плед и, возвратившись в зал, укутывает в него дрожащего Костю. Тот вздрагивает и замирает, когда Юра садится рядом и просит развернуться, и просьбу выполняет, но не смотрит. — Мог бы и потеплее одеться, раз уж решил приехать, — укоризненно отчитывает Костю Юра и и берет его пальцы в свои, сжимая и растирая. Он смотрит на Костю, пока пытается согреть ледяные до ужаса пальцы дыханием и касаниями. Но Костя все дрожит, не поднимая головы — Костя, это не смешно. Ты мог обморожение схлопотать. Если уже не схлопотал. Эй, придурок, ты меня слышишь? — Прости меня, — доносится до слуха слабый шепот, и Юра замирает, наклонившись к чужим пальцам. Воздух комом застревает в трахее, и Юра закрывает рот, не чувствуя как мажет губами по ледяной коже. Такого слепого отчаяния он еще не слышал никогда и ни от кого, а в голосе Кости оно вообще кажется лезвием, безжалостно режущим сердце — Я ужасный друг, Юр, я не знаю, зачем приехал. Я не должен был приезжать. Ты не хочешь меня видеть, конечно, я бы тоже не хотел. Я столько наговорил тебе. Юра прости, прости, прости меня.       Юре кажется, - он надеется, что кажется, - будто Костя тихо всхлипывает в попытке совладать с эмоциями, пока сам Челябинск пребывает в каком-то ступоре. Он неосознанно сильно стискивает чужие пальцы и прижимает их к своей груди, не думая ни о чем, кроме тихого всхлипа, который ему, блять, теперь уж точно не показался. Костя сжимает замерзшие пальцы, словно сомневаясь в том, что они вообще еще движутся. — Кость, — выдыхает Юра чувствуя, как горло сводит судорогой. Он, блять, не знает, что говорит, но он не может просто проигнорировать эти всхлипы и сбивчивые извинения. Когда он был еще маленьким, когда только подружился с Костей и пытался узнать, как у того получается так легко поддерживать людей, Костя тогда ответил «Не знаю, просто делаю то, что велит сердце».       И Юра намерен сделать то же самое. Он дергается вперед и прижимает Костю к себе, чувствует его дыхание на своей шее и зарывается пальцами в волосы на затылке, словно только это может помочь ему остаться на плаву. Костю трясет, всхлипы становятся чаще и громче, перемешиваясь со сбивчивыми извинениями, и Юру и самого начинает потряхивать. Он закрывает глаза и сильнее прижимает к себе Костю, чувствуя, как отчаянно тот хватается за его свитер на лопатках. Это был первый раз, когда вера Юры в чувства к Ане пошатнулась.       Второй раз произошел, когда Костя, пьяный вусмерть, хватался за Юрины плечи и шептал сбивчивые признания в любви. Так искренне он шептал это «люблю, Юрочка, люблю», что Юрочка просто не имел права не поверить. Костя говорил о том, как достало его это молчание, как он ревнует Юру к Ане, как хочет быть рядом, целовать перед сном и встречать заспанного на кухне с тарелкой яичницы. И Юра, пытаясь дотащить Костю до дивана в его доме, невольно погружался в эти же фантазии и отказывался осознавать, что ему нравится.       А прямо сейчас, сидя в душном клубе, Юра был в шаге от того, чтобы признать свое поражение. Просто смотреть на Аню уже давно не доставляло того кайфа, что раньше, начало забываться расположение родинок на ее плечах и в какую сторону закручены те самые непослушные локоны. Их заменили картинки еле заметного румянца на внешне невозмутимом лице Екатеринбурга и то, как глупо он моргает своими глазами, если Юра делает или говорит что-то неоднозначное. Как ребенок, честное слово. Юра ложится на сложенные на столе руки и откровенно любуется на Костю, который лопочет что-то, кажется, Ане. По его лицу скользит фиолетовый свет ламп, словно танцуя, и только его светлые глаза остаются такими же мягкими. Иногда Костя спотыкается о взгляд Юры и, задумавшись над чем-то лишь на пару секунд, поспешно отводит снова. Вздрагивает, когда Юра касается своей коленкой его, не просто толкая, а прижимаясь бедром к бедру. Без пошлого контекста, но с желанием быть рядом и чувствовать чужое тепло. — Пошли покурим, — спокойно говорит Юра после того, как Саша с Камалией в панике выбегают из клуба, зная, что Костя прочитает выученную наизусть фразу по губам.       Юра встает на ноги и выходит из-за стола, предупреждая Красноярск, который лишь отмахивается, снова пошло флиртуя с Новосибирском. А тот и не особо сопротивляется. Юра усмехается, проходя к выходу. Компашка гомосеков. Хотя, он может идентифицировал себя, как бисексуала, потому что его в равной степени возбуждает как Анино декольте, так и воспроизведение в голове тихих стонов Кости. Довелось ему однажды их послушать, и он от одного звука едва не кончил. И, видимо, спустя пару веков безответной любви (читай: пару десятков) он наконец готов принять в себе эти «неправильные» чувства. Сейчас Юра догадывается, что они, вообще-то, были всегда. Медленно зарождались, теплились в груди и набирали силу, чтобы в один день показать себя и у Юры бы уже не было выбора, принимать их или нет.       Юра выходит на улицу и не успевает даже поежиться от ветра, задувающего под футболку, как на плечи приземляется Костина ветровка приятного болотного оттенка. Она греет, безусловно, и не только тело, заставляя губы, между которых уже зажата сигарета, растянуться в улыбке. Он молча заходит за угол здания, когда мимо них проносится разъяренная Казань, таща за собой побледневшего Вэйно. К слову, Юре он тоже не нравился. — Вмазал все-таки? — усмехается Юра и поправляет чужую ветровку на плечах — Не успел, — спокойно отвечает Костя, не отрывая глаз от асфальта — Но напугал знатно. — О, вон, милуются, — Юра кивком головы указывает на Сашу и Мишу, которые охотно тянутся в объятия друг друга. Ему бы сейчас тоже ткнуться носом в широкое плечо, обхватив руками торс, и почувствовать неуверенные прикосновения на лопатках — Может, все-таки между двумя парнями могут быть действительно счастливые отношения.       И смотрит на Костю, который опять опускает взгляд и ковыряет носком ботинка асфальт, еле заметно пожимая плечами. Такой маленький и наивный, убивающий людей в двадцатом веке мальчик. Юра улыбается, делая очередную затяжку, и просовывает руки в свободные для него рукава, согреваясь. — Слышь, Костян, — зовет он, и Костя наконец поднимает голову — Я выпил, но не опьянел. Соображаю, что делаю. — Ты это к чему? — хмурится Костя, и Юра щелчком отправляет бычок куда-то в сторону.       Губы у Кости немного шершавые, но довольно мягкие и податливые. Послушно приоткрывается, стоит чуть нажать на нижнюю языком. Юра чувствует на них привкус алкоголя и барбарисок, которые Костя обожал. Чувствует, как неуверенно теплая ладонь ложится на тыльную сторону его шеи, и запускает пальцы в мягкие волосы на затылке. Удивительно, но этот медленный трепетный темп ему нравится до дрожи в коленях, и он прижимается к Косте всем телом, чувствуя, как тот поддерживает его за талию.       К слову, Костя первый углубляет поцелуй, пусть и немного неуверенно. Проводит языком по кромке Юриных зубов, и тот усмехается, вновь переводя на себя всю инициативу. Сильнее сжимает чужие волосы и, заставляя Костю прижаться ближе, сам разворачивается спиной к стене. Костя намек понимает, предплечьем опирается о стену рядом с головой Юры, а вторую руку запускает под футболку, горячими пальцами поглаживая позвоночник.       Юра открывает глаза, не отрываясь от поцелуя, когда слышит тихие шаги, и видит, как Саша тянет Мишу мимо них, шикая, чтобы не шумел. Поняв, что его заметили, Москва лишь подмигнул Юре, показывая большой палец, и Юра ответил тем же, после чего сразу растворился в поцелуе вновь. — И что это значит? — Костя разрывает поцелуй и тяжело дышит прямо Юре в губы, заставляя того неосознанно тянуться вперед — Либо я просто хочу потрахаться, либо хочу признаться тебе в любви и потрахаться. Какой вариант больше нравится? — Второй, — с улыбкой выдыхает Костя — Тогда второй, — Юра вновь тычется в мягкие губы в детском поцелуе и выныривает из-под руки Кости, тут же хватая его за рукав рубашки — В любви я признался, осталось потрахаться. Пошли.       Костя послушно шагает за Юрой, иногда спотыкаясь, пока его нагло не заталкивают в кабинку туалета. Музыка тут звучит приглушенно, будто сквозь вату, а выбитая лампочка создает необходимый полумрак. Костя усмехается и прижимает Юру к запертой дверце кабинки, сбрасывая собственную ветровку с худых плеч прямо на пол. Рука опять ныряет под свободную черную футболку, пальцы касаются позвоночника, ребер, груди. Вторая рука путешествует от волос ко лбу, палец прочерчивает дорожку до подбородка и останавливается на шее, сжимая лишь совсем немного. Знает ведь, козел, что нужно Юре для того, чтобы перед глазами звездочки запрыгали. Юра, к слову, в стороне не остается. Толкает Костю в грудь, заставляя усесться на унитаз и едва успевает закрыть крышку. Сам садится сверху достаточно уверенно для бывшего гомофоба, тянет Костю за волосы и улыбается, слыша недовольное шипение.       Оставлять на шее Кости засосы и сильно прикусывать – это для Юры самое любимое хобби с этого момента. Видеть, как наливаются красным пятна на коже, слышать резкие сдавленные вздохи над ухом и чувствовать, как чужие пальцы сильнее сжимают бедра. Безусловно, им еще нужно попрактиковаться, чтобы найти эрогенные зоны друг друга. Вернее, Юре придется, потому что напиваясь он едва не карту на себе рисует и пишет еще списочек своих фетишей, а у Кости память хорошая. Помнит, что Юре нравится, когда чуть сжимают горло и гораздо сильнее сжимают внутреннюю сторону бедра, когда резко прижимают к стене, выбивая из легких воздух. А Юра знает только одно: Костя тихо стонет, когда Юра кончиком языка ведет дорожку по горлу, очерчивая дрожащий кадык, а потом прикусывает бьющуюся артерию под тонкой кожей.       Но, видимо, практики понадобится не так много. Юра, наконец справившись с пуговицами рубашки, неосознанно царапает короткими ногтями живот чуть ниже пупка, и Костю едва не подбрасывает. Он затыкает рот рукой и глупо хлопает глазами, видимо, и сам не ожидая от себя такой реакции. — Так вот оно где, — усмехается Юра и повторяет действие, но медленнее и увереннее, и Костю всего начинает потряхивать. Он запрокидывает голову, прикусывая большой палец.       Юра пользуется этим и, продолжая ласкать неожиданно чувствительную кожу внизу живота, с силой прикусывает выступающую ключицу — Блять, — тихо стонет Костя и вдруг что-то щелкает в его голове.       Вообще-то, это Юра привык удивлять в постели, а сам это чувство уже забыл. Когда Костя столкнул его с себя и снова впечатал в стенку, Юра не сильно удивился. А вот когда Костя опустился на колени, дрожащими пальцами пытаясь расстегнуть замысловатую пряжку ремня, Юра удивился. Уперся ладонями в стену позади и широко распахнул глаза, смотря на то, как Костя рывком спускает с него штаны вместе с нижним бельем. Черт возьми, кажется, если бы Костя не сжал его член у основания, Юра бы кончил от одного этого горящего взгляда снизу-вверх.       Но Костя не перестает удивлять. Нарочито медленно ведет языком по всей длине, обводит головку и нажимает на нее шершавой частью, руками упершись в бедра. Юра едва не всхлипывает, когда Костя прекращает, а потом с губ все-таки срывается стон, когда он чувствует дорожку поцелуев на внутренней стороне бедра. Поцелуи сменяются засосами и покусываниями, и Юра беспомощно царапает фанерную дверцу кабинки, перемешивая тяжелое дыхание с чем-то, напоминающим всхлипы.       Когда Костя возвращается к члену, обхватывая губами головку, Юра выдыхает как-то особенно резко и громко, и все-таки кладет одну руку на голову Косте. Тот одобрительно выдыхает и принимает немного глубже, втягивая щеки, и Юра сжимает пальцы в чужих волосах. Дыхание и сердечный ритм сбились уже давно, а с экологией в Челябинске плохо, поэтому Юра начинает хватать ртом воздух, иногда выпуская из легких тихие хрипы. — Все хорошо? —Костя отстраняется, смотрит на Юру снизу-вверх, и тот делает ошибку, когда опускает взгляд — Юра.       Голос у Кости хриплый, будто после сна, а щеки ярко горят даже в полумраке туалета. Дыхание сбито, и Костя тяжело дышит через рот, немного пошло приоткрыв влажные губы. Его пальцы невесомо поглаживают бедра Юры, иногда проводя по коже короткими ногтями. А Юрина рука все еще лежит на его макушке, будто собирается хвалить маленького ребенка.       Костя тоже смотрит. Юра красивый. Раскрасневшийся, и без того никогда не уложенные волосы сейчас погрузились в абсолютный хаос, на лбу выступила испарина. А потемневшие до глубокого черного цвета глаза горят так ярко, что, кажется, способны устроить пожар в самом центре Екатеринбурга. На бедрах наливаются засосы, но белая шея все еще чиста, и Костя хмурится каким-то своим мыслям, не замечая дискомфорта в коленях. — Блять, Костя, — шипит раздраженно Юра, дергая Костю за волосы — Какого хуя ты остановился?       И Костя, поняв, что Юра не задыхается и не собирается плеваться кровью, позволяет улыбке промелькнуть на губах. А потом заглатывает почти до самого основания, и Юра выгибается в пояснице, выпуская тихий хриплый стон. Косте нравится слушать Юру, Юре нравится чувствовать Костю. Ну разве они не идеальная пара?       Костя вытворяет что-то абсолютно безумное и Юра не хочет знать о том, где город бесов приобрел такие навыки. Может, они у него с рождения от самого Сатаны достались. Тогда Юра просто обязан поблагодарить дьявола за это.       Юра пару раз сам толкается навстречу, чувствуя плотью тихие стоны Кости, но не слыша их, и резко дергает его за волосы, вынуждая отстраниться. Костя шипит и сильнее вцепляется в бедра Юры, но не отстраняется, пока тот кончает, раскрыв рот в немом стоне. Глотает все, а потом встает на ноги и вытирает рот ребром ладони и, черт возьми, от одного осознания произошедшего вкупе с видом Кости, который с небольшим трудом поднялся на ноги, Юра готов пойти на второй заход. — Ты просто блядский, — Юра запнулся, переводя дыхание — Богохульник. — Знаю, — тяжело выдохнул Костя, улыбаясь — Знаю. А ты… ну, подожди меня за столиком с остальными, мне нужно привести себя в порядок.       Юра удивленно вскинул брови. Неужели его хотят кинуть, как школьницу. Да после такого минета он готов привязать Костю к батарее, лишь бы не сбежал. А потом его взгляд ползет вниз, и проблема сразу становится понятной. — Так вот, в какой порядок тебя нужно привести, — ухмыляется Юра в своей обычной манере — Ну как же, я же тебе друг, а друзья должны помогать друг другу. — Друг? — сдавленно сипит Костя и спотыкается на вдохе, когда Юра довольно резко и грубо сжимает его член через ткань брюк — Юра, блять.       Собственное имя, произнесенное в такой интонации, с придыханием, отправляет по телу электрический импульс, который блуждает по венам и заставляет еле заметно дрожать. Юра много раз слышал свое имя в постели, будь то сбивчивый шепот или оглушающе звонкий стон. Но такого не слышал еще никогда и черт, он готов записывать этот звук на диктофон и ставить на мелодию вызова.       Юра уверенно расстегивает пуговицу на брюках и запускает руку под резинку трусов, сжимая пальцами член у основания. Костя пытается дышать ровнее и немного реже. Но как же это, блять, сложно, когда Юра нажимает большим пальцем на головку, размазывая предэякулят по всей длине, насколько это вообще возможно, учитывая сковывающее возможности нижнее белье. — Блять, — шепчет одними губами Костя и тычется лбом в плечо Юры, прикусывая его футболку.       Но Юра лишь усмехается прямо на ухо и приспускает, наконец, трусы. Его рука разгуливает по всей длине, то сжимая пальцы сильнее, то словно невесомо поглаживая, и с каждым таким движением, каждый раз, когда Юра задевает головку, Костя захлебывается в собственном дыхании. — Юра, — на выдохе шепчет он, одной рукой опираясь о стену рядом с Юриной головой, а второй крепко сжимает его талию — Что ты за человек… — Тебе нравится, — шепчет Юра и оставляет поцелуй на мочке Костиного уха, ускоряя темп — Тебе нравится, когда с тобой говорят?       Костя вздрагивает и шумно сглатывает, и Юра осознает, что вот оно. Он замедляет свои движения, слыша, как громко кто-то сопит и хихикает в соседней кабинке, и прижимается губами к Костиному уху. — Мы сейчас не готовы, чтобы нормально потрахаться, да? — начинает Юра тихим шепотом — Ну конечно, сначала совещание, потом этот гадюшник. Но ведь дома есть душ. Мы вернемся домой и я сразу пойду туда, подготовлю себя. А потом ты устанешь ждать и пойдешь ко мне. В душевой кабине было бы удобнее, но какая нам разница. Мы усядемся в горячую воду, и я первый тебя поцелую, а ты немного сожмешь руками мое горло. Потом ты вытянешь ноги, а я неудобно сяду сверху, кусая твою шею и плечи. Ты будешь вести руками по моей спине и ногам, пока я буду вылизывать твою шею поверх воды. Затем ты начнешь меня растягивать, но я ведь готовился, поэтому сам сяду тебе на член. Я буду двигаться медленно, я ведь еще не спал с парнями, ты будешь у меня первым. А ты будешь тихо рычать от нетерпения, а потом схватишь меня за ягодицы и начнешь сам насаживать на свой член, каждый раз ускоряясь и делая это все более жестко. Я буду материть тебя и стонать твое имя, хватаясь то за бортики ванны, то за твои плечи. Ты будешь достаточно грубым, и мне это понравится. — Ты кончишь первым, а я следом за тобой, а потом мы будем целоваться и ты слишком сильно укусишь меня за нижнюю губу, — усмехнулся Костя, и вдруг вздрогнул, будто его тело свело судорогой — Юра.