Прятки

Когда игра заканчивается, король и пешка падают в одну и ту же коробку.       Атмосфера вроде как не мрачная, тут даже слишком красиво, можно сказать. Вообще, Лёше нравился этот дом. Но ещё ему больше всего нравился человек, стоящий впереди, и мельтешил перед глазами светлыми прядями. Вернее, не он мельтешил, это Кореш глаз оторвать не мог. Из-за этого хотелось, чтобы ему их вырвали, но вот только будет больно. Только смотреть больнее, этого никто не оспорит. И стример очень рад, когда слышит посторонний шум, голос Эксайла, что начинает твердить правила, и Алексей точно сейчас прислушается, хотя и помнил их наизусть, просто чтобы переключить своё внимание на совсем другое. Не на Сашу Парадеевича. — Я позвал двенадцать стримеров и не только сыграть со мной в прятки, где победитель будет только один, тот, кого последним я найду. — торжественно начинает говорить Илья. — Прятаться они будут на территории огромного дома. Восемьдесят квадратных метров, десяток комнат и различных локаций. Это будет очень весело.       Илья вышел на балкон с расставленными руками, всплёскивая ими, будто это было объятия, и он, словно мать, зазывал снизу стоящих участников, словно те были детьми. — Приветствую вас, мои дорогие стримеры, меня зовут мистер Твич, — кто-то сзади подкалывает Яцкевича, но он не обращает абсолютно никакого внимания. Или просто делает вид, Лёша не знает, ему не до этого вообще. — И это мой дом страданий. Ваша задача спрятаться, чтобы я вас не нашёл. У вас будет пятнадцать минут времени. Я выйду за территорию дома, и ваша задача спрятаться, чтобы я вас не нашёл. А иначе что? Иначе я вас забаню. — ведущий хмыкнул и чуть приподнял уголок губ. — Несколько правил: вы должны спрятаться там, куда я должен попасть. Когда я вас ловлю, я веду вас в тюрьму, тюрьма находится на кухне. И вы остаётесь там на оставшееся вре-время. — запнулся. — Последний, тот, кто останется, кого я найду последним, ну, точнее, не найду, получит Nintendo Switch.       Люди снизу орут, кричат, хлопают и, когда человек сверху даёт условный знак, начинают расходиться кто куда. Улыбаются в камеру, обсуждают что-то, думают и пытаются не смеяться от предвкушения игры и азарта. А вообще — прятки дело нервное, никогда не знаешь, куда заранее пойдёшь. Но самое страшное — когда тебя находят, это точно.       Внимательный взгляд Кореша снова принялся наблюдать за его другом, что подошёл к ним, вернее, к Жожо и предложил тому помахать в камеру, отчего-то Лёшу не замечая совсем. И это обидно да одновременно так глупо — то, что вообще он обижается. Не его же собственность, так? Почему должен на него смотреть тогда? Хотя морозящее чувство по телу опять проходит, но Кореш не озабочен, нет. Хотя горло жжёт и сжимает, и чувствует он себя инвалидом чёртовым. И снова не может прекратить смотреть на Сашу, не отошёл ещё. И это даёт какую-то мизерную надежду на внимание, но чужая поднятая камера с неособо опрятного лица Алексея движется в сторону Байовл и Генсухи. В этот момент мир начинает по частям ломаться, будто бы кто-то буравит кубики в майнкрафте, но тут же всё складывается обратно, стоит до ушей блогера долететь слишком любимому голосу: — Помашите мне в камеру, это мой видеоблог. И если бы на Лёшу переместил, тот бы обязательно так бы ему замахался, что Парадеевич стал бы самым популярным стримером в мире. Да неважно, вообще бы накрутил, или накрыл бы его мягкие губы своими и… — Иди нахуй! — ревниво и зло кидает Лёша, а затем, когда Александр удивлённо поворачивается к нему, делает вид, будто бы прикалывается с Пешковым. Только, кажется, тот и не особо верит, просто Корешу так кажется. Просто он хочет, чтобы ему так казалось.       Все решают, где спрятаться и сокрушаются насчёт еды, Лёше же плевать абсолютно, он же не ради приставки, игры или хайпа пришёл, всё просто: побыть снова наедине со своим другом, и подольше. Как раньше, когда совместное шоу вечером делали. Сейчас же как-то совсем прекратили даже друг другу звонить, с появлением этой… Каи. Стенку поставил, не прекращая улыбаться. И это так бесит, не лечится, словно маргарин растопили и слили с неизвестной целью. Какая гадость. Сам Саша уже знает пару мест, куда он спрячется, говорит это Серёже, и наводит на него камеру. Спрашивает, есть ли у него план, куда прятаться. Жожо опять придуривается по своему обыкновению, показывая в камеру губу. — Нет, не нашёл. Время пошло, теперь уже можно играть.       Кореш знал, что навязчивым быть плохо, хотя это его частое решение всех проблем, ведь как бы смог увязаться в суперское место вместе с Парадеевичем? На вопросы «можно ли» тот сразу ответил согласием, да, Лёш, конечно можно, они друзья ведь. Хотя по прежнему не смотрел, делая тошно. Сначала они неудачно натыкались по пути на других людей, шутили с ними и обсуждали, что будут с призом делать. Кореш даже посмеялся с Юли. — Ты это, когда он мимо окна проходить будет, свались на него, вот это шоу будет. И Саша тоже шутку оценил, посмеялся даже, но всё также смотрел на кого-то другого. На всех, кроме него. От этого разве не вскипишь, разве не сломаешь от злости зубы? Чёрт, это выше любых сил, это ненормально для человеческого понимания. И когда они проходят мимо Дианыча, заворачивают в теннисный и тут же выходят — стример набирается решимости.       Лёгкое движение, а затем Парадеевич ощутил неприятную боль в макушке, и в ушах застрял шум. Зажмурившись, он боялся даже пошевелиться, но затем понял, что больно ему делать никто не собирался, поэтому то и открыл глаза. И сразу же наткнулся на гневное лицо с нависшими чуть прядями, и на плотно сжатую футболку в чужих пальцах. Казалось, что Лёша сейчас действительно сделает ему что-то. Но тот всего лишь шумно выдохнул и, подергав чуть, отпустил, смотря куда-то влево. Да вообще Александр был искренне рад этому, ведь сейчас действительно мог полностью рассмотреть чужое лицо. Когда Кореш пытался заключать контакт глаза в глаза, ему становилось неуютно. Просто как-то… — Тебе что, стремно смотреть в глаза такому ничтожеству, как я? Что с тобой, блять, вообще случилось? — Эй, да спокойнее ты. Тише. — Саша снова скосил зрачки, не решаясь глядеть вниз. — Успокойся, Кореш… — Что, ну что Кореш? Скажи нормально, и я смогу успокоиться. — блогер яростно покачал головой, не прекращая от волнения бесконечно сглатывать. Его ноги дрожали, колени тряслись, казалось, будто бы его, как наркомана, скоро накроет, и будет он словно повиснувшая на жердочке швабра, что обязательно скоро придёт в негодное пользование. Выглядел глупо, жалко, выглядел никем абсолютно. И от этого слишком уж сильно коробило. Но что поделать? — Не здесь. — всего лишь этим коротким ответом ограничился Саша. Горло стянуло тонкой петлёй, он стал жалок, несчастен в этих тощих, но цепких руках, что и не планировали его отпускать. Кореш склонил свою тёмную голову, отчего волосы закрыли бледное лицо, и тихо начал смеяться так, будто плачет. Выглядело довольно безумно, если знать столь давно чужую личность. Тот ведь никогда не вёл себя так… не строил подобные шоу. Но зачем же прижал его здесь, говорит что-то с этой дикой обидой и яростью в карих и наивных глазах? Добрый, хороший…       Не сегодня и не сейчас, когда вдруг резко хватает за шкирку и тащит на чердак, отпинывая в сторону несчастного Жожо, что никак не может пристроиться, и всё гогочет и гогочет, что Лёше закладывает уши в рвотном позыве. Неимоверно тошнит и блевать тянет, но он его обходит, и не отпускает ни на шаг своего друга, что немного ерепенится и размахивает в стороны, разрывая атмосферу руками. Но бесполезно, и ему остаётся лишь повиноваться вдруг так резко остревенелому другу.       Дверь на чердак закрылась так резко, что в горле запершило. А после к голове прилипла кровь, когда Александр вдруг оказался лицом к потолку и телом на лежащем матрасе, что здесь оказался ну очень кстати. И Кореш не ебет вообще, откуда он там и почему, но ему очень нравится ощущать эту мягкую плоскость обеими ладонями, когда в неё упирается, чтобы наклониться к чужому уху и с жуткой горечью произнести: — Ну давай, скажи, к чему было подобное отношение? Что во мне тебя такого не устраивало, Саш? — прозвучало тихо, но на уровне слуха, только вот у Парадеевича снова повёрнута в сторону голова, дрожащие губы и проблемная кожа на щеках, что противно и трогать. Но Алексей трогает, и ему, честно говоря, нравится, когда от таких мягких ласк чужие скулы румянцем плывут и заливаются. И ресницы нравятся, кои трепещут, потому что его другу боязно и страшно, но он вообще не знает, куда попал, где находится и что с ним сейчас делают. У Кореша пальцы в краске — задел здесь что-то, пока проходил мимо стен, пока тащил человека, что выводит на странные действия, пока пытался договориться с собой. Чердак не достроен, явно новая локация, интересно, через сколько же их найдёт Эксайл? Стример надеется, что нескоро, ведь он из трети не спросил у своего белобрысого друга, что держит дрожащие руки в кулаках, не решаясь ударить. — Что ты, боишься? А мне то как страшно было, когда ты опустился до того, что игнорировал меня. — Лёша прекрасно понимал, что голос звучал нервно, но не мог остановиться, хотел всё выяснить здесь и сейчас, чтобы быстрее мотивы понять. Но слёзы всё равно брызнули из глаз, он чуть склонился и уже вплотную прижался к чужой груди, слыша, как бьётся сердце и как скрипуче и срывно звучит собственный голос. — Это из-за неё, да? Из-за Каи, так ведь?       Саша честно сказать хотел бы, что это не так, но язык будто бы к небу прилип. Не хотелось говорить, была лишь надежда на то, что его сейчас кинут и уйдут навсегда, ломая из половины преград на полную силу. По жердочке и по камешку, хрястая со всей своей накопившейся болью. Ему ведь тоже тяжело, и не потому, что на нём сидят, нет. Просто потому что он такой дурак. — Не хочешь говорить — молчи. Но Саш… мы не в молчанку играем, если заговоришь, крови кошачьей не напьёшься. А молчанием своим ты только моей высосешь. Но Парадеевич снова молчит, и тогда Кореша совсем несёт. В сторону, не туда, куда надо. Хлясть — и бедное лицо Александра находится в захвате, Лёша впивается в больную кожу ногтями, давит, делает хуже, корябает, расцарапывает. Ему что-то на чужую боль наплевать, ведь тот ему этого токсичного чувства привинтил сполна, и кудрявая голова теперь полна мерзко-тошнотворными ошмётками. — Я ненавижу тебя! — хляснул слюной прямо на лоб, разгорячённо дыша в ухо, и посмотрел с такой чёрной внутри низиной, что если бы Саша глянул в глаза его — точно бы сдох. — Можешь молиться теперь всем угодно мёртвым богам, но я не отпущу тебя просто так. Забудь про мой образ, сегодня я другой, блять, я пустился во все тяжкие. Теперь кнопка наконец-то загорелась красным. Стало страшно. Почему? Просто Алексей перестал держаться.       Парень вздохнул, последний раз грустно поглядел на друга, и вновь вернул взгляду недавнюю дикость. Злую, мерзкую такую. Что делает с людьми обида? Точно ничего хорошего. Но ведь ни одна только сторона виновата, и это учитывать стоит. И сто к одному, что вину никто не признает. Парадеевич выгибает шею, ему дискомфортно, Кореш не прекращает делать больно, теперь уже острые ногти рвут кожу на шее, щеки чувствительно болят, а ноги вдруг рывком разводятся в стороны — глаза Саши смотрят в потолок и он действительно молится о том, чтобы его друг одумался и свернул всё в шутку. Или сдох и мёртвым телом свернул шею, грохнувшись с крыши. Но ни того, ни другого не происходит, его глаза становятся мокрыми, и на щиколотках оказываются стянутые джинсы с нижним бельём — поклясться можно, что это позорно.       А у Лёши просто заиграла на губах улыбка, он ведь чуток ненормален. Слышно крики снизу, шаги смотрителя, на секунду ему от этого становится страшно, но после приходит осознание — ничего не поможет человеку под ним, ведь это своего рода санкция. Но надо скорее — поспешить, поторопиться; закончить, прежде чем их найдут. На пальцах до сих пор краска, теперь уже они мокрые, проталкиваются внутрь — Саше больно, это не страшно, надо лишь проследить, чтобы его ногой не ударили. Но тот лишь выгибается, светлые ресницы совсем уже дёргаются, не прекращая — и верно, нельзя ведь прекращаться. Волосы на голове дыбом, руки дальше, и пальцы снова растягивают стенки и мышцы — не особо приятная процедура, Алексей бы хотел быть нежным. Но жадные поцелуи на потом, когда услышит первый приятный стон, когда тот наконец-то вместе со словами сорвётся с искусанных губ. Сойдутся звезды, когда лицезреет этот момент, но позже, не сейчас.       Пальцы глубже, но всё равно комната полна молчания. Эта адская плёнка действительно делает больно, хотя он даже сгибать ногти внутри горячего тела начал — выстрел контрольный всё равно не произошёл. — Так сильно меня презираешь, что разговаривать не хочешь? С ней каждый день говоришь, небось. — детский, злой голосок, из-за чего Парадеевич даже подумал бы, что его друг Кореш прежний, просто дуется из-за фигни или опрокинутого на одежду мороженого. Но эти резкие действия в его теле даже ни на минуту усомниться не дают — жестокий. Мокро и хлюпает, это не возбуждает, от этого тошнит, но тут ни у кого моральных принципов нет. Лёша готов его трахнуть, а Саша при первой удобной возможности ударить. В лицо смазливое, в носопырку — сможет ли после этого его давний приятель оклематься?       Но что-то нет, ведь у того жёлтые шорты сползают с бёдер вниз, к коленям, блогер глядит мутно, с полузакрытыми глазами — а ещё Александр готов поклясться, что у того у головы красный ореол. Поистине адское чудовище, и что же с ним за это время стало? Что?! Истерика подкатывает к горлу, ему хочется, правда хочется кричать — нету желания быть выебаным: так это аморально, но никто, никто не спасёт его. Можно спастись, стоит лишь заговорить, Кореш прав, это не молчанка, но вот одного тот не знает — забыл, кажется. Забыл, что они все тут играли в прятки, а когда играешь в прятки — нужно прятаться. Вот и Парадеевич кое-что спрятал. Он спрятал сло-ва. Проглотил язык, чтобы не проиграть.       Были бы часы — за временем бы следил. Но следит лишь за тем, как его ноги поднимают, загибая в колени, заставляют поднять те вверх, по сторонам разводят, чтобы удобнее было. Саша на секунду смотрит в чужое лицо, и тогда то кажется, будто оно самое красивое в мире чудо, что он когда-либо видел. Да, только на секунду. О, это приятно, когда тебя так мягко гладят по светлым вихрам, он даже за эту нежность благодарен. Но стоит Алексею войти, без спроса, без разрешения — как хочется это лёгкое чувство нахуй послать — да, неприятно, обидно и больно, нет, нет, нет, нет — нельзя, какое же право… — Терпи, просто нужно потерпеть. Мне тоже это всё не нравится, но… «Но почему ты продолжаешь?» — единственное, что спросил бы сейчас Парадеевич. Но он лишь крепко сжимает губы до крови, кулаки до костяшек, и может лишь крутить в голове те моменты, где же упустил тот момент, когда его добрый друг и хороший человек стал анти. Антидобрым, нехорошим, таким плохим и одиноким… Вот ответ — он просто его бросил. Променял Лёшу на Каю, оставил на произвол судьбы. Так пусть делает, что хочет, даже останавливать не будет. Да, потерпит, как и просили, да…       Глухой вскрик срывается с губ, когда Саша чувствует горячую плоть, вошедшую внутрь, но не до конца, и это немного радует, ведь будь обида Алексея жгуче — его бы обязательно разорвало. Больно было бы, резко. А так спокойно, мягко всё. Попыток войти дальше вглубь Кореш не предпринимает, что с его стороны просто милосердие, но видно, что стример взвинчен и находится на взводе, ему всё больше хочется… Поэтому, наверное, карие дужки начали гореть светом задумчивость, когда тому в голову ударил один единственный выход — использоваться поцелуй. Стимулировать губы, дабы облегчить страдания партнёра.       А вот сам Саша чувствует не приятную вату облегчения, а жгучую горчицу, что будто бы запихали в его несчастный рот. Будто заставили её жрать. И нет, это не у Алексея губы, как пожар, не поцелуй это жгучий, страстный и колючий, нет, нет, нет — он просто напросто ему неприятен. Но целуется тот хорошо, с этим не поспоришь. Зато поспоришь с ощущением внутри из-за чужого члена, ведь когда Лёша согнулся, то тотально проник глубже. В глазах резь, ведь до гадости тепло и больно.       Блогер ощутил на коленях цепкие руки, и тут же понял, что его больше всего смущает — тяжёлое дыхание, принадлежащее not him. И Кореш заметил, что тот заметил, поэтому сквозь вздохи и передышку старательно кинул: — Также мне тяжело дыш-шать было каждый раз, когда я видел тебя. Потому что я люблю тебя, ты нравишься мне. Сказал, будто до этого было не понятно, но… Не взаимно.       Парень ещё дальше развёл бёдра, толкаясь членом таким способом, чтобы дошло до середины, и наслаждался болезненными стонами, что у Саши не удалось сдержать. Просто Парадеевичу плохо, его ломит. А вот Алексей давно забил на жалкое собачье желание услышать, как с мокрых губ срываются сладкие стоны. Теперь он довольствуется и этими, ему приятно слышать эту боль. Хрипы, льющиеся в ушные раковины литрами. Саше больно, его другу больно — больно, больно, больно. И это классно, он должен чувствовать эту боль. Пока его всё чаще и чаще вдалбливают в матрас, тот должен ощутить всё это в полной гамме. Его пастельные тона на лице должны регулярно за весь процесс сменяться с красного на белый, чтобы Лёша смог рассмеяться. Это жестокое удовольствие дорого стоит. — Саш… мне кажется, что я тоже нравлюсь тебе. Боже, нет. Тебе просто кажется.       Два тонких пальца оттягивают красную щёку видеоблогера, Александр чувствует резь, у него сильно щиплет царапины, и успокаивает лишь то, что вокруг он слышит голоса — может, спасёт кто? Блять, да кто его спасёт? Верный ответ, что никто. — Скажи ты уже что-нибудь, сука. — отчаянно молит Кореш, пока до основания входит в разгоряченно-холодное тело и грубее трахает, заставляя зубы порвать кожу. Липкая кровь скапливается у Саши на подбородке, снова больно. Такое ощущение, что он пришёл не в прятки поиграть, а в колотушки или мясорубку, где его теперь… лучший друг насилует. — Скажи что угодно, и я уйду. Я правда не хочу делать тебе боль… — Ненавижу тебя. Хочу, чтоб ты сдох. Лёша рискует, слыша голос Саши, ведь эти вибрации в чужом тембре вдруг уносят его в лесные дебри дальше, чем положено, гуще, чем дозволено.       Становится липко и мокро, он загоняет и загоняется, наполняет внутренности глубже и хуже, превращает мир перед глазами в желе и заставляет кровь в горло идти и по кишечнику спускаться, а ещё Лёша плачет, и это никоим способом не остановить. Потому что то, что он сделал — не изменить. Но ему так нравились трепещущие снежные ресницы… и белый лунный свет на стенах. Неправильно, не так поступил, не верно. Нельзя было так.       Саша тоже считает так и, хотя и слишком слаб, но резко поднимается и начинает давить чужое горло пальцами, его лихорадит и трясёт, он снизу грязный, снизу липкий, его осквернили, изнасиловали, он… он тянет кудри вниз к полу, но ударяет несильно. — Нахуя ты сделал это, ублюдок?! — хляскает слюной на щеки, брызжет ненавистью и ещё сильнее давит ногтями на щитовидку, заставляя карие глаза темнеть, а Кореша хрипеть и задыхаться в невозможности что либо сделать из-за неимения сил, лишь трепыхаться, синея лицом всё больше. — У меня девушка есть, ну а ты же вообще мой друг! Зачем?! Зачем, блять?! — белые пряди прилипают ко лбу, Парадеевич вспотел так, что из него мускус выжимать можно. Но вместо этого его рука потянулась к чужим локонам, убирая те с омертвевшего лица. Почти. Остаётся лишь воздуха на чуть-чуть… Тогда то он и убирает руки с шеи, тогда то и отпускает.       Алексей задышал чаще, он пытался глотнуть воздуха больше, чтобы стало хотя-бы немного легче. И тёмные глаза слишком уж удивлённо смотрят в зелёные глаза друга, будто бы таким образом вопрошая: «за что?» И теперь он молчит, а не Саша. Теперь это он боится. А стример поднимается, ему больше нечего здесь делать, незачем смотреть на человека, что раньше являлся его другом. Парень лишь на мгновение оборачивается, чтобы кинуть напоследок: — Играя в незнакомую игру, никогда не делай первого хода. Так ты не проиграешь. Извини, теперь я должен спрятаться, и нет, не от Ильи. Я спрячусь от тебя, попробуй найти. Но если же я найду тебя — пощады не жди.       И оставаясь наедине со своими мыслями, Лёша Кореш будто бы от мороза и обморожения всех конечностей дрожит, обхватывая потирая свои плечи руками. И дрожит, трясётся да беззвучно плачет не потому, что боится. Просто Лёша никогда до этого не играл в прятки.