За все, что дашь во имя Божие, воздастся тебе

Спасение в смерти. Губителен воздух. В нем все умирает. Остановившись на миг возле двух могил, теряется гулкое эхо: больно ли это? Если в мертвом лесу все темно да тишиной покрыто, значит, смерть не страшна, а легка и красива. Рано или поздно жизнь догонит даже самых резвых и твоя хлипкая доля потонет в грязи — останется только след, намертво вбитый вопль ужаса. Призраки старого японского дома где-то на забытой им Родине кружат над своим обветшалым пристанищем: смешно и грустно наблюдать. Темно-синяя дорогая юката пахнет травой и полевыми цветами: он часто лежал на земле после того, как убегал из дома, слушая звук собственного сердца. Ничтожный ребенок, ничье счастье, пустой сосуд. Но ничего, ничего, с кем не бывает, смеются. Посмотрите лучше, как кривые улыбки на детских лицах обернутся вдруг страшным оскалом. Вслушайтесь как звон детского смеха превратится в вой ветра среди гор. Опасны и жути полны. Но беги — сейчас беги — пока не поздно, пока задушенный крик в твоем горле не стал предсмертным, пока впереди рождаются первые звезды. Сзади: шаткое детство, которое ты будешь вспоминать только подле гильотины. Впереди, милый, сведущее тебя с ума очарование жесткого мира. Черви уже вырыли могилы твоим родителям, а тебе не спешат, гудит кто-то за спиной размахивая глоком. Сиротой, он алчно желал людей, что любили бы его, восхищались бы его красотой, пресмыкались бы перед ним хоть и совершенно по-идиотски неумело. Именно поэтому его нельзя жалеть за то, что с ним произошло. Он больше не человек в самом лучшем смысле этого слова — дорогая побрякушка и покорная кукла, красивая и невинная с виду — расстегивающая штаны, но отравленная внутри. Мори-сан и другие до него обожали эту его игру — когда он прикидывался паинькой, мальчиком-лапочкой, хлопающим глазками и прилежно улыбающимся. Все они всегда были одинаковы. Все они всегда обожали изучать пределы его тела. Когда-то воспитательница в приюте (до того как он сбежал оттуда) сказала ему, что он будет хорошим мужем и отцом лучше, чем его. И Дазай несмело представлял себе это: дом, штакетник, красавицу жену с их общими выводками. Помнится врач, нелепый и сгорбленный, совсем старый однажды сказал ему, что он бесплоден. И это сдвиг в ДНК, ирония судьбы, забота бога. И Дазай, помнится, даже переживал. Его тогда еще не слишком прочная маска треснула. И он пару минут, но переживал. Но быстро согласился с этим, как со всем предыдущим. Больше не человек. Не Бог. Особый класс. Особое дно. В детстве — наивен и полон сил, ныне — силен, богат и умен, но почему качается в мрачном лесу на старом суку уготовленная петля? Дазай впервые подумал о смерти, будучи ребенком своего отца: темные кучерявые волосы, челка, чуть прикрывшая лицо, ещё наивный взгляд, тонкие губы. Красивый, да, красивый. Конечно. Вы видели вообще его мать? Нет? Ну и он тоже на самом деле особо-то и не помнит ее. Кому нужна вообще эта его унаследованная красота, когда он должен был подохнуть еще в утробе? Дазай-кун, кто же ты?.. Куда ты ступаешь, Господи сын? Камо грядешь? Запах, идущий всегда за матерью пеленающей тебя: коньячный осадок, пот и пыль, мертвые цветы, забытые матерью в вазе. Выкинуть жалко, бывает. Тебя точно так же не выкинули, оставили, воспитали, поставили. В мрачном лесу на старом суку на ветру все еще потешно качается крепкая петля. Притягивающая взгляд и отталкивающая каждый раз будто в насмешку. И ведь в этом колокольном звоне и хрусте костей, в этих истошных воплях жертв, в этом грохоте пуль и мертвечины Дазай правда пытался найти что-то свое. Но внутри все лишь притворно замирало и у самого сердца все так же ехидно томилась осточертевшая пустота. Всегда раздражала эта хриплая, больная чужая жизнь, до которой ему не добраться. Отвращение вызывали притворные лыбы, счастливые лица, гогот дружеских сердец, гибкие руки, сломанные в объятиях, красота жизни и ярости. Это все искрометно неправильное, надо бы починить. Починить как когда-то тебя? — ехидно подмечает кто-то в его голове. Некоторые Боги умели прощать. Оттого Дазай Осаму, наверное, и мог засыпать по ночам. За что всегда был благодарен, так это за отсутствие кошмаров и три-четыре часа ломкого покоя. Ни одной смерти. Восемнадцать лет. Ни одной смерти во сне. Бывает же такое везение. Талант — от слова «танатос», не иначе, — у него нашли быстро. Даже подышать нормально не дали. Никаких чувств, ничего, вообще ничего, даже голоса. Потому он не-человек. Потому ему невесел этот мир и эти люди. Ведь наличие лишь хороших генов — это самая низкая степень развития. Ему, втоптанному в свою силу, как в грязь, не пристало видеть то хорошее, что греет сердца многих людей. Дазай в этом уверен, но когда он видит Одасаку в огне собственной мести не может не думать о том, чтобы быть нормальным. Потому что глаза у него — мертвецкие, сухие и совершенно бесстыжие будто и не тронутые разворачивающейся сценой. — Оно того не стоило, Ода, — вспыльчиво и зло выпаливает Осаму. Как же мерзко и жалко! — Стоило, Дазай, — откликнулся Сакуноскэ туманно и совсем тихо. Жизнь понемногу уходила с его тела. — Когда знаешь, что путь твой был проложен множеством трупом и у тебя есть что-то, что дороже всего на свете, будь готов платить этим за свои прошлые грехи. Будь готов, что с тебя сдерут втридорога, и не серебром, не золотыми, а их шкурами. Я знал, что такое может произойти. Я чувствовал это. Мори-сан же был лишь моим проводником в этом, Дазай, ни больше и ни меньше. — Плевать, я!.. — голос Осаму дрогнул и жалко сорвался. Непроизнесенное «все равно убью его» неприятно осела в стенках горла песком. Он не очень хорошо помнит, что чувствовал когда впервые убил человека, но для Божественного воздаяния высшие силы позволяют ему прочувствовать всю боль и горечь от смерти лучшего друга. — Ты смотришь на все это иначе. Это неудивительно. И правда у тебя — своя. Но, Дазай, прошу подумай о моих словах, я знаю, что прошу многого, но ты наконец должен понять, что жизнь становится сама по себе бессмысленной если с таким упоением пытаться искать в ней смысл. Однажды ты начал смотреть в бездну и бездна теперь смотрит на тебя, но может на свету ее путы смогут ослабнуть и тебе откроется новый путь. Лучший. Тот, который я нашел слишком поздно. Я знаю, что ты смеешься в лицо праведности как таковой, но свет на той стороне выше, чем она и правота… Выше, чем наша природа одиночества. Вздохнув Ода продолжил: — Я уже мертвец. Но я ни о чем не жалею. Запомни это, Дазай!

***

Помнится цвета всегда окружали Осаму. Белое — Ода, его добрые глаза, замаранные руки, замоленные грехи, запах смерти, алкоголь, женщины. И никаких родителей. Чёрное — тени, застывшая кровь, Мори (навсегда: только цвет и отвращение), земля, в которую, кажется, тянет все сильнее с каждым годом, желанная свобода среди Ничего. Серое — дни, миссии, слезы трупов засохшие на его коже словно шрамы, жизнь, искусство и стихи. Красное — Чуя. Его сила. И человеческие привязанности из сказок про принцесс с отравленными яблоками, так отчётливо напоминающие ржавый гарпун, раздиравший сердце, — били мимо. Дазай, вероятно, когда был вытолкан из чрева своей матери не получил тот провод, который должен искриться, заземляя его, привязывая стальным узлом к кому-то другому. Любовно. Навсегда. Это не воля, это стоит назвать «неполноценность». Он же странный, мерзкий, да, ну, в смысле, он и трахается, и признается в любви красивым дамам, но это как в пустоту, и слушаешь его, но что-то мешает поверить, шум стоит, не так ли? В коридорах Мафии в перерывах между «неподходикнемутыхотьзнаешь» и «Дазай-сан, наверное, и не человек вовсе» иногда он вылавливал проблески, отдалённо напоминающие тепло. Хироцу-сан всегда здоровался — чёрт, даже не фальшивя. Чуя протягивающий ему каждый раз свое доверие, но ничего и никогда больше. Акутагава ходящий за ним и смотрящий на него словно грешник пред Богом. Его ли, чертового Дазая Осаму, отравленного чужими учениями следует воспевать? Дазай считает, что нет и почти ненавидит Акутагаву за это. Гин улыбалась через маску на его комплименты — у этой девчушки улыбки как кинжалы, что били прямо в сердце. Не зря прячет их под маской. Это было странно, смешно, до едкого чувства где-то внутри нелогично — мальчик в дорогой синей юкате в траве среди цветов слушает песнь ветра и видит людей рядом. Чужой среди них сбивается в стаю, а они и рады. Глупцы. Но и тогда, в этих кривых паузах, таких кратких, что смело можно заштриховать, не было ничего хорошего. Дазай приходил к портовым врачам из-за раздирающей голову боли — господи помилуй, неужели это вы, Господин правая рука Босса, снова пришли сюда, поверить не можем, что до сих пор не откинулись, — ему ставили какие-то капельницы, промывали желудок, советовали меньше травить себя. Может даже сказали бы, что такой образ жизни рано или поздно погубит его, но покорно смолчали прекрасно зная, что это предупреждение лишь вызовет хохот пугающего их юнца. Да и, увы, тот кто видит истину в смерти не может так просто уйти. Потому Дазай и не внемлет обеспокоенным орам Чиби сотрясающие окна Порта. Пока он может всего одним прикосновением заставить исчезнуть силы чуждых ему Богов: сдохнуть он, к сожалению, не может… В отличии от самого орущего Накахары. Напарник (сильнейший и единственный в своем роде) в руках Дазая хрипит и одними своими синими глазами говорит о многом. Он горячий и живой. И Осаму едва не поморщился, когда подумал, что не успел. Не справился. (Крест давит, рёбра сворачиваются в бараний рог). Бог, слышишь, этот мальчишка так просто не ступит к тебе на порог. И будто услышав Дазая слабое сердцебиение Накахары начинает двигаться в обычном темпе и пальцы Дазая впервые ослушиваются разум хозяина туго скользя по маленькому тонкокостному телу, проходя адамово яблоко. Дальше и дальше. Уничтожить его. Сломать. Вытравить. Или же оставить себе. Вытрахать. Посадить на поводок. Но это будет жалко и глупо. Совсем не в стиле Дазая. Поэтому Осаму предпочитает просто бросить его, сломленного и едва живого, рядом с уцелевшими в этой бойне Ящерицами. Он не чувствует сильное угрызение совести, когда это делает. Осаму в принципе никогда не нравились крикуны. Суетливые, взбалмошные, туповатые, что не слово, то чушь несусветная — их не назвать яркими, скорее, слепящими, но разве это нормально? Таких не хочется видеть, с такими неуютно оказываться рядом — но, одно не дает Дазаю покое… чуина забота? Сегодня, когда он в очередной раз пропахивает носом землю в попытке защититься от накаченных стимуляторами из лаборатории Вижна эсперов путем неудачной лобовой атаки (у него не было и шансов, но никакие стратегии против кучки сошедших с ума от экспериментальных препаратов придурков не было и пришлось ввязаться в драку) и мажет кровавыми соплями по белой рубашке, именно Чуя защищает его хоть и времени для этого было катастрофически мало. Он должен был поскорее размозжить голову человеку, который придумал столь опасную и не совершенную формулу стероидов для одаренных, да и с Дазая не убудет если его хорошенько изобьют, все-таки десять минут насилия над собой Молодой Исполнитель мог бы перенести с легкостью. Но Чуя все равно приходит к нему на помощь не раздумывая, помогает, смеясь немного обидно, тащит вверх, где безопаснее. А потом улыбается так издевательски нахально и открыто, что в груди Дазая что-то странно щемит. И наверное, поздно кричать все эти жалящие душу оскорбления, или что там нужно делать такого в духе Чуи Накахары, чтобы до него же и наконец дошло — отлезь, отвали, не трогай! Поздно, точно поздно, потому что то, что происходит в груди Дазая не отделить, не вырезать. Он закрывает глаза, и под веками мелькает лишь кусочки белой кожи под одеждой на ладном теле. Дазай стискивает зубы и распахивает веки, упрямо вглядываясь в горизонт перед собой. На языке песком оседает болезненное, горячечное сумасшествие из одного слога, мол, выпусти, освободи, но Осаму не с кем этим делиться, да он и не привык. Это же уродство какое-то — влюблен вдруг, до смешного, до нелепого влюблен в собственного напарника. Как же он омерзителен. Чертовски. И ведь самое паршивое, что в этом никто не виноват. Никто не виноват, что Дазай родился таким странным и неправильным. Особенно сам Чуя Накахара, что пялится голодно на зады и груди девчонок Кое-сан уже который год. Первый шаг в ад — когда ты начал ходить. Это — всё это — твоя судьба, не отвертишься. Через неделю Чуя сидел рядом (полностью здоровый и все такой же громкий), опустив ноги в прохладную морскую воду, сняв разбитые напрочь серые кроссовки. Дазай же бинтовал правую ободранную в приступе ярости одного мелкого упыря (не то чтобы он этого не заслужил, но, эй!), получалось не особо хорошо, но терпимо. Хотя нет. Что-то вообще не идет. — Чуя-куун, перевяжи! Он плюхнулся рядом, стараясь посмотреть напарнику в лицо, но тот опустил взгляд к воде. Даже не видя, он знал, что Чуя тихо проматерившись сейчас ляпнет какую-то ерунду, что промедлит на секунду, прежде чем взяться за его бинты. Без своего привычного прикида и без обуви Чуя выглядел… хрупким. Худощавым, усталым, с округлыми аккуратными пятками, с изящным почти женским лицом и теплыми пальцами. Видя Накахару в крови его врагов, в режиме Порчи или просто как он наносит крепкие неслабые удары ногами и руками даже без способности, Дазай как-то упускал из виду тот факт, что он может выглядеть иначе. Сейчас же эти его острые углы несформировавшегося пока тела и маленькие щиколотки стали для Осаму каким-то чертовым открытием, откровением, внезапным озарением. Чуя был многогранен. Он был человеком в самом лучшем своем проявлении. — Не слишком туго? — пытаясь холодно и грубо спросить Накахара. Как же он плохо играет, мысленно подумал Дазай и усмехнулся про себя. — Надо туже, Чиби. Затягивай еще! — капризно заканючил, потянулся к его потной шее, засмеялся. — Ой-ее, хватит слюнявить меня, дерьмовый Дазай, — гадко смущенно выплюнул Накахара на очередное чудачество напарника. Покраснел от чего-то. — Чуя-кун, так скуп к своему хозяину, я чувствую к себе такую несправедливость! — Сколько раз уже говорю, чертова пустая трата бинтов. Я не твоя собака и прекрати уже говорить глупости! — Ох, Дазай-кун и Чуя-кун, вижу вы наконец поладили! — выплыл из ниоткуда к ним Мори. Как черт из табакерки! Дазай внутренне напрягшись расплылся в паскудной и совершенно сладкой улыбке на его слова. — С этим?! — обернулся Чуя со свирепой гримасой к Боссу. — Ни за что. — Не будь таким грубым, Чуя-кун, — с фальшивыми нотками грусти пропел Дазай, положил руку на тонкое плечо. — Таким маленьким людям нельзя так много нервничать. — Заткни свою пасть, — фыркнул Накахара, скинул его руку и быстро обулся. — Придурок! А Дазаю пришла в голову странная мысль о том, что ему лучше бы не разуваться при посторонних и не надевать больше на себя такие непривычные взгляду домашние вещи. Мысль была дурацкой и даже в какой-то степени смущающе липкой (как и сам Чуя!). Но все-таки этот его вид был открытием Дазая. А своими открытиями он делиться не собирался. Особенно с Мори.

***

Коршуны на старом суке смеются на эти старые воспоминания. Качаются все громче и громче. Зовут его. Так ли ты не был привязан к этому месту и этим людям, шепчет вопросительно Одасаку в могиле, ведь что такое «узы» если не это? И тут ведь впору возмущаться: пять футов под землей и все равно слышно. Ты ведь все равно вернешься обратно ко мне, Дазай-кун, сюсюкается Босс в голове мерзко улыбаясь и, будь у него на это право, наверняка бы потрепал его за щеку словно любимого пса или красивую игрушку. За спиной у него горы трупов, мертвый друг и злой Чуя с укором смотрящий и сложивший руки то ли в молитве, то ли в ударе. А еще… отец. Тот самый отец, редко улыбающийся, проходящий всегда мимо него словно он ничто, сумеречно напоминает Дазаю о том, кто он на самом деле есть. Ничейный сын. Пустое наследство. Беги пока можешь, щенок. Дазай внутри вздрагивает на эти больные воспоминания и широко улыбается собственным расчетам: все фигуры расставлены по своим местам и пора лишь выйти на бис. Последний. Едва различив фигуру Чуи на том конце улицы, он уже знал, что дальше будет. Дазай не смотрел на него, он шел параллельным курсом, поравнялся и разминулся бы, но дернула за язык нелегкая… — Чего шатаешься среди ночи, Чиби? — На месте Акутагавы я бы уже убил тебя за эту идиотскую подставу, Дазай, — подтверждая все опасения Осаму говорит Чуя. — И я просто ждал тебя здесь. Для гения ты такой предсказуемый. Со стиснутыми кулаками, с глазами, опухшими от недосыпа, едва выспавшись от бесконечных перелетов и затянувшейся иностранной командировки — пришел. Столько раз находившийся на грани жизни и смерти лишь по прихоти Дазая, сметенный слепой яростью, поклявшийся в верности Мори Огаю, и вот — стоит. Казалось бы — обойти, чего проще? — Давай возвращайся в кроватку, Чу~яя, и ложись спать. Луна заливала пустынную улицу серебром, задребезжала от Смутной Печали дорога впереди. Слова Дазая были будничными и привычными, столько раз он его осаживал, отвергал его своими больными злобными речами, отсылал прочь, издевался и неприкрыто унижал. Но этой ночью он не хотел разговоров, а Чуя — он не просто говорил искренне, он резал этой искренностью по живому. Он словно раздевался перед ним, и не донага, а до развороченной груди и открытого сердца. На это было страшно смотреть, но и отвернуться Осаму не мог. — Чертов придурок, ты хоть понимаешь во что вляпываешь себя? Просто… Было бы глупо надеяться на что-то большее от такого уебка, как ты, да? Ты ведь никогда не считал Портовую Мафию своим домом. Даже презирал многих из нас, ха. Что я мог еще ждать от такого, как ты? — его голос был глух и речь его была торопливая, но Дазай молчал и слушал. — Помнишь, как ты сказал мне, что я чертов человек и у нас есть все время мира, чтобы это доказать, — горечь чуиных слов заставляла Дазая чувствовать себя больным. — Уж лучше бы я был обычным бесчувственным куском дерьма как ты, чем сейчас стоял и мечтал прострелить тебе колени, чтобы ты не смел сбегать. Чтобы ты не смел совершать ошибку, которая будет стоить тебе всего даже если это… из-за твоего друга. Голос Накахары все же под конец начал дребезжать от раздиравшей душу обиды, он так отчаянно пытался найти выход из ситуации, что сложилась сейчас, словно был хоть в чем-то виноват. Словно он был ответственен за поступки своего напарника и за его чувства. Потому что ему всегда было легче сражаться, чем остаться в стороне. Даже, если ему не хватало сил. Даже, если битва заранее была проиграна. Глупец. — Этот Ода Сакуноскэ наверняка не хотел бы твоей смерти. Помню… — Не надо, Чуя, — пусто перебил его Дазай. Горло от чего-то начало предательски печь. — Ты ведь знаешь, что Мори-сан специально оповестил тебя о его смерти. Не рассказывай больше, чем надо. — За мной хвоста не было, Дазай. В отличии от тебя жить я еще хочу. Я не настолько тупой как ты говоришь. — Я много чего говорил, — склонил голову. — Поэтому я удивляюсь тому почему ты вообще здесь. Раньше я не наблюдал в тебе такого внутреннего мазохизма. Дазай и в самом деле Чую не понимал. Как и не понимал какое значение сейчас имели их вечные споры и дрязги, эти недомолвки, если сейчас ему протягивали живое сердце в дрожащих руках не смотря ни на что? Какое значение имели чуины прежние гневные слова и раны от его нетерпеливых рук, если он все равно его достал? Достал-таки до того живого и чуткого, что было еще недовытравлено собственными демонами и смертями, что не давало тьме затопить Дазая целиком. А Чуя не смотря на его зависания уже вовсю говорил и говорил. Дазай вслушался лишь в конец: — Твой побег из Мафии будет самой глупой и лицемерной вещью, которую ты когда-либо делал. И даже если ты потом отомстишь Мори за своего друга, то не сделаешь никого счастливым. Йокогама потонет в хаосе пока ты снова будешь в бегах. Все станет только хуже и… — Я и так это знаю. Потому что он на самом-то деле не убегает, а просто уходит из того места, которому никогда не клялся в верности. Потому что в первый раз делает что-то не вопреки, а во имя. Потому что мстят люди не ради счастья. Мстят — за горе, за то, чего уже не исправишь и не отменишь. Мстят, чтобы больше ничего такого не повторилось. Но Дазай не будет делать этого, потому что он не считает свою скорбь достаточной причиной разочаровать Оду и потопить весь город в хаосе. Потому что у него уже ничего не осталось внутри. Совсем ничего. — Я не такой, как ты, Чуя. Нашим дорогам не пересечься. Путь, на который мы ступили… Правда, иногда мне казалось, что это и есть мой смысл жизни. Кровавый и бессмысленный, но в конце концов сейчас я хочу выбрать совсем другое. Я должен уйти. Луна скрылась за облаком, скрадывая лица, опуская милосердную завесу темноты над ними. В этой темноте голос Чуи сорвался на крик: — Должен?! Ты даже толком ничего не объяснил, но я продолжаю здесь стоять, потому что не хочу через пару часов охотиться за твоей головой. Чертов Дазай, опять ты сам себя обрекаешь на одиночество? Не сосчитать скольких я за это время потерял и скольких хоронил, а ты от одного такого так сильно распереживался и закатываешь тут эту дешевую драму?! Бросаешь все! И все это вправду будет стоить одной лишь мафиозной шестерки? — Неужели маленький Чуя-кун ревнует? — всплескивает руками Дазай, уродливо скалит зубы. — Как жалко и трагично. Не вынуждай меня разбивать тебе сердце в который раз, чертов Накахара Чуя. И эти его слова, режуще-искренние, пропитанные злостью и обидой, Дазай понимал как никто. Просто есть на свете люди, которых не можешь отпустить так просто, как бы ни старался. Что бы они ни сотворили с тобой, сколько бы боли ни принесли. Потому что больно может быть только живому. Лишившись чувств к таким людям — ты уже мертв. Ему пришла пора снова убивать себя, жечь мосты за спиной. Вместо этого Дазай сказал: — Я не вижу смысла тебе тут унижаться и распинаться в своих позорных чувствах, Чуя. Что он мог обещать этому рыжему упрямцу, какое будущее? Вечные попытки суицида? Новый ошейник и смерть Мори? Горы трупов вокруг их «сказки» только лишь из-за очередных психозов Дазая, потом — секс и такая себе семейная сага, где вечные ссоры, избиения и густая черная ненависть оборачивающаяся для Йокогамы рекой крови, и всё это под взглядом разочарованного им Одасаку и мерзко улыбающегося ублюдка Огая предугадавшего такое развитие событий. Пока за плечами Дазая будет маячить столько теней и тьма будет сжигать все то хорошее, что у него когда-либо было, жизни для них не будет. Осаму ушел было вперед, так и не найдя в себе силы посмотреть ему в глаза после своих слов, и тогда Чуя взяв себя в руки торопливо выкрикнул вслед: — Если ты уйдешь, то пощады больше не жди! Медленно и с тяжелым сердцем обернувшись на эти слова Дазай лишь кивнул ему. Шея Накахары была открыта, и опять на заднем плане, даже не оформленная в слова, скользит мысль о том, что ему бы не помешало отрастить волосы, потому что никто, кроме Дазая, не должен видеть эту шею. — Придурок… — говорит дрожащим голосом Чуя будто бы прочитав его странные мысли. Сотни невысказанных слов сдавливают горло Осаму в тиски. Он уходит прочь, а в голове все набатом продолжает играть голос Накахары. — Ты настоящий идиот, Дазай.

***

Никто не должен знать о том, что Исполнитель Портовой Мафии приходил к нему. И… отпустил. Никто. Уж это я обеспечу, усмехается без пяти минут дезертир глядя на полыхающую дорогую машину. Осаму мог бы не прикрывать его и не отводить от него подозрения, но он не может этого сделать, потому что подставить того, кто протянул ему в последний раз свое сердце в дрожащих руках — это недостойно даже Осаму. Чуя не такой как он. Чуя живой, теплый, и кажется, он — это все что осталось настоящего в тягостном лунном наваждении всех этих бессонных ночей. Уходит Дазай насвистывая веселую песню. Оставляя после последнего разговора с мертвым другом и бывшим напарником в себе то невидимое, живое и чуткое, что оказывается еще сохранилось в нем. _________ — Война не кончилась, ничего не кончилось! — кричит Достоевский с горящими глазами. Дазай на это усмехается и устало запускает грязные пальцы в свои окровавленные волосы. — Пока в мире есть сверхспособности, за них будут убивать, кому бы она ни принадлежала, — продолжает издевательски. — Жаль вы этого не понимаете… не понимаешь ты, Дазай. Дети, женщины, мужчины — эсперы и обычные люди без способностей, плоть от плоти Богов, ненавидящие таких как Федор Достоевский кричат Осаму и Чуе убить его, боящиеся дара Накахары с самого его несуществующего детства, презирающие его. Дазай вспоминает, как обычные люди убивали эсперов и наоборот. Как правительство проводило незаконные эксперименты над детьми, чтобы вывести из них идеальное оружие. Как все ненавидели силу Арахабаки, и завидовали, и жаждали заполучить себе. Как Мори Огай мечтал завладеть им. Как Кью страдающий от своего дара, сошел от него с ума. Как Ацуши и других таких же сирот мучали и избивали лишь из-за страха перед их силой… Вся тьма, вся борьба Дазая со своим гнилым естеством, с миром, где убили его близких, прорастала горькими корнями, переплеталась в ядовитую паутину, душила, путала. Когда-то давно, несколько жизней назад, маленький и бессильный Осаму мог лишь улыбаться, бояться и ненавидеть, но сейчас все изменилось. Многое изменилось. Дазай надеется, что именно здесь он окончит свою жизнь. После всех выборов и темных развилок, он бросит жребий, вручит свою судьбу поединку. С достойным противником так похожим и одновременно не похожим на него самого и Чуя, бывший напарник и та еще заноза в его заднице, после их смерти стяжает всю славу себе, обязательно выжив в этой бойне. Обязательно. — Я докажу вам! — просипел Достоевский с искрящим взглядом, перебив так незатейливо лихорадочные мысли Дазая. Вид его стал дик и неприличен. Все его тело покрылось не то язвами черными, не то проклятьем магическим. Вся одежда была разорвана и только одна шапка ушанка была цела. — Вы чертовы кровожадные придурки! Я уничтожу эту юдоль боли и страданий, этот ваш проклятый мир! Я изменю его судьбу. Никто отныне не будет здесь страдать от падших давным давно! Никогда! — Заткнись, крыса ты помойная, и бейся уже, — говорит Чуя совсем не оценив его речь. — Лясы ты на том свете поточишь со своими мертвыми дружками. Впрочем, Дазай совсем позабыл, что Накахара видел на своем веку слишком много психов и уже не хотел слышать и анализировать даже самый затейливый бред. — Ты… Изогнутый странный клинок пробил тело Федора Достоевского не дав ему договорить, под левой лопаткой, пройдя через сердце, расползаясь густой паутиной по груди. И пока потрясенные спрятавшиеся Шин Соукоку и Чуя таращились на сцену внезапного предательства Гоголя (предательства ли?), Дазай лишь задумчиво ухмыльнулся. Некогда живые глаза Достоевского быстро потухли, словно в костер плеснули полное ведро воды. Но в тот же миг из его тела вышла маленькая искорка, белая звездочка другого живого очага. Она была опасна на вид, она слепила глаза и сеяла в душе странное благоговение. От нее искажалась материя и само пространство вокруг мертвого тела. И, что самое паршивое, это уже не был труп. На первый взгляд это была женщина. Красивая. Но если присмотреться внимательнее, то это был все же слишком женственный мужчина. У него был хмурый лоб и белое кимоно. Но это была только поверхностная оболочка на существе, которое затаилось под слоем иллюзии. Там была тварь, которой нет названия и нет места среди зверей и способностей эсперов этого мира. В пяти метрах над землей парило нечто, похожее на огромную чертову проблему и глаза у него были человечьи. Глаза Федора Достоевского. Что за создание или явление встало перед ними? — Покарай этих грешников, о Великий! — заверещал Гоголь, полоснул себя по шее и жалко захлебнулся в собственной крови.

***

Легенда, что обросла корнями в мире эсперов. Что когда-то они были ангелами, что ослушались ради людей воли Божьей и в наказание лишились своей силы, крыльев, бессмертия и памяти. Изгнанные и гонимые. Оставшиеся гнить среди других нелюбимых Отцом детей. Грешники, что ждали своего часа искупления. Когда-нибудь.

***

Если он и был когда-то богом, то очень немилосердным. Может именно поэтому пустота внутри него была бездонна? Взметнулись пряди его волос и окружающая земля, воздух, небо с Луной и Солнцем лопнули как мыльный пузырь, а четыре человека, ухнули в разверзнувшееся жерло вулкана. Их спасла лишь высота да скорость реакции, так что до лавы не долетел ни один, только свалилась с Чуи шляпа, и ткань ее сгорела в лаве, когда он схватил Дазая за шкирку и скинул в безопасное место. — Это н-н-не во-з-з-моожно, — нервно заикаясь, пробормотал Ацуши, когда увидел как это нечто в один мах сожрало остатки Достоевского, а потом начало с хрустом пожирать и тело Гоголя. Раскаленный воздух дрожал, царапал носоглотку, озеро лавы то и дело постреливало брызгами. Щёлкали и отстреливали со сводов пещеры осколки камня. Чуя цыкнул и посмотрел на Дазая. Все было куда хуже, чем они могли подумать. — О, Мистер Ками-сама, — начал Осаму с самым обаятельным выражением лица. — Какой у вас хороший аппетит. Дазай услышал как громко и возмущенно фыркнул на него Чуя. Новая цель же обернулась на звуки его комплиментов молниеносно не забыв при этом скинуть человеческие кости в лаву. Демонстративно открыл зубастый рот, склонил голову влево. — Дети, — выдохнуло Божество (нет, решил Дазай, это чертов паразит) странно-вибрирующим голосом, что давил на мозги инфразвуком, и было даже странно, что в нем так отчетливо слышались слова. — Все способности в этом мире принадлежат мне, дети. Отдайте же мне их. На щеках Чуи и Дазая синхронно сжались когтистые пальцы, холодные и длинные, грозящие выдавить мозги через уши. Дазаю почудился ехидный смех Достоевского. Его призрак чудился в складках одежд этой твари и в какой-то миг, на грани обморока, ему вдруг необыкновенно ясно подумалось: а есть ли в этих тряпках, конечностях, космических рогах хоть что-то, кроме этих самых глаз и призрака его ненавистного врага? — Я справился! Справился! Вы видите? Мой план увенчался успехом, остался последний штрих, — залопотал вдруг русский мертвец, и Дазай с ужасом почувствовал, как шевелятся его губы. Божество глядело на него и плакало, но что значат слезы для очередной экспериментальной хрени Достоевского или черной дыры? Крокодилы, вон, тоже плачут, когда жрут. — Владыка Отец, я так старался, вы знаете? Эти злые дети пошли против ваших учений, растерзали свои белоснежные крылья, позабыли вас. Но я уже тогда знал — им не удержать вашего гнева после этого. От вашего частичного прощения, Владыка Отец, они изменялись. Вашу любовь к ним раздробили на осколки, растащили на лоскутки. Но каждому было мало, каждый жаждал большего! Это жадные дети, Владыка Отец, жадные и глупые. Каждый верит, что в нем есть частица Бога, и каждый из них метит в Боги сам. Они думают, что Богом быть легко и приятно, но вы все еще плачете уже который век по своим первым детям, О Владыка Отец… С отвращением Дазай слушал эти причитания, выходящие из его собственного рта, и тошнота подкатывала к горлу. О чем бы там ни плакало это нечто с умными глазами и древней печалью, ему не понять было человеческой боли и слез, ему не понять было, о чем плачут и чему улыбаются люди. — Много душ... Мне пришлось столько их истребить. Я хотел раздобыть вашу Книгу, чтобы обойтись меньшими жертвами, но мне помешали. Я могу рассказать вам свою историю целиком, пока ваше возмездие не решится. Быть может, эта история вас утешит хоть на миг, Владыка Отец? — Т-ты-ы, мр-р-разь! — бешено прохрипел Чуя справа, так же болтающийся в когтях Твари, тоже ворочающий языком булыжника чужих слов. — Щас я тебе дам историю, я-ззы-к тебе в уретру засуну. Паразит, увидев этот яростный всплеск со стороны Накахары, уже похоже хотел раздавить раздражающе визжащую мошку рукой, но Акутагава оказался быстрее. Словно с последнего его разговора с Дазаем из него из самого вырвали какой-то крюк, державший на месте, словно еще одна старая глубокая рана затянулась ржавого цвета коркой… С Расемоном наизготовку, он оттолкнулся от земли, вложив в этот прыжок весь остаток сил. Он почти успел!.. Тварь шарахнулась ошпаренной кошкой, едва не задев лицо Дазая своими тряпками, и тут же мир вокруг сменился. Гравитация обернувшаяся против Чуи и давящая на них обоих наконец отпустила. «Оно еще и телепортом владеет?» — с усталым раздражением подумалось вдруг ему. Как и всегда, когда требовалось прекратить окружающий абсурд, Дазай начал лихорадочно думать.

***

— Почему этот человек повесился, отец? — спросил вдруг ребенок. — Есть слабые люди, Дазай. Он был одним из них, — кратко ответил полуседой мужчина и скучающе повел плечом. Ему не нравилось присматривать за своим сыном. Это было… раздражающе бесполезное для него занятие. — Я не понимаю, — поджал губы он, опустил карие глаза в пол. — Слабые люди продолжают рассуждать о том, что мир доживает свои последние дни, и поэтому считают, что можно не прилагать усилий. Сдаться. Перестать думать трезво. Это постыдно. Плохих времен не бывает, Дазай, запомни, — наклонившись к нему и больно схватив его за подбородок сказал мужчина. Названный по фамилии матери ребенок лишь покорно кивнул. Ему нестерпимо хотелось обнять отца, пообещать ему никогда не быть таким как неудачник пьяница Едзо Цусима, но наконец решившись на такое безрассудство по отношению к холодному отцу его уже схватила за руку опоздавшая нянька и быстро извинившись перед «Уважаемым Господином» забрала его на индивидуальные занятия.

***

— Сейчас!!! — властно громыхнул голос Чуи совсем рядом. — Получи!!! — заорал Акутагава. — Агггхрррр, — подхватил Ацуши мощно разинув пасть. Слышны были удары рассекающие саму Гравитацию рядом, звериное рычание и шепот Расемона. Потом же все затихло. Дазай на миг весь обратился в слух, в чутье. И тогда он различил стук сердец. Так странно! Не визг вспарываемого воздуха, не звуки ударов — сердцебиение троих людей. Еще он слышал свое, но оно болезненно бухало в левом виске, что совсем не радовало. Апатичная усталая мысль, что он ошибся и просчитался вдруг родилась в его измученном мозгу. Нож Огуна, Бога Железа, что был невольным участником одного убогого жертвоприношения совсем недавно кроваво блестел в его руке. Разум мутнел с каждой секундою, а с нею — и шанс выбраться отсюда хотя бы тройке его… людей, но сейчас, вливая остаток своей крови на кончик древнего артефакта, Дазай сделался проводником чего-то грандиозного, бездонного, не ограниченного ни его телом, ни стенками этого измерения-кокона. Вспышка привычного голубоватого света на миг ослепила глаза. Он не видел, но почему-то почувствовал как лицо Паразита окаменело, лопнули его глаза. Обратилось вспять время. Мир сотканный чужеземцем рассыпался в пыль. В черную дыру хлынул весь свет его способности, уже не бесследно, а затапливая и разрывая тьму вокруг. И будто бы подтверждая его видение мерзко-пронзительно заверещал рядом Достоевский, оставшись без глаз, заметавшись рядом с ним, ища спасения, божье провидение. Но сейчас не было солнца, луны и самой Земли, а значит, не было и Бога. Под ровным серебристым светом перламутрового неба ублюдку негде было укрыться. Бог-Пятиминутка испарился на диво тихо и без спецэффектов. Рассеялся теплым туманом, осел испариной на лицах всех присутствующих. Лишь вибрация от угасшего очага прошлась по стенкам их черепной коробки. — Черт, — устало пробормотал Дазай смотря как рассыпается в пыль артефакт в руке. Картинка перед его глазами начинает резко мутнеть. А мысли начинают летать со сверхзвуковой скоростью. Где-то на самом краю пропасти, внутри блевотного сознания он вспоминает такое маленькое, правдивое желание. Кто бы посмеялся, если бы Дазай признался, что всегда — слово какое огромное «всегда» — всего лишь желал самую нормальную из нормальных жизней. Как же жалко и глупо. Глупо. Так… Кто-то рядом начинает визгливо орать на него. И на какую-то секунду Дазай снова искренне порадовался тому, что умирает именно здесь — в богом забытом месте, где солнце все-таки начинает показывать свой алый бок (или это волосы Чуи мельтешат перед глазами?), рядом с тем, кто никогда по-настоящему не желал ему огромного зла. И своими учениками, что смотрят на него так будто он сейчас и вправду помрет. Такие смешные и юные. Таки… — Эй, дерьмовый Дазай… Ты чего не дышишь? Ты дыши, ясно тебе?! Мы ведь только победили. Так что не отъезжай, т-ты, засранец чертов! Дыши!.. Слева до слуха Осаму кроме криков начало доносится и жалкое хлюпанье Чиби. Стыднее были только собственные слезы, стекавшие по вискам в уши. Но, сам того не заметив, он перешагнул через какую-то преграду, что мешала ему когда-то оплакать Одасаку и других по-настоящему хороших людей. Быть может, это правда была смерть, к которой он шел так долго? И Дазай булькая кровью криво косо улыбается на эту мысль и на Чую, что краснея совершенно искренне и невинно признается ему в своих чувствах. Признается в любви. В той самой любви, которой Дазай уже не был достоин и для которой стал слишком грязен. До которой он так и не дошел, заплутав когда-то в темных лабиринтах старинного родительского особняка за хоть каким-то смыслом. Смыслом... Чего?