Жена Асмодея

      Первые несколько лет пребывания в чертоге Асмодея, я представляла себя той самой безымянной героиней романа Марлен Хаусхофер "Стена". Весь мир отрезан невидимой преградой, предоставив меня собственному одиночеству. Только не было у меня ни капли надежды на спасение. У нее хотя бы были животные, за которыми она ухаживала, что без нее не смогли выжить. А у меня кто? Адская гончая, которая с радостью спускается с Асмодеем в самые темные глубины ада и резвится там среди душ и костей грешников. Она бы и не заметила моего исчезновения. Асмодей? Демон смог бы смириться с потерей, я больше, чем уверена. Есть только Кэтрин, за которую у меня болит где-то в груди. Не думаю, что там, где положено быть сердцу, что-то есть. Так что, героине Хаусхофер повезло больше, чем мне. У меня полно времени упиваться жалостью к себе.       Я сидела в саду, когда Асмодей нашел меня. Это была точная копия Королевского парка цветов в Нидерландах. Демон приказал воссоздать все до мельчайших деталей для меня, когда я призналась, что это одно из немногих мест, где мне бы хотелось побывать при жизни, но я не успела. И копия была весьма высококачественная. Здесь даже пчелы перелетали с цветка на цветок, шуршали среди лепестков.       – Мне нужно, чтобы ты пошла со мной, – произнес он, подавая мне руку.       Без колебаний я вложила свою ладонь в его. Время от времени Асмодей брал меня с собой по просторам загробного мира. Это было в начале моего пути узнавания этого место, которое теперь должно служить мне домом целую вечность. Узнав все, что мне было позволено узнать, я не горела желанием больше покидать наш дом.       Я сказала «наш»?       – Что-то случилось? – спросила я без наигранности.       Но осталась без ответа. Как всегда молчаливый и безупречный, он привлек меня к себе, и я знала, что нужно обвить руками его торс. Мне пришлось выучить язык тела, чтобы хоть как-то общаться.       С Владом всегда было просто. Наши движения были настолько естественны, что даже не приходилось задумываться всякий раз, когда кто-то из нас заключал другого в объятия. С Асмодеем я боялась допустить ошибку, поэтому я изучала его, и он позволял. Сперва мои прикосновения казались даже мне какими-то чужеродными, будто это не мои руки обнимали крепкое слишком обжигающее тело Демона. Во время секса, когда я смотрела, как пальцы сжимали кожу, как скользили по груди и ниже, обхватывали член, я напоминала себе, что это мои руки.       Обхватив руками Демона, я прижалась щекой к груди. Он обнял меня одной рукой.       – Закрой глаза и сделай глубокий вдох, – произнес он тихо мне в волосы. – Если будет казаться, что ты падаешь, не бойся. Я держу тебя.       Мне показалось, или что-то затрепетало внутри под ребрами?       Мой взгляд встретил его прямой и проникновенный, смотрящий глубоко в мысли. Он как плохой полицейский, что ворвался с обыском в мою голову и выпотрошил все потаённые уголки, все тайники, вытащив наружу все тайны. Он бы не встретил сопротивления, потому что это бессмысленно.       Я сделала так, как сказал Асмодей и взялась за него крепче.

***

      Мой Демон как всегда был со мной честен. И, когда казалось, что земля ушла из-под ног, Асмодей крепко держал.       – Мы на месте, – проговорил он.       Мне потребовалось несколько мгновений, и я открыла глаза. Отпрянув от Асмодея, осмотрелась. Мы были в чьей-то спальне. На широкой кровати под одеялом дремала женщина, возможно, моя ровесница на момент моей смерти. Наше присутствие осталось для нее незамеченным. Стены, расположение окон были знакомым, но очень далёким. Комната убрана, но уже давно в ней не было ремонта. Стоял плотный запах лекарств и болезни. Я взглянула на стену, где фоторамки пестрили запечатлёнными моментами. Прижав ладонь ко рту, я сдержала всхлип, увидев мое фото с дочкой. Обернувшись, я внимательно посмотрела на старушку в постели с мягким изголовьем. Сквозь маску возраста я увидела черты моего ребенка – какая она сохранилась в памяти. Моя Лале. Это была моя Лале!       – Доченька, – не сдержавшись, я всхлипнула и подбежала к кровати. Она не отозвалась, но во сне потускневшие брови дрогнули.       Я помню дочь молодой красивой женщиной, и больно смотреть на то, как время оставило след на ее таком прекрасном лице. Каждый вздох давался ей с трудом. В полудрёме она сжимала крепко губы и хмурила брови. Я заплакала. Моему ребенку больно, этого я никогда не выносила. Даже в детстве, когда та падала с велосипеда, и я обрабатывала раны, плакала вместе с ней. Если бы я могла, подхватила эту сухое тельце, усадила себе на колени и качала, убаюкивая ее боль. Я бы пела все колыбельные мира, чтобы только тебе, малышка, было хорошо.       Повернувшись к Демону, я подняла глаза.       – Асмодей? – в произнесенном мной его имени была мольба, просьба объяснить. – Ты привел меня к дочке. Зачем?       Он сложил руки за спиной.       – Подумал, ты захочешь ее проводить.       У каждой души после смерти есть проводник, который не даёт ей заплутать среди живых и мертвых. Если не моя сделка с Асмодеем, за мной тоже пришел бы сопровождающий из низшей касты обитателей иного мира и отправил туда, где мне было уготовано местечко. Для одних они принимают образ любимых людей, а для других являются в виде тех, кому принесли большое горе. Демоны редко нарушают эти правила, только по особым случаям. Поговаривают, за такими ребятами как Гитлер и Банди приходил сам Сатана – отец нынешнего владыки Ада. Но это лишь разговоры: здесь все большие сплетники.       – Ты позволишь мне? – мой голос осип, я едва его узнала.       – А ты хочешь?       – Очень хочу. Это так важно для меня.       – Знаю, – он кивнул и отвёл взгляд, будто ему было больно на меня смотреть. – Я же тебе говорил, что хочу делать важные вещи для тебя.       То же самое он сказал в день моей смерти. И снова это приятное покалывание в груди. Боже, какое сладкое и давно забытое чувство! Не любовь, но притяжение. Не нежность, но желание принять. Не взаимность, но благодарность.       – Ты знаешь, что нужно делать?       – Да.       Быстрый взгляд глаза в глаза, и он исчез, зная, что сейчас здесь нужен.       Обернувшись, вновь взгляд пробежался по фото. Вот мои внуки, они выросли красивыми, как и их родители. Я видела на фото все главные моменты их жизней: балы, выпускные, первая любовь, свадьба, дети. Ох, как бы я хотела понянчить их деток! А вот фотография моего племянника и детей Лео и Сандры! Какие же они все выросли чудесными! Лале не забыла и про фотографию отца. Мое сердце ухнуло вниз. Образ любимого мужчины постепенно стирался из памяти, кроме его глаз. Они были маяком в моей бесконечности. Я взглянула на прикроватную тумбочку, где в рамке была фото Лале и Дженсена. Я улыбнулась, видя искренние счастливые улыбки.       – Ты была счастлива, милая? – спросила я в пустоту, и увидела лёгкую улыбку на лице спящей дочери. Она не изменилась, пройдя через года.       Звон посуды и тяжёлые шаги заставили меня вздрогнуть. Вскочив на ноги, я отбежала в угол. Ах, меня же не видно. Немного шаркая, в комнату вошёл мужчина словно тень того статного и широкоплечего юнца, за которого Лале вышла замуж. Иссохшие пальцы крепко сжимали ручки подноса, на котором дребезжала тарелка с супом, сок выплеснулся за края стакана, а столовые приборы убежали с салфетки от такой тряски. Только когда Дженсен поставил поднос на тумбочку, звон стих.       Сразу вспомнился Влад, как он ухаживал за мной, когда я болела. Однажды он принес мне в небольшой вазочке цветок, чтобы моя трапеза была не такой скучной. Узнав розу из сада, я поднялась на ноги, превозмогая болезнь, чтобы донести ему о его опрометчивом поступке. Потом уже, когда он умер, я не могла смотреть на цветы в своем саду и выкопала их всех до единого.       Дженсен присел на край кровати и разбудил жену.       – Как ты себя чувствуешь, радость моя? – скрипуче поинтересовался мой зять, не подозревая, что я стою рядом и любуюсь их нежностью.       – Когда ты пришел, стало намного лучше, – моя Лале слабо улыбнулась и попыталась взять мужа за руку, но тот вовремя потянулся к любимой. Как же мне знакома эта слабость в теле.       – Прекрати, иначе у меня сердце остановится. Мы-то уже не молоды.       Мужчина тихонько рассмеялся, а Лале лишь едва улыбнулась. Я так соскучилась по ее смеху. Вы бы только слышали его! Какой он заразительный и мелодичный. Недуг похитил его у тебя, доченька. И я чувствую, как ты устала, моя девочка.       – Тебе надо поесть, – огонек в глазах моего зятя пропал, он совсем потускнел. Ты тоже чувствуешь, что ей пора, да? Он оглядел поднос. – Забыл твои любимые крекеры. Сейчас принесу, радость моя.       У него не с первого раза получилось подняться с кровати. Мне хотелось придержать его за локоть, но какой от меня толк в мире живых?       – Я люблю тебя, – уставшим, бесцветным голосом произнесла Лале, собрав все силы. – Если я засну к твоему приходу, разбуди меня.       – Постараюсь не принимать это на свой счёт. Я тоже тебя люблю, – чуть бодрее отозвался Дженсен, взглянул на жену и вышел из комнаты и медленно побрел в сторону кухни.       Я подошла ближе к кровати и присела у изголовья на корточки. Вся твоя счастливая жизнь отпечаталась в морщинках у губ и глаз. Ты часто улыбалась. Я этого и хотела для тебя. Подняв руку, я коснулась седин Лале и удивилась, почувствовав это прикосновение. Снова провела рукой по волосам и поцеловала в лоб, как делала всегда, когда она была маленькая.       – Мама, – протянула моя дочь, слабо улыбаясь.       Я застыла, буду меня обратили в камень. Она меня видит? Слышит? Чувствует?       – Я здесь, доченька, с тобой, – я поджала дрожащие губы. – Мама рядом, ничего не бойся.       Я прижалась ко лбу Лале, роняя слезы на ее исчерченную глубокими линиями кожу, но тут же след пропадал. Как мне забрать твою боль, моя родная?       – Мамочка, – позади меня раздался тонкий голосок, который я не слышала вот уже много лет. Позади меня у изножья кровати стояла Лале в возрасте пяти лет. Маленький оленёнок в платье цвета шафрана смотрела на меня так по-взрослому и серьезно, как умела только она. Это означало лишь одно. И я вспомнила, как тогда пятьдесят лет назад с прикосновением Демона я умерла. Может мои руки тоже принесли Лале освобождение? Материнское прикосновение унимает боль. – Тебя так долго не было! Ты была мне так нужна, мама! – моя дочь обвиняла меня и была справедлива.       Неровный вздох сорвался с губ. В одно мгновение я заключила свою девочку в объятия. Сев на пол, я притянула Лале на колени и, крепко держа девочку, качала на руках, не переставая целовать.       – Прости, доченька, прости меня, – шептала я, целуя ее щёчки, носик и мокрые от слез реснички. – Я так хотела быть рядом с тобой.       Я прижала к себе свою Лале, мою маленькую нежную девочку. Казалось, в тот момент меня разнесет в клочья от любви и сожаления. Если бы я не была мертвая, думаю, мое сердце остановилось в ту же минуту после ее слов. Я была нужна своему ребенку, но меня не было рядом. Знаю, что все родители уходят из жизни своих детей рано или поздно, и я держалась изо всех сил, но и мое время пришло. К этому никогда не бываешь готов.       Вам интересно, почему моя Лале в образе малышки? Потому что, когда детям страшно, они всегда зовут маму, а когда мама приходит, будь тебе хоть сколько лет, ты снова чувствуешь себя маленьким и, самое главное, в безопасности.       – Малышка, ты ведь знаешь, что произошло? – спросила я, утирая слёзки Лале. Та кивнула и спряталась лицом у меня на груди. Хоть она и выглядела, как в день своего пятилетия, ее глаза говорили о мудрости, которую она приобрела за годы жизни. – Хорошо, – я постаралась улыбнуться так, чтобы моя дочь не нервничала. – Нам нужно идти. У нас с тобой будет прогулка.       – Ты пойдешь со мной? – все ещё прижимаясь ко мне, Лале подняла глаза.       – Да, котенок.       – А Дженсен? – вдруг ее взгляд изменился, в нем появилась тоска по любви. Я видела такой в зеркале, когда умер Влад. – Он будет горевать. Ему нельзя быть одному.       – Он и не будет один, – я убрала прилипшие пряди с щечек, заправив их за ушки. – Но да, он будет оплакивать тебя. Это нормально, родная. Ты ведь знаешь?       Лале кивнула.       Поднявшись с колен, я протянула руку дочери, отворачивая ее от бездыханного тела на кровати. Тяжёлые шаги Дженсена приближались, и я не хотела, чтобы дочь видела то, что должно случиться уже вот-вот. Я подвела Лале к запертой двери. Кажется, это была гардеробная. При переходе души проводники ищут дверь, с которой начинается путешествие по самым важным воспоминаниям. Другими словами, вся жизнь пролетает перед глазами.       Маленькие пальчики сжали дверную ручку, опустили вниз, распахивая дверь в новый мир.

***

      Самое лучшее для матери знать, что ее ребенок счастлив. Лале провела меня по самым главным воспоминаниям.       Лет в десять Лале открыла для себя ситкомы. Ее любовь началась с «Альфа», – наткнулись на него ночью, когда у нее была температура. Поэтому, когда мы открыли дверь, и перед нами открылся павильон с площадками, декорациями и пустыми зрительскими местами, я даже не удивилась. Пустота здесь была такая, будто весь персонал и актеры вышли на свежий воздух, чтобы с новыми силами через пять минут вернуться на рабочие места и продолжить работу.       – Мамочка, смотри! – Лале потянула меня к высоким стульям, как бывают у режиссера. – Это для нас?       – Конечно, кроха, – я улыбнулась и помогла ей усесться.       Свет, словно им управлял профессионал, был направлен на площадку. Заиграла музыка из классической заставки ситкома, а позади нас послышались аплодисменты с довольным улюлюканьем. Я обернулась, но зал по-прежнему был пуст.       – Ой, я помню это! – Лале залилась счастливым смехом. – Это же папа!       Это было ее самое первое воспоминание – ей три года, они с Владом в за столиком в кафе, и официантка приносит просто огромнейший кусок торта с самыми жуткими красителями и жирным кремом. Если бы я увидела это, голову даю на отсечение, мои зубы раскрошились в крошку в ту же минуту. Я помнила тот день. Я не могла встречу, и на Влада была возложена миссия отвезти дочку к врачу, но а после он решил ее побаловать.       – Это будет наш секрет, ладно? Не говори мамуле, – заговорщически прошептал мой муж, наклонившись к дочке.       Вечером я застирывала пятна крема на футболке Лале.       С пустых мест послышался смех.       Не удивительно, что первое воспоминание дочери – Влад. Она ведь папина дочка. Я улыбалась и смеялась вместе с Лале и невидимыми зрителями.       Смена декораций.       Комната Лале в подростком возрасте. Персиковый цвет стен выбрала она, но из-за плакатов, фоторамок и картин можно и забыть, какого оттенка ее комната. Книжные полки украшены гирляндой с мелкими фонариками. На комоде коллекционные фигурки персонажей любимых сериалов. Туалетный столик заставлен косметикой. Я частенько заходила в ее комнату, когда Лале уехала в колледж. Ложилась на огромную гору подушек и вспоминала наши игры, шутки и объятия. Уже позже, мы с Владом переделали ее комнату в детскую для наших внуков.       Я вспомнила тот вечер. Лале не выходила из комнаты целый день и даже не пускала отца в комнату. Отца! Тогда мне пришлось ворваться в комнату без стука, и дверь была не заперта. Она ждала, чтобы я пришла и успокоила ее, иначе подперла бы еще и комодом. Забравшись на кровать, я прижала к себе крепко мою плачущую дочь и уложила ее голову на свое плечо.       Синхронные жалостливые вздохи заполнили пространство. Для невидимок идеальный отыгрыш.       – Расскажешь, что произошло? – спросила я из воспоминания Лале. Было странно смотреть на себя со стороны.       И полился рассказ о любви, предательстве, сексе под трибунами и закончился клятвой, что Лале никогда не вернётся в школу. Ведь это такой позор, потому что за спиной девушки вся школа шепчется! Ох, уж эти школьные интриги. Помню себя в ее возрасте, и для меня подобное тоже был бы конец света. В столь юном возрасте не задумываешься о трагедиях, что могут обрушиться на человека. В шестнадцать лет ты - центр вселенной, и в этом пространстве нет места мировым катаклизмам, а степень личного бедствия ты определяешь сам. Зачастую все старшеклассницы сталкиваются с неверными парням, подругами-стервами и безумным желанием греться в лучах славы школы. Такое воспоминание должно быть обязательно, о болезненной первой любви.       – Послушай меня, – сказала та Лайя, что на сцене. – Ты прекрасная. Ты умная. Ты замечательная.       – Ты говоришь так, потому что ты моя мама, – Лале шмыгнула носом.       – Хочешь, спроси у папы. Он у нас объективный, – мы посмотрели друг на друга и рассмеялась. Пустой зал засмеялся вместе с нами. – Ты можешь поплакать ещё немного, это нормально. Завтра ты пойдешь в школу с гордо поднятой головой, потому что это не ты валялась на земле под трибунами среди жвачек, пустых банок и бог знает, что ещё там было. Тебе не должно быть стыдно за поступки твоего парня и подруги. И ты не жертва, запомни, – я поцеловала Лале в макушку и прижалась к ней щекой. – Я ведь тоже не сразу встретила твоего отца, Лео и Сандру. Ты ещё так молода, и мне очень жаль, что ты столкнулась с предательством уже сейчас. Зато ты знаешь, каких людей не стоит к себе подпускать. Может показаться, что я занудная и ничего не смыслю в твоих проблемах, но однажды ты поймёшь, что это можно пережить. Все можно исправить, если никто не умер и не пострадал.       Свет погас, наступила звенящая тишина. Лале, сидя рядом, взяла меня за руку.       – Эти слова я сказала своей дочери, когда в старших классах ее обидел парень, – она вновь серьезной, как преисполненная мудростью женщина.       Я ошиблась, решив, что Лале помнит тот вечер только из-за обиды на парня. Она помнила, потому что там была я, и я сделала нечто важное.       Это был замечательный фильм о жизни моей дочки. Я видела ее первое похмелье. Боже, я так давно не смеялась. Мне удалось подглядеть историю любви Лале и Дженсена. Как же я была счастлива, увидев своих внуков-озорников, их взросление, их детей. Мою девочку окружали хорошие люди, она построила счастливую семью; прожила жизнь полную впечатлений. Вот бы Влад все это мог увидеть.

***

      Мы покинули павильон, вышли через дверь в одной из декораций. Я не хотела идти, потому что нам придется попрощаться. Но выбора ведь нет.       Я зажмурилась и прикрыла ладонью глаза, когда мы с Лале переступили порог. Такой яркий солнечный свет. И запахи столь насыщенные и густые. Когда глаза привыкли, я посмотрела вниз. Я стояла на покрывале из сочной молодой травки. И снова чувство дежавю. Может быть это день, когда Лале с семьёй ездили на пикник?       Смех. Откуда он? И чей?       Боже...       – Мамочка, где мы? – пропищала тоненьким голоском Лале.       Асмодей, ты нужен мне. Сейчас.       Я почувствовала его присутствие физически и по запаху. Когда он рядом, пахнет кожей, дымом и мускусом. Немая интрига. Демон был за спиной, но Лале не видела его. Ее маленькая пухлая ручонка все ещё была в моей. Я боялась ее выпустить.       – Почему мы здесь? Это ты сделал? – во рту пересохло, и язык отказывался шевелиться.       Он приблизился, и я спиной ощутила пламя, которое так и норовило пробиться через оболочку.       – Это временно. Ты ведь не хочешь, чтобы она была одна, – без намека на сомнение в голосе.       Таковы новые порядки – умирая, душа отправляется в место, в день, где она проведет вечность. Я была уверена, что Лале будет в чудесном мирке, где будет дожидаться своего любимого. И уж моя дочь явно не должна была попасть к отцу. Прямо сейчас я смотрю на Влада и его семью из далёкого прошлого. Это то самое место, о котором говорил Асмодей. И я знаю, что была здесь! Очень-очень давно. На этой самой поляне. Помните ту встречу с пташкой Лале? Это случилось прямо здесь.       Демон позаботился о моей дочери. Для меня. Потому что я важна, так?       – Это папа? Почему он так странно одет? Мам, мы можем пойти к папе? – Лале потянула меня вперёд, окликнула отца, но тот даже не повернулся к нам. Наверняка, это дело рук Асмодея.       – Сейчас, через минуту, – я опустилась перед дочерью на колени и заглянула в чистое прекрасное личико, отчетливо видя отражения нашей с Владом любви. Неужели этот удивительный ребенок наш? Я убрала каштановую прядь волнистых волос на ушко, падая в омут ланьих глаз, - таких, как у меня и у пташки. – Послушай меня, пожалуйста, родная. Я тебя очень, очень сильно люблю. Ты, твой отец, твои дети стали для меня самым большим подарком, – нижняя губка Лале задрожала, по щекам побежали слезы, и я перевела дыхание, стараясь не сорваться в пропасть агонии, где я, сжавшись в комок, буду корчиться в муках. – Вы самое невероятное счастье. Я очень горда быть твоей мамой. Передай папе, что я люблю его даже после смерти, хорошо? Скажи, что я не жалею о своем выборе. Сделаешь это для меня? – моя малышка кинулась мне на шею, и я изо всех сил сжала маленькое тельце в объятиях, а она, как маленький котенок, уткнулась в меня мокрым личиком. Теперь мы обе не сдерживались, но я знаю, что она и здесь будет счастлива, рядом с отцом. В конце концов, ведь только ему я могу доверить нашего ребенка. Мне пришлось переспросить Лале еще раз, и она кивнула. – Теперь пойдем. Папа по тебе очень скучал.       Я смахнула слезы Лале и прижалась губами к щечке, затем взяла ее за руку и повернулась к Асмодею, что все это время не издал ни звука, зная, что это только наш момент с Лале. Кивнув мне, он снял барьер, впуская нас с Лале в мир, в который мне никогда не попасть. Прикрыв глаза и втянув полной грудью теплое вечернее дыхание лета, я сделала шаг и подставила лицо ласковым лучам. Они будто шептали мне, что здесь безопасно, здесь нет боли и обиды, здесь только любовь и покой. Я улыбнулась: это прекрасное место для моей семьи.       На залитой теплым светом открытой поляне Влад кружил мальчика с такими же голубыми глазами, как у него. Я знаю это, потому что видела этого ребенка через образы прошлого пташки. Закружив сына так, что тот почти терял равновесие, Влад отпустил Михаила. Протянув руки для безопасных объятий, Лале поймала сына и, звонко смеясь, эти двое повалились на траву. Спрыгнув с Тулиба, к счастливой семье подошел огневолосый Аслан, и у меня перехватило дух от вида смелого воина, что отдал жизнь за жену и сына лучшего друга. Вот бы дотронуться до пламени. Я сразу вспомнила Лео, и то, как я с грустью поняла, как огонь в его волосах тускнеет, уступая место благородной седине. Мой друг, я так и не попрощалась с тобой и с твоей чудесной семьёй.       Дочь взглянула на меня и, отпустив руку, Лале побежала к отцу. Я всхлипнула, не сдержав слез: это было мое последнее прикосновение к дочери.       – Папа! – закричала она на бегу. – Папочка!       Смех на поляне стих, и Влад обернулся так резко, будто его тело прошибло током. Пташка Лале вместе с Михаилом поднялись с земли, и Аслан встал рядом с ними. Взгляды были устремлены на бегущую к ним девочку, и только Лале смотрела на меня. Я подняла руку в знак приветствия, и она прикрыла ладонью рот, будто осознала, что я не призрак. Влад побежал навстречу дочери. Она так быстро оказалась в руках отца. Подняв девочку на высоту своего роста, мой любимый так крепко обнимал нашего ребенка. Я бы точно так же держала ее всю вечность.       – О, Господи, Лале, девочка моя... – я слышала нескрываемую горечь и слезы в голосе мужа. Его шепот смешался с поцелуями, и я уже не разобрала, что он говорит. Да мне и не нужно, я ведь знаю, что это слова любви. Я выбрала идеального отца для своего ребенка.       А я? Я могу считаться хорошей матерью? Может лучше было остаться в тени, не напоминать о себе и не ворошить горечь утраты?       Влад поставил Лале на землю, шепнув ей что-то и ласково подтолкнув к пташке и их общему сыну.       – Лайя? – Влад осторожно шагнул ко мне, будто тоже не поверил, что я настоящая. Относительно настоящая. Мое тело уже сгнило в земле. Я сделала шаг назад, неосознанно приготовившись к бегству. Любимые глаза цвета здешнего неба оторвались от моего лица, и взгляд их устремился туда, где стоял Асмодей. –Лайя! – он бросился ко мне, и его крик означал лишь одно, – это сигнал к моему бегству.       Крик дочери вонзился в меня тысячами стрел, пронзив насквозь тело и сердце. Я зажала рот ладонью. Хорошо, что дважды умереть нельзя.       – Иди ко мне, милая, не бойся, – Лале протянула руки мрей дочке, и я едва не поддалась на укол ревности. Я хотела броситься к ней, вырвать ребенка из рук и закричать, чтобы не трогала ее, что она моя и Влада! Но я знала, что она хочет помочь, как делала много лет назад, являя мне видения прошлого.       – Мамочка! Мамочка, пожалуйста! – моя Лале вырывалась из объятий женщины, пока Аслан успокаивал такого же встревоженного Михаила. Я ворвалась ураганом в их вечный неземной покой и разрушила ход бытия.– Не уходи, я буду послушной! Останься, мама!       Слезы застилали глаза, но я брела прочь, переходя на бег. И не обернулась: не захотела видеть своего плачущего ребенка в объятиях Лале.       – Лайя, стой! Нет, нет, не уходи!       Самая прекрасная моя любовь... Он уже был рядом и смог схватить меня за запястье, но благодаря неизвестно откуда взявшейся силе я смогла скинуть с себя его руку.       – Что ты наделала, Лайя?! – он все не унимался, переводя взгляд с Асмодея на меня и обратно.       Прошу, перестань... Перестань смотреть на меня так, как смотрел всю нашу совместную жизнь до самой твоей смерти. Перестань, не делай мою вечность невыносимой одним только взглядом.       –Я спасла нас, – пробормотала я, обернувшись, но так и не подняв глаз. – Позаботься о нашей дочке, пока не придет время, пока Дженсен... – горе зажало горло в тиски и похитило мой голос, оставив фразу незаконченной. – Прощай, любовь моя, – с трудом прохрипела я и бросилась к Асмодею, выкрикнув его имя и оставляя позади лучших людей в моей жизни.       Я пересекла очерченную невидимую границу, исчезая за барьером. Ожидаемо, Влад бросился за мной, но наткнулся на преграду. Остервенелые удары и крики, переходящие в тихую отчаянную мольбу не смогли разрушить этот купол. Я уже не понимала, плачу я или слезы закончились. Подойдя ближе, я прижала ладонь к прозрачной стене. Оставаясь незримой для Влада, я не проронила ни слова, боясь, что он меня услышит. Устав призывать меня, он прижался лбом к стене и зажмурился крепко-крепко, но пару слезинок все равно смогли прорваться.       – Прошу, вернись, – повторял Влад.       Он поднял голову, и, я клянусь, он посмотрел прямо на меня, мне в глаза, будто видел, но это невозможно.       Не знаю, сколько бы Влад так колотил, если бы не маленькая Лале, чей голос охрип от крика. Последний раз взглянув на стену, он побрел к дочери. Наконец-то вырвавшись из рук женщины, что выглядела один в один как ее мать, малышка побежала к отцу, и он подхватил ее. Плечи, к которым я любила прижиматься после трудного дня, беззастенчиво дрожали. Утирая слёзки пухлым кулачком, Лале что-то говорила отцу, я не слышала, хотя наверняка знала, что дочь рассказала обо всем, что произошло и, я не сомневалась, передала мои слова Владу. Все еще на руках отца, дочка отстранилась и вытерла ладонями его лицо.       Отшатнулась назад, я будто потеряла опору. Я пыталась руками нащупать за что мне ухватиться, чтобы не упасть, и на помощь пришел Асмодей. Его руки крепким кольцом обхватили меня, удерживая от падения. Обняв меня со спины, он крепко прижал к себе судорожно сжимающееся в рыданиях тело.       – Хочешь забыть?       Это был столь привычный и обыденный вопрос. Асмодей задавал его всякий раз, когда заставал меня в слезах или в глубокой задумчивости. Я бы могла согласиться забыть прошлую земную жизнь, полную любви и нежности, чтобы сейчас не испытывать глубокую тоску, но я постоянно отвечаю отказом. Мне под силу стерпеть все это, но невыносима мысль забыть ребенка и мужа. Вот и сейчас я ответила, что не готова расстаться с воспоминаниями.       – Я не хочу, чтобы они грустили обо мне, – прохрипела я, всматриваясь в силуэт фигур, слившихся в объятиях. – Ты можешь это сделать сейчас?       – Да.       Я смогу прожить эти чувства, но моя семья не обязана.       Я повернулась в руках Асмодея, уткнулась лицом в лацканы пиджака и зажмурилась. Громкий плач и крики дочери вдруг стихли, и этот вечный летний денёк заискрил ее смехом. Вот он – момент забвения. Момент, когда их боль утихла. Я выдохнула так легко и глубоко, как будто все это время я была под водой и наконец-то выбралась на поверхность.       – Забери меня домой, – прошептала я, обвив торс Демона.

***

      Мы оказались в нашей спальне, и я не успела подготовиться к перемещению. Асмодей подхватил меня и усадил на тахту. Потянувшись к графину на рядом стоящем столике, он наполнил бокал и поднес к губам, чтобы я сделала глоток. Я осушила его до дна. Беззвучно, Демон продолжал нависать надо мной. Обычно, Асмодей оставляет меня одну. Мне никогда не требовалось его плечо, чтобы справиться с приступами горя. А в нем слишком много дьявольщины, чтобы терпеть мои истерики.       – Почему ты все это сделал? – звон бокалов о столешницу был громче, чем мой тусклый голос.       Асмодей ни разу не позволил себе обидеть меня. Благородство крови заставляло его обращаться со мной, как с королевой, но всем королям свойственно быть отстранённым. Вот и сейчас я знаю, что он отвёл меня к умирающей дочери не для того, чтобы разбить мое сердце. И это было не просто так, потому что у этого существа всегда есть мотивы и цели.       – Скажи мне! – если бы я могла, вскочила на ноги, набросилась на него с требованиями объясниться, но, по правде говоря, я держалась из последних сил. – Я знаю, ты слышишь мои мысли, ты чувствуешь меня. Мы с тобой связаны не только условиями договора, помнишь? Перестань быть на мгновение порождением тьмы и дай мне то, что поможет мне понять тебя! Дай мне то, что поможет принять тебя! – я утихла, осознав, каким тоном я говорю с Демоном, что во время моей словесной тирады не повел и бровью. Либо ему всё равно на мои слова, либо он уже выстроил идеальный хладнокровный план моего убийства. Я потеряла последний якорь, который удерживал меня от полета или от падения. Дальше я заговорила шепотом, не отводя глаз. – Ты же обещал, что я не пожалею. Пожалуйста, Асмодей...       Он коснулся широкой ладонью моей щеки и погладил пальцем скулу. Меня пронзило до самого нутра от его нежности. Я бы запомнила, если бы демон хоть раз так коснулся меня. Вдруг я поняла, что таких прикосновений мне не хватало. Оголодавшая. Он слишком быстро убрал руку, что бы я запомнила этот миг. Закрыв глаза, я опустила лицо в ладони, решив, что моя ещё не утраченная человечность вывела из себя Асмодея. Если бы он сейчас ушел, я не удивилась. Мне были хорошо знакомы его привычки. Поэтому, когда в следующее мгновение Демон опустился на колени передо мной, я отняла ладони от лица, но взгляд не подняла. Асмодей на коленях это что-то противоестественное, как если бы звезда падала не с небес на землю, а наоборот. Это событие удивляло и тревожило меня больше, чем все то, что я успела повидать в загробном мире. Осторожно, словно я из фарфора он взял мои ладони и поднес к губам. В его ладонях они выглядели совсем крошечными. Костяшки обожгли поцелуи. Замерла. Мне было страшно произнести хоть слово, но он заговорил первый.

Клянусь я первым днем творенья, Клянусь его последним днем, Клянусь позором преступленья И вечной правды торжеством. Клянусь паденья горькой мукой, Победы краткою мечтой; Клянусь свиданием с тобой И вновь грозящею разлукой. Клянуся сонмищем духов, Судьбою братии мне подвластных, Мечами ангелов бесстрастных, Моих недремлющих врагов; Клянуся небом я и адом, Земной святыней и тобой, Клянусь твоим последним взглядом, Твоею первою слезой, Незлобных уст твоих дыханьем, Волною шелковых кудрей, Клянусь блаженством и страданьем, Клянусь любовию моей: Я отрекся от старой мести, Я отрекся от гордых дум; Отныне яд коварной лести Ничей уж не встревожит ум; Хочу я с небом примириться, Хочу любить, хочу молиться, Хочу я веровать добру. Слезой раскаянья сотру Я на челе, тебя достойном, Следы небесного огня — И мир в неведенье спокойном Пусть доцветает без меня! О! верь мне: я один поныне Тебя постиг и оценил: Избрав тебя моей святыней, Я власть у ног твоих сложил. Твоей любви я жду, как дара, И вечность дам тебе за миг; В любви, как в злобе, верь, Тамара, Я неизменен и велик. Тебя я, вольный сын эфира, Возьму в надзвездные края; И будешь ты царицей мира, Подруга первая моя; Без сожаленья, без участья Смотреть на землю станешь ты, Где нет ни истинного счастья, Ни долговечной красоты, Где преступленья лишь да казни, Где страсти мелкой только жить; Где не умеют без боязни Ни ненавидеть, ни любить. Иль ты не знаешь, что такое Людей минутная любовь? Волненье крови молодое, — Но дни бегут и стынет кровь! Кто устоит против разлуки, Соблазна новой красоты, Против усталости и скуки И своенравия мечты? Нет! не тебе, моей подруге, Узнай, назначено судьбой Увянуть молча в тесном круге, Ревнивой грубости рабой, Средь малодушных и холодных, Друзей притворных и врагов, Боязней и надежд бесплодных, Пустых и тягостных трудов! Печально за стеной высокой Ты не угаснешь без страстей, Среди молитв, равно далеко От божества и от людей. О нет, прекрасное созданье, К иному ты присуждена; Тебя иное ждет страданье, Иных восторгов глубина; Оставь же прежние желанья И жалкий свет его судьбе: Пучину гордого познанья Взамен открою я тебе. Толпу духов моих служебных Я приведу к твоим стопам; Прислужниц легких и волшебных Тебе, красавица, я дам; И для тебя с звезды восточной Сорву венец я золотой; Возьму с цветов росы полночной; Его усыплю той росой; Лучом румяного заката Твой стан, как лентой, обовью, Дыханьем чистым аромата Окрестный воздух напою; Всечасно дивною игрою Твой слух лелеять буду я; Чертоги пышные построю Из бирюзы и янтаря; Я опущусь на дно морское, Я полечу за облака, Я дам тебе все, все земное — Люби меня...

      И с последней строчкой он склонил голову на мои колени, будто поверженный. Передо мной не Демон сейчас вовсе, а сдавшийся во власть человеческих чувств мужчина. Мне хорошо знакомы эти строки. Только я никогда не думала что поэму русского классика мы будем использовать, как язык признания в любви. Вот и ответ на мой вопрос почему, – он любит меня. Любит, только неумело. А я ведь тоже обещала ему любить.       Обхватив его лицо, я заставила посмотреть на себя. Темные глаза смотрели без привычной колкой холодностью. Это были глаза существа, который не знал, как справиться с той аномалией, что он испытывает. Я видела немую просьбу научить любить меня. Впервые я захотела поцеловать Асмодея потому что наконец что-то заискрило, а не потому, что я должна. Улыбнувшись уголками губ, я потянулась к его губам, и он, словно незнакомый мне до этого момента, принимал мою ласку. Его руки я опустила себе на бедра, и пальцы, точно зная, как я люблю, сжали кожу едва ли не до хруста, пока губы очерчивали нежный вальс. Контраст желаний.       В моем посмертном состоянии я блуждала в тени страха разочарования. Я жила оглядками на мир живых, представляя время от времени, что бы сказала дочь, увидев меня. В голове звучал ее голос, он окрикивал меня в моменты удовольствия. Теперь она с отцом – самым надежным человеком во всех мирах, - счастлива и знает, что я не переставала ее любить. Их обоих. Они отпустили меня, и я могу то же самое.       Я отстранилась, взяла Асмодея за подбородок. Я чувствую свою безоговорочную власть над ним. Это так ново и... естественно. И легко. Мне стало с ним так легко.       – У меня есть только ты, – вкрадчиво произнесла я и сузила глаза. – Не смей меня погубить.       – Я твой всецело. Как я могу погубить свою святыню? – как верный подданный перед королевой он принял мои слова подобно приказу.