Жена Асмодея

      Здравствуйте. Это снова я, ваша Лайя. Вы меня еще помните?       Прошло пятьдесят лет с момента моей смерти. Пятьдесят лет, как я живу уже другой жизнью. Пятьдесят лет рука об руку с Демоном. Пятьдесят лет подчиняюсь воли Асмодея. Только подумать, – я жена Демона вот уже полвека. На полотне вечности это ничто, просто соринка. Моя кожа не покрылась морщинами, руки не высохли, кости не ноют. После того, как я познала все эти прелести в смертной жизни, я вроде бы не должна жаловаться. Вроде бы. Ведь так?       Этот мир здорово изменился, но я лишь сторонний наблюдатель, стоящий за зеркалом Гезелла. Безучастная и молчаливая, подобно многовековому дубу, что грустно склонив ветви, смотрит на ход истории. Я как океан, но только шум моих волн так и остается со мной. Время здесь идёт иначе. Кажется, его замечаю здесь только я и Кэтрин. Но о ней позже, ладно?

***

      Я поднесла бокал к губам и посмотрела на присутствующих. Знакомые лица уже не удивляли своей дьявольской красотой. Это абсолютное совершенство линий скул, носов и губ обескураживали только первые двадцать лет моего нахождения здесь, в доме Асмодея. В нашем доме. В нашем доме, где он ни разу не дал мне забыть, что я здесь не гостья, а хозяйка. До сих пор поправляю себя.       Длинный стол из массива был уставлен изысканными блюдами, и деликатесы из диковинных ингредиентов не имели свойства заканчиваться. Бокалы приглашенных гостей никогда не пустовали. Музыканты не затихали ни на мгновение. Свечи не роняли ни единой слезы. Мы застыли все в холодной безразличной вечности, и только я, будучи рождённой человеком, понимала как это страшно. Хорошо, что здесь нет Кэтрин: не хочу, чтобы она лишний раз видела напоминание о ее новой реальности.       Демоны, пришедшие на пир в честь наследного принца Ада, смеялись и воспевали ребенка, что однажды взойдет на трон. Никому из старой гвардии не нравилось, но выбора не было. Лилит – прекрасная из демониц – вспоминала, как она забирала новорожденных ради смерти и смеха, преподнося это как байку, над которой другие демоны не могли не посмеяться. Время от времени она поглядывала на хозяина дома, взывала к его воспоминаниям об их общем прошлом, усердно намекая на плотский подтекст. Ответом для Лилит было надменное безразличие. Мне до сих пор тяжело воспринимать сущность этих созданий, но мне хочется думать, что наследник Люцифера всего лишь малыш, мягкий пушок на голове которого пахнет так же сладко, как сама любовь. Поэтому я тоже радовалась, пила вино и поднимала тосты за будущее этого малыша, потому что рождение это всегда радость. Я хочу верить в приторную ложь, которую сама себе придумала.       Я взглянула на сидящего справа от меня Асмодея. Осматривая гостей в своем чертоге, было невозможно понять, о чем тот думает. Ни одна мышца на идеальном лице не дрогнула, даже когда один из присутствующих расколотил бокал о пол. Но было забавно наблюдать да тем, как широкоплечий демон неприятной наружности сконфузился под тяжёлым взглядом хозяина. Я уже привыкла к высокомерию в его темных глазах. Не думаю, что когда-то с момента начала нашей вечности оно было адресовано мне. К остальному миру, по ту сторону жизни и по эту сторону смерти, да, но на меня он никогда так не смотрел. За это я испытываю к Асмодею бескрайний океан благодарности, потому что он не пытается усугубить мой выбор. Я протянула руку и подушечками пальцев коснулась острых костяшек. Он раскрыл ладонь для моей руки, не взглянув на меня. Я начинаю привыкать, что моя рука идеально скользит в его. И начинаю забывать, так ли идеально лежала она в ладони моего Влада? Наверняка, да, иначе и быть не может.        После возвращения Демона домой, новый правитель не пытался заставить Асмодея следовать новым правилам при одном условии, – не мешать его правлению. И поэтому с первого дня смерти я была подле Асмодея, и никто никогда не оспаривал этого непреложного правила, – я его вечная спутница. По крайне мере, никто не осмеливался на этот шаг после того, как Асмодей наглядно продемонстрировал, что будет с каждым, кто посмеет поставить под сомнение его решение. За меня этот Демон был готов убивать себе подобных, хотя, подобных ему я не встречала.       Гул голосов и перезвоны смеха соединились в единую какофонию, до которой мне уже не было дела. Спустя столько лет, я начала быстро терять интерес к нити повествования. После обсуждения славного будущего Ада, все принялись вспоминать не менее славное прошлое. Могущественные демоны вспоминали времена, когда на столах вместо сегодняшних изысков были младенцы, а кубки наполнялись кровью грешников. Эти речи в меня уже не вселяли ужас. Кажется, прошлый такой пир был посвящен победе над Мальбонте. Кто это такой, спросите вы? Местный антагонист, недолюбленный ребенок. История эта длинная, с бессмысленными поворотами. Первые несколько лет нахождения здесь я, желая избежать встречи со своими мыслями, то и дело, что изучала историю Небес и Ада. Ту историю, что ни одному смертному недоступна. Если бы только люди на земле знали, что тут происходит... Происходило. Когда к власти пришел юный Люцифер, взял в жены нечистокровную демоницу, история и правила начали переписываться, мне оставалось только поспевать. Скажу, что не всем нравились нововведения. Асмодей – приверженец традиций. И его братья, что стояли у истоков Ада до сих пор не смирились, как теперь все устроено, но все должны помалкивать, иначе... Даже в Аду есть тюрьма, в которой никто не хочет оказаться. Кстати, там же беснуется в одной из клеток Самайн.       Мой Демон повел плечами, прикрыв глаза. Я вопросительно взглянула на своего вечного спутника.       – Все это утомительно, – звуки его шёпота подняли искорки мурашек на коже. Голос, рожденный из самой тьмы, будто имел форму острого клинка; проводил линию по позвонкам.       – Это же праздник в честь наследного принца Ада.       – До сих пор не могу привыкнуть, что нужно почитать грязнокровку.       Уголок моих губ нервно дернулся. Такие разговоры были запрещены, а у стен есть уши. Здесь, в этом месте, это не просто устойчивое выражение. Например, в галерее одного из братьев Асмодея было панно из цельного куска человеческой кожи. И там были уши.       Но Асмодей не привык считаться с правилами своего мира, да и любого другого.       Вдруг он обратил взгляд на меня, изучив, наверное, каждый миллиметр моей наружности и моих мыслей. Ему всегда это удавалось делать с особой лёгкостью, будто я не имела физической оболочки. Может и так, ведь мое тело погрузили на несколько метров в землю. Моя земная плоть сошла с костей, глазницы зияют пустотой, а челюсть открыта в безмолвном вопле. Тогда что есть я сейчас? Ох, как же сложно…       – Сегодня ты выглядишь особенно красивой.       Я сморгнула открывшиеся мне картинки с костями и плотью.       – Годовщина, – я выдала одну из дежурных улыбок. Не грустная, и не веселая. Просто пустая ленивая улыбка.       – И у меня есть для тебя подарок.       Я подняла руку Асмодея и потянулась к ней губами, чтобы оставить на костяшках горячий след поцелуя.       – Уверена, он восхитителен.       На зависть, у Асмодея был потрясающий вкус на подарки. В моей коллекции есть утерянная картина «Справедливые судьи», написанная Ян ван Эйком. Я и весь мир думали, что это произведение искусства утеряно, и того хуже – уничтожено, но нет. Картина красуется в нашей спальне, как насмешка. У меня личная библиотека, в которой есть неизданные произведения Хемингуэя, Сэлинджера, Гоголя и других писателей. У меня даже есть щенок адской гончей. Однажды Асмодей подарил мне зеркало с чудесной резной рамой в полный рост, и в его отражении я вижу другие миры мертвых. Я смогла подглядеть за пиром для славных воинов в чертоге Одина в Вальхалле, и одним глазком взглянуть на прекрасную и в то же время вселяющую ужас Хель в ее туманном и холодном Хельхейме. Зеркало показало мне безостановочный ход колеса Сансары. Мой Демон хотел напомнить мне, к какому миру я отныне принадлежу. Будто я когда-то забуду.

***

      Я стараюсь искать плюсы в моей вечности. Например, после долгого приема, когда я снимаю туфли на высоких каблуках, ноги не страдают от жалобной пульсации. И стараюсь не задумываться, смахиваю эти мысли быстрым слайдом, чтобы не придаваться воспоминаниям. Это ведь приятная боль. Я ощущала ее в тот день, когда я сказала Владу «согласна» перед алтарем, но уже после, когда, оставшись вдвоем, он снял с меня туфли и массировал каждый пальчик, пока я хихикала от шампанского и щекотки. Такая боль была, когда я с беременным животом наперевес поднималась по треклятым лестницам; когда часами стояла у могилы любимого. И потом, когда пыталась угнаться за своими хохочущими внуками. Я полюбила эту боль, когда умерла.       Но это было давно, и я с каждым днем эти воспоминания становятся слишком далекими и порой едва уловимы.       Сидя за туалетным столиком перед зеркалом, я подняла руку и ткнула пальцем в щеку, проверяя, не превратилась ли я в камень, потому что, мне кажется, я перестаю чувствовать, перестаю быть собой. На меня смотрит нечто разграбленное с отключенными чувствами. Глупо. А что мне остается?       Короткий стук в дверь и мое короткое «входи».       В нашу с Асмодеем спальню вошла Кэтрин, чтобы, как обычно, помочь мне с платьем. В этом не было необходимости, но, кажется, ей тоже требовалось занять себя хоть чем-то.       – Как прошел праздник? – она всегда спрашивала так непринужденно, словно мы живые и обычные. За это она мне и нравится.       Девушка присела передо мной и коснулась запястья, чтобы расстегнуть браслет с подвеской стибнита, – еще один подарок Асмодея.       – Все как обычно, – я равнодушно пожала плечом.       – Не понимаю, как ты сидишь с ними за одним столом.       Душа Кэтрин была преподнесена мне в качестве первого подарка, о котором я сама попросила. Мне хочется думать, что я сделала что-то хорошее в этом мире мертвых хотя бы для одной единственной души.       Я искала в доме Асмодея того, чье лицо и естество не напоминало бы мне о муках Ада. Все наши слуги были истерзанными существами, демонами низших слоев. Порой это были и демоны, которые должны нести наказания за мелкие преступления в мире людей. Ведь главное правило, - не вмешиваться в ход истории и судьбы мира людей.       Мне нужна была душа человека, при взгляде на которую я видела бы понимание и осознание, что я не одна. Тогда я попросила Асмодея о таком даре, но его условия были таковы, – я должна была сама решить, кто достоин вечного наказания, а кто нет. В парадигме мировоззрения Демона это было честно. Я не та, которая может решать такое, но, как видите, Кэтрин здесь, со мной, помогает мне освободиться от тугих объятий корсета. Я никогда не спрашивала ее о прошлой жизни и не спрашивала, почему ее наказанием стало вечное преследование адских гончих, которые в конце дня обязательно настигали ее и разрывали в клочья. От чего или от кого она бежала при жизни, что была обречена бежать и после смерти? И стало ли ей легче, когда я забрала ее?       Накинув на плечи тонкий шелк пеньюара, не запахиваясь, я села обратно за туалетный столик.       – Спасибо, Кэтрин, – я улыбнулось в отражение зеркала, когда девушка вытянула из прически шпильку такую длинную, что я запросто могла бы вонзить ее себе в шею. Только какой в этом толк? Только испачкаю пеньюар.       Она улыбнулась уголком губ мне в ответ и взяла расческу.       – Я могу спросить? – наши взгляды встретились, и я коротко кивнула. Кэтрин расчесала пару прядей, задумчиво кусая щеку изнутри, видимо, подбирая слова или собираясь с храбростью. – Когда я начну забывать? – Я удивленно повела бровью, и девушке пришлось пояснить. – Когда я начну забывать свою жизнь?       – А ты хочешь?       – Порой да, – призналась брюнетка, и ее лицо сделалось таким теплым и нежным, как летнее утро. – Но потом вспоминаю маму и ее улыбку, или то, как я скользила на коньках по льду. Или человека, который любил меня так сильно, что я почти задыхалась от счастья…       Я и сама невольно улыбнулась: у меня тоже был такой человек.       – Тогда зачем забывать? Здесь важны такие воспоминания.       Мой вопрос словно отрезвил Кэтрин.       – Таких воспоминаний немного, чаще всего приходит тьма прошлого и всегда так внезапно. – она застыла, уставившись стеклянным взглядом перед собой. Клянусь, я видела в ее глазах всю боль, которую хватит, кажется, на девять жизней. Но потом Кэтрин отложила расческу на столик, закончив, и встала передо мной, чтобы видеть мое лицо. – Сколько у тебя заняло времени забыть?       – Я не забыла, Кэтрин, – я взяла ее за руку и сжала, преподнося горькую правду. Я могу позволить себе быть честной с единственной понимающей душой здесь. – Даже спустя пятьдесят лет, я все еще помню.       Нервно поджав дрожащие губы, брюнетка сжала мою руку и кивнула в благодарность за то, что я не сгладила углы, за то, что не давала ложную надежду. Я отправила ее к себе, не признавшись, что есть способ предаться забвению. Надо только попросить…

***

      Оставаться одной мне долго не пришлось. Асмодей явился сразу после того, как Кэтрин ушла, будто он караулил под дверью, хотя это, конечно же, не правда. Я поднялась из-за столика и подошла к Демону. Полы не запахнутого пеньюра разлетались от моих шагов. Улыбнувшись, я снова приняла на себя мою добровольно выбранную роль и прижалась к Асмодею. Темные глаза сверкнули из-под темных ресниц.       – Хочешь свой подарок? – Коснувшись пальцами подбородка, он заставил поднять голову так высоко, чтобы ему открылась шея. Подушечками он заскользил вниз, к впадинке, к груди и обвел край кружева бюстгальтера.       – Хочу, – я потянулась к нему. Такова моя роль.       Вместо поцелуя он прикусил мою нижнюю губу, чуть оттягивая, и, не отрываясь от меня, щелкнул пальцами.       – Что там? – любопытство взяло верх, и я заглянула за плечо Асмодея, на свой подарок, что показался на пороге нашей спальни.       Я сделала шаг назад. И еще один. Мышцы затянулись свинцом, и я вросла в пол, без остатков сил пошевелиться.       Встав позади меня, Асмодей по-хозяйски уложил ладони на мои плечи. Длинные и удивительно нежные для Демона пальцы коснулись ключицы и поднялись вверх, скользя по шее, надавливая. Когда Влад касался меня, мне казалось, что порой он боится сделать мне больно, но эти прикосновения будто хотели исправить меня, слепить заново. Но Асмодей никогда не делал мне больно.       Для птицы в золотой клетке в глубинах ада Асмодей не поскупился на подарок.       – Асмодей... – мое дыхание все никак не находило ровного ритма.       Передо мной была истерзанная душа Мехмеда. Его лицо точь-в-точь, как в нашу последнюю встречу, словно она была вчера. Он являлся мне при жизни в кошмарных снах, и там он забирал у меня Влада и наше будущее. Я пыталась узнать, что с ним стало, но Асмодей либо не отвечал, либо переводил тему. Даже просила у зеркала показать мне Ад этой души, но никогда не получала ответа.       – Мне пришлось постараться вытащить это ничтожество, – он наклонился к моему уху и прикусил мочку. Вообще он часто это делал, будто хотел меня поглотить целиком, но всегда себя одергивал. Может однажды он и сожрет меня, когда я надоем. – Мои братья большие выдумщики. Просили о таких услугах, что тебе лучше не знать. – какой тонкий намек на те старания, что он приложил, дабы порадовать меня. И он смог, не отрицаю. – Он был во владениях Аима.       О, я слышала о нем от Асмодея. Если искать, с кого начало гниение генеалогического древа, то следует взглянуть на ветвь с Аимом. Это тот самый родственник, чье присутствие на праздниках крайне нежелательно из-за его дурных привычек, болтливого языка и смрадного дыхания. Не сказать, что демоны сами по себе отличная компания, но с некоторыми весьма приятно вести беседу, а этот персонаж выделяется особенно в плохом смысле. Он представитель классического архаичного типа демонов, которого представляешь сразу, когда речь заходит о жителях Ада.       – Теперь он мой?       – Да. – я кожей почувствовала довольный хищный оскал Асмодея. – Подойди ближе, – рыкнул мой Демон на Мехмеда.       Я сделала пару шагов навстречу мужчине, когда тот, тяжело шоркая, повиновался приказу.       – Узнаешь меня? – спросила я, уняв дрожь в теле.       Я смотрела в пустоту его глаз, и понимала, что я будто смотрюсь в зеркало. Как бы я не хотела признавать, но мы с Мехмедом были похожи, только его пустота взросла на бесконечных адских муках, а моя на тоске. Он заслужил все это, а я выбрала добровольно.       – Жена князя, – прохрипел Мехмед, смотря на меня исподлобья.       Это выражение больно кольнуло под ребрами. Меня никто так не называл, и я сразу догадалась, что он видит перед собой Лале. У нас же с ней одно лицо, помните? Я вовсе не расстроилась, что он не признал меня. Наоборот, во мне затрепетало приятное волнение от осознания, что мое возмездие он примет от имени пташки. Я улыбнулась так же, как улыбается Асмодей – плотоядно. Я ликовала в предвкушении. Я словно вынырнула из темных вод, в которых барахталась с первого дня смерти, ощутила свежий глоток и вошла на новый виток чего-то нового и приятно пугающего. Наружу рвалось то, что покорно ждало своего часа. Это предвкушающее чувство мести было со мной всегда или появилось, когда я стала женой Асмодея?       Я взяла цепь, что грузом висела на шее Мехмеда, намотала на кулак и дернула к себе так, что наши носы почти соприкоснулись. Он хоть и пытался ухмыляться, но от него воняло ужасом и гнилью. Это лишь распаляло меня. Необъяснимая грубая жажда вонзила в меня клыки, проникла ядом под кожу, чтобы забрать бразды правления мной и моими мыслями. Я хотела вцепиться ногтями в глаза Мехмеда, чтобы добраться до них и сжать в руке, как гнилые яблоки. Я хотела, чтобы эту душу разорвали на столько кусков, на сколько хватит в аду мучений. Это было похоже на похоть, звериную, запретную и кровавую.       – Здесь я жена короля, жена Демона, – все еще с улыбкой произнесла я. – И я так долго ждала встречи с тобой, падаль.       – Ты ни чем не удивишь меня, – прохрипел Мехмед.       – О, у меня есть целая вечность, чтобы попробовать, – я рассмеялась. Давно я не смеялась так открыто и смело.       Отпустив цепь, я сделала пару шагов назад и через плечо взглянула на Асмодея. Спрятав руки в карманах брюк, он улыбался. На совершенном лице я увидела отражение своей же улыбки. Обычно, его лицо, подобно мраморному, было непроницаемым, и я могла только по взгляду догадываться о его мыслях. В этот момент я по-настоящему почувствовала Асмодея, увидела его и, я готова поклясться, я действовала его руками, и мне это понравилось. Подойдя ближе, он положил руки на мои плечи и прижался торсом к спине.       – Тебе лишь надо представить, – Демон наклонился близко к уху, – что ты хочешь с ним сделать.       – Просто представить? – уточнила я.       Вместо ответа Асмодей оставил поцелуй на ямочке за ухом и сжал плечи сильнее в тисках своих рук.       Еще при жизни я много раз думала, как бы я заставила Мехмеда страдать за все то зло, что он причинил Владу и его любимым, и всегда останавливала поток идей. Я всегда думала, что лучший способ отомстить – это отплатить той же монетой, заставить на своей шкуре ощутить ту же боль, но Мехмед, наверняка, не подпускал к себе никогда близко. И теперь, когда передо мной душа ублюдка, я хочу выяснить, насколько сильно я могла ошибиться в своих суждениях.       На животе Мехмеда зияла глубокая рана, и мой взгляд зацепился за нее. Из нее лениво сочилась кровь. Я послушалась Асмодея и представила, как по краю разорванной кожи копошатся насекомые, как они кусают плоть, не различая, где омертвевшая, а где нет. Представила, как в поисках тепла и еды они пробираются внутрь, разрывая мышцы и сухожилия. Остальное сделал Мехмед. В приступе паники, он пытался сбить с себя голодных тварей, скидывал с раны, но вместо одного появлялись уже двое. Слабый стон превратился в крик, когда Мехмед, поддавшись безумию страха, ногтями рвал на себе кожу, превращая все в месиво. Нам с Асмодеем открылась отвратительнейшая картина. Полное брюхо мельтешащих насекомых добрались до кишок, безжалостно разрывая тонкую оболочку. Упав на колени и крича, мучитель моей пташки безуспешно пытался освободиться от моей фантазии, что стала явью, и вот уже через мгновение на пол нашей с Асмодеем спальни выпали упругие розовые кишки. Насекомых было столько много, что казалось, будто и внутренности у Мехмеда живут собственной жизнью.       Пока он умолял остановиться, я взяла руку Демона и направила ее вниз по телу. Обхватив меня одной рукой за талию, второй отодвинул резинку белья, и вот его пальцы грубо оказались во мне. Обхватив шею Асмодея, я откинулась назад, но не сводила глаз с Мехмеда, что корчился на полу. Не знаю, что произошло со мной в тот момент, но когда у тебя вечность впереди, твои границы дозволенности и нормальности стерты. Я почувствовала свободу, настоящую, не разбавленную. Я кончала, пока мой подарок в кишках и опарышах издавал последние жалкие всхлипы.       Такова теперь моя жизнь, или смерть. Знаю, наверное, вы меня не узнали или я вовсе стала вам противна. Я просто приспособилась, ведь я жена Демона.