Часть 2
31 декабря 2023 г., 20:24
В субботу в семь утра он просыпается рядом с голой девушкой. Не сказать, что это было довольно частое явление в его квартире, но… эта ночь и правда была лучшей за три месяца его чертового бюрократического ада. Ее стоны были не раздражающие, руки не липкие, сиськи симметричные и она даже не храпела. Чуя был впервые рад потратить семь часов времени на совершенно чужого человека. Того, кто, блять, не знает, кто он. Ничего не знает, вообще ничего. Даже настоящего имени.
— А мы могли бы еще встретиться, Фемия-кун? — задает нерешительно она вопрос топчась рядом с выходом из его квартиры.
— Нет. Не могли. Извини.
Бам.
Бул-тых.
Розмари (она была очень милой на самом деле. Ему на миг становится даже стыдно) краснеет от унижения, досадливо морщит нос, но доброжелательно кивает на его отказ и тихо хлопает входной дверью в знак прощания.
Чуя устало вздыхает после ее ухода: в кухне стоит тяжелый гнилой запах с кислыми нотками. Похоже, салат, который два дня назад приготовила Ане-сан, все-таки испортился. Или это жаренная рыба? Или мисо-суп? А может вообще дело не в этом. Накахара не знает. В его груди больно тянет, а в носу предательски свербит. Вопросы привязанности, вопросы верности, вопросы желания вставить член в чью-нибудь дырку или чтобы кто-то вставил член в твою — все это было манипуляцией, чтобы заставить Чую Накахару трусливо отступить, поджать губы и бежать не оглядываясь.
Он вспоминает Юан с весенними цветами в бледно-розовых волосах по нечастым праздникам. Вспоминает Ширасэ и его протянутую когда-то в знак долгой дружбы руку. Их общую с ними семью. Когда-то Накахара хотел… так горячо хотел лишь приобщится хоть к чему-то, стать кем-то ценным для кого-то. Жалкое желание и пустая цель, посмеялся однажды Дазай над этим его пьяным откровением. А Чуя в ответ лишь вдарил ему в бок посильнее до мышиного визга напарника и так, ну, краешком мысли все равно подумал, что был бы не против однажды завести себе новую семью. Может жену даже… детей и чтобы все как у людей. В Мафии таких редко было сыскать, но это не было табу. А потом Мори, в один из особо хреновых дней, сказал ему, что он бесплоден. И это ведь сдвиг в ДНК, шутка судьбы, доказательства его нечеловечности. Но как бы это не было смешно Чуя быстро согласился с этим, как со всем предыдущим. Не человек. Не Бог. Особый проект. Особый класс.
В пятнадцать он в первый раз попробовал дорогой алкоголь. Не понравилось, но привыкнул быстро.
В пятнадцать он в первый раз коснулся холодной рукой обнажённого тела девушки с милой щербинкой между передних зубов. И наутро забыл её имя.
В пятнадцать он в первый раз провел массовое убийство и получил шестизначную сумму на счет. Не особо понравилось, но забыть не смог.
И далее вся жизнь — глупая и напрасная, как святое причастие, — шла по накатанной схеме, состоящей из одних смертей. Как пирамида, где верх равен низу. Трупы, трупы, трупы, никаких углов. И запах смерти вокруг.
«О, дарители темной немилости, не тревожьте меня вновь».
Чуя захлебывается последними строчками. Его Бог внутри ревет. Он совсем не добр и всепрощающ. Он сжирает его по частям, как отъявленный гурман людоед, попавший в ловушку, и никто не смеет протянуть бомбе замедленного действия руку помощи и посмотреть ему в глаза. Стальные — поцарапаешься.
«Отче, прости им, ибо не ведают, что творят».
Кровавые останки, туман, опускающийся сверху, как пар над кипящей водой. Черная, пугающая даже его пелена сбоку — псих напарник смеется над сотворенным Накахарой месивом. Чуя разгибается, отходя от него как можно дальше, выхаркивает кровь изо рта. Ему так больно, что сил на слезы даже не хватает.
Хироцу-сан тактично мнется и предлагает подвести до лазарета. Замолкает, ибо впервые Чуя кажется в самом деле взволнованным чем-то.
Чертов Арахабаки.
Чертова жизнь.
Чертово слабое человеческое тело.
Ну ничего, ничего. Монстр снова был запечатан внутри собственного сознания, кровь смыта и прополощена в больнице. Совсем вы себя не бережете, Накахара-сан.
Может, это старикан Хироцу виноват, но после этого Чую вытолкали в отпуск на целых две недели. Забота, отдающая гнильцой. Потратить немного на отдых лучше, чем потом большую сумму — дело даже не в капитале — на гроб. Простая схема, жаль, работающая не на всех. Не для всех. Отряд с новичками подох за считанные секунды — велика беда для такого кровавого дома, как Мафия. Эйс скучающе говорит ему на перекуре, что это просто было делом времени. Чуя молчит, а рядом стоящий подрывник Мадо с ним соглашается, говорит, что это ничего, только бы самому не сдохнуть.
И почему они все так держатся за эту жизнь? — голосом уродливого Дазая спрашивает его сознание, смеется над ним.
В пятницу, на третий день, Чуя уже ненавидит руководство, Хироцу-сана и Дазая, что не может, блять, быть не в центре его внимания. А ещё Накахара вдруг осознаёт, что давно уже не чувствовал ничего внутри себя кроме ненависти. Такой детской. Такой не глубокой, цепной, цельной, как провод, а так — мелкой. Глупой.
Словно мальчишка, что впервые получил отказ в дружбе. Или заниженную оценку.
Не бог и не Повелитель Гравитации.
Просто мальчишка.
Не нелюдь.
Не фикция.
Не ошибка природы.
Поздно ночью кто-то стучится в его дверь и Чуя инстинктивно тянется к пистолету спрятанному под подушкой, потому что никто не должен знать, где он находится. Потому что его чертово убежище не мог снова найти этот бинтованный му…
— Какого черта ты здесь делаешь?
— Чууу…яяя~ — Дазай звучит ужасно тихо и хрипло. Слишком непривычно робко. — Поздравляю с отпуском.
Он выглядит так будто в любой момент упадет. Его волосы грязные, спутанные, бинтов на лице уже нет, одежда вся насквозь промокла, губы дрожат. Зуб на зуб не попадает. Хлесткие, косые стрелы дождя блестят попадая прямо на худощавое тело и переливаются под желтыми едва светящими куполами фонарей. Но ему, Дазаю Осаму, будто бы плевать. И это ведь ненормально. В этом есть что-то дикое, такое первородное, темное как Бог в его душе. Обычно приходя к нему Дазай типично ныл и жаловался, и слова его путали правду и ложь в одну сеть. Он был словно избалованный ребенок, которым он никогда не был. Они никогда не были.
У Чуи от этого осознания пересохло в горле и он начал более внимательно изучать состояние Дазая. Наконец промаргиваясь достаточно, чтобы увидеть, как вода болезненно просачивается в красные рваные ошметки кожи на них, и как по его подбородку стекает тошнотворно-розовая жидкость. Он наконец видит его пухлые и воспаленные от удара кулаком губы, проступающую гематому на тонкой линии челюсти, порванный ворот тонкой хлопковой рубашки, содранную до крови кожу запястий и четкие, как тушью нанесенные следы чужих сильных пальцев на скулах.
И единственное, что он произнес за эти две минуты тишины было:
— Кто это с тобой сделал, Дазай?
Хотя он сам прекрасно знал, что могло пойти не так. Также он знал, что Дазай вряд ли ему на это ответит. Не поймите его неправильно, Чуя знает, что должность Исполнителя Портовой Мафии никогда не будет безопасной и статичной. Он прекрасно знает, что она за собой подразумевает и никогда (черт возьми, никогда) он не верил в россказни того еще пиздабола Осаму, который пытался уверить всех вокруг в том, что он всесильный злой гений, что никогда не совершал ошибки и его Мори-сан никогда не тыкал в собственное дерьмо словно нашкодившую псину.
Чуя знал, что Босс был не таким себе парнем из так себе фильмов, не пошлым гангстером или безумным гением. Босс был прагматичен и потому с легкой руки при каждом психозе Дазая, где гибло преднамеренно слишком много «своих» посылал придурка на «разведывательные» миссии для профилактики. Показать завравшемуся мальчишке свое место. И поскольку боевой потенциал Дазая ниже, чем у многих мафиози в их синдикате он почти всегда брал на себя роль слабого, уязвимого заключенного. Это было не ново, но в этот раз все было совершенно по-другому.
И это было очень плохо.
— Держись, черт возьми, — бормочет он стягивая с напарника его окровавленный плащ замечая, что по крайней мере три пальца Дазая были сломаны, и ему не хватало нескольких ногтевых пластин.
— Ай… Чуяяя… нежнее, — капризно стонет Осаму надувшись, совершенно не замечая того, как пятна на его рубашке становятся все больше и больше, а у Накахары лицо от злости и беспомощности покраснело.
— Заткнись.
Помотав головой Чуя перестал обращать внимание на дальнейший дурацкий лепет напарника, схватил его под руки словно невесту и потащил в ванную комнату, оставляя за собой следы крови и воды от дождя.
— Не отключайся только, — бормочет себе под нос Чуя судорожно копаясь в аптечке под ванной, когда посадил Дазая на закрытый толчок. — Не сейчас.
Наконец найдя на дне белого чемоданчика две таблетки обезболивающего он впихнул их в покорно полуоткрытый рот Дазая.
— Оксикодон должен помочь, так что запивай, — приказывает Чуя слегка наклонив бутылку воды для того, чтобы Дазаю стало легче пить.
— Чиби такой заботливый и добрый мальчик. Удивительно, что такое милое маленькое существо служит Мори-сану, — заторможено с долей злости шепчет Дазай.
Черт возьми, Мори. Конечно же. Как он мог забыть.
Недавно Босс понял, что если Дазая активно пытают или допрашивают, он может узнать экспоненциально больше о своих противниках, просто поговорив с ними и понаблюдав за их реакцией в этом состоянии. Как правило, Чуя был на той же миссии, чтобы получить точно такой же вывод, но обычно именно он был силовой группой поддержки для Дазая и Чуя думал… Он думал, что Босс пошлет его вместе с Дазаем на такого рода задания. Хотя бы предложит Чуе зная прекрасно, что подчиненный полностью восстанавливается за считанные дни и отпуск его был всего-лишь формальностью. Чуя не удивится если Мори дал ему его на столько недель специально. В наказание. Наказание Дазая за проваленную месяц назад миссию (что по мнению Чуи была провалена только из-за высокомерия Эйса), ну и конечно ради того, чтобы проверить на сколько его хватит, изучить его новые пределы. И всего-то надо было отправить вместе с ним кого-то другого нежели добросердечного Чую. Того, кто не придет вовремя и даст мучителям его будущего преемника слишком много лишних минут. Того, кто отлично знает, что Дазай ненавидит боль и бесстыдно воспользуется этим не боясь его гнева позже. Ну и конечно в очередной раз проверить лояльность туповатого, но сильного инструмента. Будет ли Накахара Чуя беспрекословно верен Мафии не смотря на то, что сделали с его хоть и ненавистным, но напарником? Ха.
Чуя тяжело вздохнул на эти мысли и отвернулся от Осаму, чтобы снова начать копаться в аптечке.
— Накахара Чуяя-куун~.
— Сейчас-сейчас, придурок, успокойся и заткнись, — Чуя зло посмотрел на собранные в кучу бинты, марли и швейные комплекты, которые, как он надеется, ему сегодня не понадобятся.
После этой ночки Накахара обещает самому себя напиться до состояния свиньи в каком-нибудь дорогом баре, трахнуть какую-то красивую незнакомку и поскорее забыть все эти прелести его новой резиновой жизни.
Зайдя в свою спальню он с нескрываемой тоской во взгляде посмотрел на свою чистую мягкую кровать и взял небольшой обогреватель в ванную.
— Чиби бросил меня на сиденье унитаза, чтобы я умер тут, — приглушенный голос Дазая достигает ушей Накахары. — Жестокость такого уровня даже для меня слишком подлая! Я чувствую себя таким нелюбимым.
— Будешь выебываться в моем доме и я тебя в своем толчке утоплю, — не выдержав нервно крикнул Чуя, сжал челюсть, но все-таки поторопился.
Вернувшись в ванную комнату он подключил сначала обогреватель направив вентилятор к Осаму, а потом только начал потихоньку раздевать его.
— Черт, блять, Дазай…
По всему худощавому туловищу напарника были оставлены огромные темно-фиолетовые синяки, рваные колченогие раны, сильные следы ожогов над пупком. И похоже, что они повредили ему еще и предплечье.
Чуе хотелось блевать.
— На тебе, сука, живого места нет.
— Такие маленькие глазки, но всегда такие проницательные. Может быть, нам стоит отправить тебя на разведку вместо меня, — жестоко усмехнувшись пропел Осаму своим разбитым ртом. Его речь была уже не особо внятной от принятых ранее таблеток.
Чуя зло закатил глаза к потолку и грубо смял бинты на левой руке Дазая.
Тот тут же распахнув возмущенно рот сквозь зубы простонал:
— Плечо вывихнуто, придурок.
— Я знаю, — улыбнувшись сказал Чуя, но резко посерьезнел, когда глазами снова зацепился за его раны. — Черт возьми, Дазай, я ведь не врач, почему ты не позволил Мори осмотреть тебя. Ты… — взгляд Осаму резко стал острым, темным и опасным, но, тем не менее, легко читаемым.
Вот блять.
Итак, Мори был его напарником сегодня вечером.
Это означало, что Мори был тем, кто стоял в стороне и ждал, пока Дазай будет измучен до полусмерти, зная при этом, как глубоко его подчиненный ненавидит боль. Но также, несомненно, зная, что каждую секунду плача, мольб и принятые за факты бредни сочиненные избиенным до кровавых соплей Дазаем — он собирал так много персональных данных на всю вражескую организацию Порта, что не снилась даже команде Intel, которая всю информацию собранную Демоном Вундеркиндом за менее чем четыре-пять часов его непрерывных пыток могла собрать за месяц или больше.
Мори любил называть такие же ситуации «вынужденной мерой», но Чуя задавался вопросом, были ли такие выборы для него вообще хоть сколь-нибудь трудны.
— Хорошо, держись неподвижно, — Чуя схватил Дазая за руку и с легкостью засунул сустав обратно в гнездо. Дазай же на это привычно заверещал и начал фальшиво громко плакать давя на итак натянувшиеся нервы своего напарника.
— Ты кричишь, как маленькая девочка, ублюдок, — Чуя даже не пытался удержать намек на садистское удовольствие от сорванного голоса напарника. Это был действительно чертовски ужасный день. — Жалко смотреть.
— Давай оторвем руку Чиби и посмотрим, какие звуки он будет издавать.
— Не делай вид, что ты настолько хрупок, — фыркает Чуя и начинает разматывать пропитанные кровью и потом повязки. — Никто в это не поверит. Ты та еще живучая тварь.
— Но если я не буду это делать, то будет так ску-у-чно, фуфуфу. Чуя всегда такой скучный, правильны-ый, симп-атичн-е-енький и...
Прикрыв глаза напивает себе под нос Дазай. Прислоняется спиной к стене.
— Можешь отключаться, — закатив глаза шепчет Накахара. Предательски краснеет. — Дальше я сам.
Вытерев туловище и руки Дазая мокрой, а затем сухой тряпкой, он достал иглу и нить.
Сегодня напарник снова обзаведется шрамами, которые были сделаны слишком рано для того, кто даже не отметил свое семнадцатилетние.
— На тебе, Чиби, — пьяно шепчет Дазай, мажет рукой по пижаме напарника напоследок прежде чем отключиться.
— На мне, Дазай, — через длительную паузу отвечает Накахара. — Всегда.
Это обещание.
Когда-то Чуя перестал их давать, но сейчас почему-то… просто хотел поверить в то, что не смотря ни на что выполнит его.
Иногда он думает спалить всю Йокагаму к чертям собачьим и станцевать на могиле своей проклятой верности.
Ключевое слово, что только иногда думаешь, Чиби, сказал бы со смешком Дазай сейчас. И вообще ты просто все время путаешь потребность быть любимым с любовью, вот все тобой и пользуются. Особенно мы с Мори-саном, добавил бы он еще издевательски, сделав это мерзкое лицо «я-умней-я-знаю-лучше».
Дазай всегда был в настроении его поучать и строил из себя умного взрослого, но Чуя уже не велся на это дерьмо — Осаму был таким же идиотом, как он даром, что за лицо его обзывали чертовым гением, что не гнушался сворачивать шеи и детям. Точно так же драил туалет поросячьего цвета ершиком в своем бедняцком контейнере, ныл и визжал, когда его заставляли делать отчеты или Накахара бил его по башке за идиотские обидные шутки, ненавидел есть овощи, а еще — еще он тоже искал свой смысл жизни в этом богом забытом мире. Разница только в ответственности и мотивации, то есть, в тех материях, которыми можно пренебречь, если сильно хочется. С каких это пор «Если Мори-сан выполнит свою часть уговора, то я примкну к Портовой Мафии, стану его вечной верной собачкой и буду лизать ботинки Босса даже если он прикажет мне вскрыться» стало хуже, чем «Я вступил в Портовую Мафию, потому что мне было одиноко, грустно и я никому не нужен. Посмотрите какой я не такой как все клоун-манипулятор, да еще и умный к тому же»? Жалкий придурок, да что он понимал в любви и верности. Тем более, Дазай при всех своих хитрых уловках все еще оставался тем, кто получил должность Исполнителя ПОСЛЕ него, так что они с ним были на равных и никак иначе. Но тот все равно умничал и выделывался выглядя при этом хуже всякого бездомного. Живя в чертовом ржавом контейнере, питаясь хрен пойми чем и смотря на него иногда так… так…
Нет, думает Чуя укладывая спящего напарника в свою кровать, лучше об этом никогда не думать.
Надеяться на взаимность могут только глупые отчаянные дамы из бульварных книжонок или придурки.
Чуя Накахара не принадлежал ни к одной из этих групп.
Непобедимый.
Бог разрушений.
Чуя Накахара.
Уже совсем не мальчишка. Но и не Бог. Всего лишь… человек?
_____________
И через несколько лет держа в руках бессознательного Дазая Осаму он думает, что, наверное, все же в его жизни было что-то более важное, чем доказательство собственной человечности, верность своей работе, чистое и бескорыстное желание следовать своим кровавым клятвам, тщеславная попытка остаться в вечности и стать значимым хоть для кого-то. И если хорошо подумать, все, что он делал эти годы, было не ради эго, не ради глупого желания мира во всем мире и чистого неба. Все, начиная от первых слов, предательства друзей, заканчивая мертвым молчанием, было только для того, чтобы наконец понять, что…
— Только дыши, мать твою! Не смей сдыхать после моего признания, дерьмовый Дазай.
Голова кружится, нечем дышать, виски ломит, прошибает даже на слезу.
Чуя вспоминает Альбатроса и других своих мертвых друзей, объятия Кеки, чаепитие с Кое, тренировки с Акутагавой. И сейчас, понимая правдивость всех книг Кое о любви, он счастливо улыбается на чужое хоть и неровное, но дыхание. Все потому, что любовь всегда сильнее.
И в ней весь… смысл.
***
Неделя — это слишком уж. Вышел раньше — был готов заплатить, лишь бы не сидеть дома. Когда один, совесть дает о себе знать, а трупы смыкают круг и говорят с ним. Лучше уж яростное предвкушение шепотков по углам, чем одиночная борьба с собственными демонами и не уходящим со дня ухода Дазая из квартиры раздраем в душе. Хоть и слухи на работе бесили иногда даже чаще, чем собственное сумасшествие. Эти ссыкуны офисные горазды больше пиздеть и быстро стихать, лишь стоит только показаться из-за поворота. Почему-то такие вещи предпочитают говорить за спиной: эти скользкие «Видели как его Хироцу-сан принес после миссии в лазарет?.. Говорят он свой отряд сам убил… Неужели он настолько плохо контролирует свою способность, а вдруг он еще и в здании рванет перерубив всех нас?», «И что это у него больше привилегий, чем у тех же Черных Ящериц. Они хотя бы не настолько безумны» и совершенно добивающее, короткое и безликое: «Монстр». Чуя на выходе из здания Портовой Мафии со всей силы бьет железную мусорку на очередные такие перешептывания, чувствуя отголосок боли в большом пальце, когда она влетает в стену сминая ее. Выдыхает медленно, чередуя выдох с полновесным «Блять», изо всех сил протягивая гласный, чувствуя, как злость тихо и еле ощутимо тает. Он ограничивает мир, который готов впустить в своё сознание, сильнее натянув на голову свою шляпу и заглушая шум невеселых мыслей ревом своего новенького байка. Прямо на пороге богом забытой заброшки (Спасибо, Господи, за очередную подлую подачку) встретил худощавого и изящного, как ветвь ивы, Дазая. Он бросил на него колкий взгляд, ухмыльнулся. Полностью здоровый на вид, хоть и забинтованный. Надо признать, еще и красивый. Результат наверняка какой-нибудь больной случки. Вот бы просто задушить его наконец. А может, ему хотелось так думать? И сейчас, если быть честным, это не единственное его желание. Ему хочется дотронуться до Дазая, встряхнуть, чтобы понять осталось ли в нем хоть что-то здоровое и не поломанное, почувствовать, каково это — провести нежно, а не с какой-либо высокой целью пальцем по его голой от бинтов кожи, вдоль ложбинки позвоночника с еле заметными неровностями от выпирающих позвонков, узнать, что будет, если коснуться дыханием шеи… Что он скажет? Вздрогнет ли? Смутится или улыбнется? Каким станет его взгляд? Не смей! Они ведь оба мужчины… Они же… Они ведь не могут… Или могут? Почему он вообще сейчас размышляет об этом? Надо бы собраться уже. Тряпка. — Чуя-кун~, так быстро вышел из отпуска, я даже соскучиться не успел, — улыбается ему Дазай, делает вид, что три дня назад ничего не было. — Не паясничай, ублюдок, — огрызнулся Накахара по привычке. Больше приветствуя так. Дазай будто бы поняв его (а он наверняка понял. Умный сукин сын) мягко посмотрел в ответ. Да, он и вправду красив. Чуя тоже красив. Но кому это? Зачем? Во имя чего? Обоих же в костёр во имя святого дельца. Грёбаные мученики. Все в землю. И да, братской могилы им никто не выроет. Первые в очереди на казнь. Самое смешное: Чуя по своему дорожил этими идиотскими раздражающими диалогами с Дазаем и их совместными миссиями. Он почему-то до сих пор не хотел умирать и следовал своим клятвам защищать и беречь Портовую Мафию. Это место. Серые, почти что стальные коридоры, сверкающие, как идеальная дамасская сталь; удары каблуков о гладкую поверхность; голоса, разлетающиеся по сторонам и заметно затухающие, когда он проходит мимо. Маленькие кабинеты-комнатушки, развёрнутые, как раскрытые ладони, конференц-залы, залы для собраний, столовая, пропитанная запахом рыбы и карри. Чай из автоматов, лужи возле. Засохшие цветы в глиняных горшках. Уборщица орёт на всех, независимо от статуса, чина, ранга. Руки бы поотрывала. Взрослые люди, а сигареты кидают в землю. Псы чертовы. Сукины дети. Верно, сукины псины. Ничейные. Нелюбимые. Несуществествующие. Ха-ха-ха. Чуя никогда бы не променял все это на что-то другое. Даже будучи простым оружием, клинком, цель поражающим. Акутагава мнётся и едва не краснеет, но слушает каждое редкое слово Дазая. Элиза добродушно протягивает руку к нему, хихикает, как настоящий ребёнок, а не проекция. Кое Озаки очень напоминает семью. И это даже больно. Но здесь здорово. Здесь — дом. Он никогда не думал, что привяжется к этому месту. Привыкнет к крови и убийствам. Отбросит глупые добрые мечты на задворки памяти и сделает вид, что клятвы на шее уже не жгут кожу. И это хорошо. Даже слишком.***
Дазай вытягивал усталые ноги и дремал в тени, а ему приходилось снова вкалывать за двоих. Ноги, руки и голова Чуи гудят от непрерывных движений. От бесконечных падений из-за способности врага к открытию порталов в неожиданных местах его тело скоро превратится в один большой синяк. Почему он не попросит помощи? Это было сложно объяснить. Дазай… смущал? В смысле, он и так смущал его своими глупыми репликами и неприкрытыми насмешками, своей совсем не типично-мафиозной манерой поведения, но это было уже как признаться в своей глупости и слабости ему? Да, к черту. Чуя был не слепой и не дурак, он знал, что Осаму Дазай не такой веселый добряк каким пытается казаться незнакомым девушкам и приятелям из низов Мафии. Что он мудак. Что он жесток и психопатичен. Но не смотря на это Накахара все равно ощущает, как внутри него при виде напарника все время неторопливо ворочается что-то огненное, голодное, нетерпеливое и эгоистичное. Оно разгоняет сердце, требует больше воздуха, связывает сладкой патокой внутренности в животе и лезет в мозг непристойными мыслями и хмелем. И это все пугает его ведь он понимает, что это мерзко. Что это все лишнее и ему в его жизнь новых драм не надо. Но в эту чертову кровавую жизнь Дазай все равно вламывается с энергией тарана, расталкивая всех, кто попадается на пути, лезет со своими глупыми розыгрышами, пристает со всякими глупостями на каждом шагу. И совершенно безбашенно бросается к нему со своей проклятой Исповедью, когда этого даже не требуется. Смеха ради. Сукин сын! Как же он бесит. Эти странные смешанные чувства, конечно, не всегда резали его изнутри. У Чуи эти чувства скорее были степенные, мрачные, как и книги, что он читал, бессмысленные. И вокруг — пластиковая коробка, высокий потолок и огромные кратеры под ногами, так похожие на его уродливую страшную судьбу. — Давай уже быстрее разбирайся с ними, Чуя-куун, у меня сегодня вечер в баре. Ноги ведут его вперед так быстро, что люди на его пути даже не успевают выстрелить. Чуя убивает всех их на автомате и с отсутствующим сознанием. Боль в мышцах становится почти невыносимой, ее фантом маячит на краю сознания, но он лишь сильнее стискивает зубы и прыгает вверх. Огромные уродливые синяки от тренировок на теле не сходят с его тела уже два дня (с его-то регенерацией), но сходить к медику нет ни сил, ни желания, ни времени. И пусть это опасно и вредно. Чуя использует порчу уже второй раз за этот месяц и, наверное, гробит свою жизнь. Гравитационная бомба с огромной скоростью летит наконец в эту портальную тварь превращая ее в фарш с крошкой из костей. — Ты молодец, слизняк. Чуя харкает и блюет собственной кровью после боя не переставая и до полуночи балансируя между сном и явью, глупо и безысходно прозябая через время реабилитации дни в вип палате, срывается на всех и вся ещё чаще, чем обычно. Избалованный мальчишка, так сказал про него его лечащий врач, когда он попытался гравитацией ручку ему в зад воткнуть за то, что тот посмел отметить его рост написав в больничной графе, что он ниже среднего. Широко зевнув и пригладив спутанные волосы рукой Накахара с новой силой начал строчить в телефоне очередную нецензурную жалостливую брань Альбатросу и Липпману. Рядом маячит медсестра. Чуя сдавливает клавиши до боли в пальцах, и громко цокает. Сегодня его наконец выпишут, а завтра ночью начнется его новая миссия. Очередная ликвидация неугодных вроде как. Если Дазай не напиздел ему или не перепутал даты от очередной бессонницы. Чуя вообще сейчас старается не думать о своих миссиях и о том, что вся его жизнь это просто делать то, что противнее всего. Что все, что ему остается — это обкладывать себя, свои тропы, своё молчание трупами и взвешивать себя на петле по указу Босса и его чертового сумасшедшего преемника. «Взвешен на весах и найден очень лёгким». Хах. Что ни день — так очередное доказательство отсутствия справедливости и высшей силы. Чуя никогда не верил в Божьи промыслы — в кого ему (ему-то!) верить, — но и не верить не мог. Он просто знал, что однажды все закончится и он сможет, боже мой, боже мой, просто сможет перестать ворочаться в этой центрифуге. Сбавит скорость, выйдет на волю. Пусть и сразу в гроб. Раз — два. На счет «три» он становится старше, как по хлопку. Уже точно не мальчик, точно не человек. Как пощечина — старые японские стихи, маленький Чуя кричит, не понимает, что происходит, тайная лаборатория. И одна пустота в груди. — Ты мой брат, — говорит парень, совсем молодой со взглядом старца, спустя время. — А я твой брат. Твоя семья. И улыбается. Не может быть семьи? Да, что ты, блять, знаешь о себе, Чуя Накахара? Грехи отмолить не получится. Друзья были убиты, прошлое обрело кровавые проблески и один он с Дазаем (всегда до обидного впереди него) словно столб соляной до сих пор держится. Не падает. На Рождество по всем канонам они разыгрывают новую — никто не соврёт, если скажет «счастливую», — партию. Семейно-приемная сага. Кость даже не смеет застрять в горле. — Это картье, сестрица Кое, — нечетко и даже как-то смущенно протягивает Накахара коробочку с тонким изящным браслетом. — Ох, Чуя-кун, это так мило, — рокочет заботливо Кое и в ее глазах он видит пеструю благодарность, нежность материнских рук и чаяние. — Да, Чуя-кун, это все так мило, — гадко и почему-то даже зло выплевывает Дазай на эту картину. Попытка улыбнуться в ответ на идиотскую и почти детскую сцену напарника умерла в эмбрионе. Что-то дёргается внутри и подвисает на рёбрах. Это что, счастье? Боже упаси. Спаси и помоги. Утром голова кружится от осознания всей этой шальной бытности, от алчного желания: ещё, дайте, ещё. Ну, немного. Чуе так хочется, так необъяснимо хочется пожить, играя в эту семью хотя бы ещё немного, что самого тошнит. Причуды наивного идиота. Куда тебе? Кое приносит книги ему на новоселье. Говорит, что они с Дазаем похоже сработались наконец. Всего-то три года понадобилось. И, кажется, права. Книги, которые она приносит, Чуя читает дважды. Когда после разговора с Боссом Дазай возвращается, словно почернев, Чуя вдруг все понимает сразу. Понимает и молчит. Это скоро закончится. Где-то очень близко слышен рев. Может даже Арахабаки внутри. И это скоро закончится. В коридоре, проходя мимо Дазая — уже не притворяющимся человеком — Чуя на мгновение замирает, пытается прогнать из себя эту тошнотворную привязанность, это глупое, лишнее для него желание обычной жизни. В Мафии шептались, что Дазай Осаму совсем поехал кукухой, видишь ли, заигрался он тут с какими-то отбросами — сумасшедшими моралистами, ага, — в друзей. Глядишь скоро из Мафии уйдут и сироткам помогать вместе будут. Чуя же на эти слухи лишь криво улыбается, проходит мимо всех связанных между собой миров.
