Гневный Молот

Когда они впервые вышли из подземного хода, оказавшись на зелёной равнине, и увидели, как лучи солнца осветили холм посередь нее, восторженно ахнули все. Эктелион проговорил восхищенно: — Если и есть в Эндорэ земля, сравнимая с Аманом, то это она. Я почти вижу Туну... Даже странно видеть на востоке горы, а не выходящее к морю ущелье. Aiya aran Turucano! — Aiya Ulmo, — улыбнулся в ответ Тургон. — Это его нужно благодарить. Но ты прав, Эктелион. Так построим же, народ мой, здесь, в землях, подобных Аману, город, достойный Тириона-на-Туне! Когда они подошли ближе, то услышали звонкое журчание, хотя воды видно не было: источники прятались за валунами и выступами скалы. — Словно камень поёт... — прошептал Галдор. Пенголод ответил ему: — Да. Ондолиндэ. — Хорошее имя, — улыбнулся Тургон. И они построили Ондолиндэ. Общими усилиями он вырос на холме быстро, как дерево, тянущееся к солнцу. Белые стены, высокие башни, поющие фонтаны, вода в которые шла из тех самых источников... К моменту, когда была вымощена последняя улица, повешены последние ворота, и стяг Второго Дома нолдор взвился над Башней Короля, все они, кто участвовал в строительстве — а участвовал так или иначе каждый, — полюбили этот город неистовой и искренней любовью. Синдар, коих в бывшем народе Невраста было почти не меньше, чем нолдор, не стали переводить «Ондолиндэ» на синдарин, но дали свое, похожее имя: Гондолин, Тайный Утёс. Когда в город пришли последние его жители, в честь основания Гондолина начали готовить праздник. Всё это настолько напоминало жизнь Тириона, что тем, кто жил там — а особенно тем, кто помнил его строительство, хотя таких было лишь несколько, — иногда чувствовали себя словно бы оказавшимися в воспоминании. А пока шла подготовка, Тургон обходил одного за другим своих ближайших друзей — тех, на кого и в Неврасте, и здесь более всего полагался, кого в бою назначал командирами отрядов, кому больше всего доверял. К Рогу он пришел в последнюю очередь. Кузница уже была обустроена, но ещё не работала, а потому искать его пришлось по городу. Тургон увидел его живо обсуждающим с Салгантом расстановку столов на главной площади перед дворцом и подошел ближе. — Рог. Могу я вас прервать? В глазах Салганта мелькнуло понимание, и он улыбнулся. Рог же тут же кивнул: — Конечно. Прости, Салгант. Я вернусь. — Я справлюсь, — усмехнулся тот. Тургон и Рог отошли в сторону, и король повёл друга прочь от центра, на высокую белую стену. Отсюда открывался вид на зелёную долину и крутые склоны Окружных Гор. — О чем ты хотел поговорить? — Если в общих словах, то о том, как я доверяю тебе, Рог. Хотя на самом деле всё, конечно, гораздо конкретнее. Рог обернулся на короля с невысказанным вопросом в глазах. — Гондолиндрим — многочисленный народ. Сюда пришли все, Невраст остался пуст. Ну да ты это прекрасно знаешь. — Знаю. — Я не хочу править этим народом в одиночку, без помощи. Ты знаешь и то, что сестра моя и дочь мало интересуются вопросами управления. — Ты знаешь, что я всегда к твоим услугам. Если тебе будет нужен мой совет, моя помощь, что угодно... — Я знаю. Но я хочу, чтобы народ тоже это знал. Чтобы они знали, к кому идти за советом и помощью, если ко мне не получается. Лордов и леди Дома Финвэ здесь я, да Аредель, да Идриль, но я слышал от синдар, что в Дориате есть лорды не по крови, а по заслугам и выбору короля. Я хочу, чтобы в Гондолине было так же. Рог помолчал. Потом спросил, подозревая, что знает ответ: — И кого ты выбрал? — Глорфиндель. Эгалмот. Эктелион. Галдор. Пенголод. Дуилин. Салгант... И ты. — Я? — даже притом, что разговор к этому шёл, Рог всё же был изумлён, хотя остальные имена и правда угадал все. — Я не лорд, Тургон. Какой из меня... — Ты шутишь? — Тургон усмехнулся. — Да из них всех ты лорд больше всего. Тебе не нужно будет искать себе верных, не нужно будет спрашивать, кто хочет идти за тобой. У тебя у единственного уже есть свой Дом. — Да это же так, название одно... — Разве? Это квенди, которые идут за тобой в бой и всегда держатся рядом в мирной жизни. Квенди, которых ты принял из тьмы, из которой они вырвались, и квенди, которые пришли со всех концов Белерианда, потому что услышали о тебе. Квенди, от имени которых ты всегда говоришь, и они доверяют это тебе. Рог, ты стал лордом задолго до самой идеи Гондолина. Ответом Тургону стала долгая тишина. — Я всегда думал, это... само собой. Просто я понимаю, просто я обычно знаю, что делать, а они знают, что знаю я... — Так это и значит быть лордом, mellon. Это. Не кровь, герб и красивое обращение. Но я не приказываю. Ты примешь мое предложение и ответственность, что прилагается к нему? — Приму, мой король, — тихо ответил Рог. Выглядел он всё ещё потрясённым. — Спасибо, друг. Мы с Пенголодом придумали, что у каждого Дома должно быть название. Чтобы не просто по имени лорда. Есть идеи? — А что придумали остальные? Тургон протянул ему свиток. Рог быстро пробежал глазами по списку. — Золотой Цветок, Небесная Дуга... Хм. Ну... Самое очевидное, наверное, Молот. Оружие, которое Рог нашёл в Дагор Аглареб, было доработано, и теперь с похожей на огромный молот булавой сражался не только Рог, но и некоторые другие из его Дома. Булава отлично подходила для тех, чьи руки после долгой работы в кузнице требовали тяжёлого оружия. — Не коротко? — Тут есть Древо и Арфа! А ещё Фонтан и Столп. Чем Молот плох? — Как скажешь, — улыбнулся Тургон. — Я не настаиваю. — Хотя... — Рог задумался. — Знаешь. Мне кажется... Пусть будет Гневный Молот. По-моему, звучит отлично. — Дом Гневного Молота?.. — медленно повторил Тургон, глядя Рогу в глаза. Потом так же медленно кивнул. — Да, звучит и правда хорошо. И я очень рад, что ты согласился. — А я очень рад, что ты не стал приказывать, — неожиданно тихо ответил Рог. — Хоть это и не влияет на итог. — Такое не приказывают. — Ты имел право. — Формальное, может быть. Но не моральное, — серьезно ответил Тургон, и Рогу оставалось только понимающе кивнуть. В молчании они прошли по стене ещё немного, наблюдая, как солнце постепенно садилось за горы, а у ближайшей лестницы Рог улыбнулся с извиняющимся видом: — Я обещал Салганту, что вернусь. — Конечно. Доброго вечера, Рог. Тургон остался один на стене в сгущающихся сумерках и наблюдал, как в городе один за другим зажигались факелы и светильники. Когда на следующий день Рог рассказал своему Дому о решении короля, он добавил с усмешкой: — Но называть меня лордом вовсе не обязательно. На самом деле, я не хотел бы этого. Хотя если окажетесь на совете или чем-то вроде — придётся, наверное. — Как скажешь, мой лорд, — с преувеличенной серьезностью ответил Талион, выдавая усмешку лишь глазами. — Талион! — Прости. Я давно хотел так сказать, на самом деле. Это слово уже десятилетиями просится на язык. Со вздохом Рог подумал, что ему придётся признать: Тургон был прав. Каким словом ни называйся, а эти квенди стали его верными задолго до этого дня. *** За всю жизнь Рог говорил с леди Аредель не более десятка раз. Не сказать, чтобы он не хотел, и не сказать, чтобы она не любила его или боялась — скорее, так просто сложилось: обычно им было не о чем. Но на расстоянии Рог всегда любовался ей, и не только бесспорной красотой ее лица и фигуры, не только ее движениями, полными энергии и жизни, не только звонким и звучным голосом. Он любовался ее поступками: ее отвагой и решительностью, добротой и участием. Аредель Белая умудрялась быть сильной и мягкой одновременно, не затмевая одного другим. Рог уважал это в ней, потому что знал: когда он — не он, Тинкойно — был мягок, силы в нем недоставало, а когда появилась сила, мягкость ушла. Он мог быть мягким по усилию воли, когда это было нужно, иначе тех, кто только вернулся из плена, он ранил бы слишком часто, но стоило расслабиться, и возвращалась привычная жесткость. Агрессии в ней, конечно, не было — и всё же не все и не всегда могли прочесть его добрые намерения и готовность понять и помочь за этой суровостью. А ещё леди Аредель очень любила Тургона, и Тургон очень любил ее. Это тоже было важно для Рога. Он как-то по умолчанию записывал близких своего короля в собственных близких. Хотя не все друзья Тургона действительно стали ему друзьями, а с юной принцессой Идриль он общался ещё меньше, чем с леди Аредель, все они были дороги королю — а значит, дороги Рогу, просто так, без других причин. И потому он радовался, когда сестра короля последовала за ними в Гондолин, хотя и удивился: она любила Тургона, но ещё она любила охоту и долгие скачки верхом, а превыше всего — свободу; и потому же он вместе со всем городом горевал, когда она пропала. На вернувшихся без неё спутников он смотрел с откровенным осуждением и даже бросил в приватном разговоре с кем-то: «Будь они моими верными, так просто я бы их не простил. Воля принцессы — не повод нарушать приказ короля, даже если в том, что они ее потеряли, и правда нет их вины». Но все трое были из Дома Короля, а Тургон их не винил. Рог был наслышан об ужасах Нан Дунгортеб, и, узнав, как леди Аредель потерялась, счёл ее мертвой, как и многие. Но эльдар чувствуют смерть самых близких, и Тургон, уже потерявший брата, прекрасно знал это. Он сказал, что не ощутил той боли, что настигла его в миг гибели Аргона, и не считал сестру погибшей. Рог ему верил. Тургон оказался прав, но узнали это они чуть меньше века спустя. Рог был рад возвращению леди Аредель не меньше своего короля и с интересом смотрел на юношу, которого она привела с собой и назвала своим сыном. И правда, в лице Маэглина Ломиона отчетливо читалась кровь Финвэ. Но Рог не успел с ним заговорить: прежде, чем закончилось радостное приветствие Тургона и его сестры и знакомство дяди с племянником, появились встревоженные стражники с докладом. У врат Гондолина схватили квендо, пытавшегося проникнуть внутрь. — Кто был сегодня в страже на подступах к городу?! — разгневанным шепотом спросил Рог у стоявшего рядом Глорфинделя. Мысль, что город нашёл чужак, вселяла нешуточную тревогу. — Кто-то из эльдар Галдора. Спроси его, если хочешь конкретнее. — Спрошу! — а стражники тем временем сказали, что схваченный назвался супругом сестры короля. Леди Аредель подтвердила, что это правда, и Тургон велел привести его сюда, в тронный зал. То, что случилось дальше, больше походило на кошмар, один из тех мороков, какими в Ангбанде мучили пленных. «Поселиться здесь или умереть здесь» — это была лишь формальная формулировка, выражение. Кто станет выбирать смерть, когда есть шанс на жизнь в мире и счастье?! Но Эол выбрал ее. «Для себя и для своего сына», — так сказал этот безумец, попытавшийся убить собственное дитя, словно тот был вещью, которой он не хотел давать собственной воли. Не хотел уступать его другому. Однажды Рог видел, как два тёмных майа поспорили за пленника, за то, кому распоряжаться «рабом» — и тот, кому пришлось уступить, убил его, чтобы несчастный не достался никому. Разве не было это в точности то же самое — только хуже, потому что ничего нельзя представить страшнее убийства своего ребёнка?.. Мальчик выжил, рана закрывшей его леди Аредель была неглубокой. Рог видел, как от подобного оружия умирали, но то были дротики орков, отравленные или проклятые. Оружие эльда не могло быть столь опасно. И всё же, когда принцесса Идриль и сама леди Аредель стали просить милосердия для Эола, Рог едва не запротестовал. Нельзя позволить жить в Гондолине тому, в чьём сердце и поступках столько тьмы! Но Тургон послушал сестру и дочь, а Рог заставил себя молчать: не ему было решать это. А ночью леди Аредель умерла. Рог проклял себя за беспечность, проклял себя за то, что не предположил яд. Там, где тьма уже показала себя, она могла быть в чем угодно! Когда Эола привели на суд, Рога разрывало от желания подойти к Тургону или заговорить с ним в осанвэ, разделить его горе. Но сейчас было нельзя — сейчас нужно было судить убийцу, и лицо короля замерло безжизненной маской. Теперь приговор был справедливым... И кто-то должен был исполнить его. Рог понимал: Тургон должен или сделать это сам, или поручить кому-то. Но отдавать одному эльда приказ убить другого... Даже если это правильно — это страшно и тяжело, а ещё страшнее выбор, на кого взвалить такую ношу. И меньше всего Рог хотел, чтобы Тургон делал это сам, пятнал руки кровью зятя, пускай и преступника. А Рог уже убивал квенди. Правда, прежде каждый раз они просили его об этом сами. — Мой король, — его лицо ничего не выражало, когда он сделал шаг вперёд. — Позволь мне привести приговор в действие. Любым способом, который ты сочтешь справедливым. Несколько мгновений Тургон молчал, и они смотрели друг другу в глаза пустыми холодными взглядами. — Да будет так, — сказал король. — Не пятнай его кровью ни меча, ни молота. Пусть Эола сбросят с утёса Карагдур. Рог молча поклонился. Он не говорил ничего никому, когда Эола в цепях вели к утёсу, и лишь скривился от отвращения, услышав, как отец перед смертью проклинал сына. Неудивительно, что леди Аредель сбежала от своего мужа, а ее сын — от отца, но как случилось, что она вообще за него вышла? Теперь спросить было некого. Последнего слова Рог Эолу не дал: и без того мерзавец сказал достаточно. Он просто оглянулся на Тургона, но дожидаться кивка не стал и молча сбросил приговорённого вниз. Тот даже не сопротивлялся. Отойдя от края скалы, Рог заметил, что руки едва заметно дрожали. Так было и тогда, когда он убивал тех пленников и того квендо, что сбежал с ними из плена с тёмными чарами на фэа, но сейчас он почти разозлился на себя. Эту жизнь не должно было быть жаль прерывать. Эол не заслуживал жизни. И всё же он был квендо. Может быть, даже такую тьму можно исцелить, если попытаться, если искать причину?.. Глянув на свидетелей казни, стоявших в страшной тишине, Рог увидел Маэглина. Тот был бледен, на лице его не было эмоций, но взгляд был устремлён туда, где только что скрылся с глаз его отец. Рог не представлял его боль. Мальчик не достиг и совершеннолетия, но будь он даже сколько угодно взрослым — когда твой отец убивает твою мать, проклинает тебя и погибает позорной смертью, казненный по приказу твоего дяди... Позже, несколько часов спустя, Рог подошел к нему. Он не знал, что здесь сказать, а потому сказал просто: — Горько началась твоя жизнь в Гондолине, Маэглин сын Аредели, и всё же я надеюсь, что она будет счастливой. Мне кажется неуместным говорить тебе: «Добро пожаловать», — но я скажу: «Будь здесь, как дома». Я искренне желаю тебе полюбить этот дом так, как любим его мы. Но Маэглин невнятно пробормотал что-то в ответ и поспешил уйти. Тогда Рог решил, что мальчик не был готов говорить, но время шло, Маэглин стал лордом Маэглином из Дома Крота, его полюбили, и многих он полюбил в ответ — а от Рога продолжал держаться на расстоянии, хотя тоже был мастером, и не одна чудесная вещь, откованная в Гондолине, была совместной работой Дома Гневного Молота и Дома Крота. Позже Рог понял причину и понял, что ничего не мог сделать с ней. Маэглин смог полюбить своего дядю, казнившего его отца, но не смог понять палача, добровольно вызвавшегося исполнить это... Рог мог бы поговорить, объяснить, но не стал даже пытаться. Ему претило оправдываться за то, о чем он не сожалел. Тургон любил племянника, и Рог, как и прежде, без раздумий записал юношу в число тех, кого считал близкими — но пропасть между ними так и не заросла. Ни тогда, ни после Тургон не спросил, почему Рог вызвался исполнить приговор. Может быть, понимал, может, боялся спросить, а может, ему просто было больно говорить об этом. Подозревая третье, Рог не заговаривал и первым. Им обоим было жить с этим теперь, приказавшему и исполнившему. И слова здесь помочь не могли. *** Когда король ушел к гробнице, за ним не пошёл никто. С тех пор, как величественную пирамиду возвели над могилой Финголфина, там не бывал никто, кроме Тургона. Раз в несколько дней он просто исчезал из города, не замеченный никем, кроме тайной разведки, хранившей тропы и хранившей молчание, и пропадал на полдня или день. Потом возвращался, молчаливый и серый лицом, и продолжал править городом. И можно было бы сказать «как будто ничего не случилось» — но оно случилось, и это ясно читалось в каждом его слове, в каждом движении, в каждом взгляде. Скорби короля не мешал никто. Но когда он исчез в десятый раз, когда в десятый раз Рог не отыскал его в городе, лорд Дома Гневного Молота взял на себя смелость решить, что пора вмешаться. Из города он выходил, не таясь; при оружии, но без доспеха, с длинным свёртком из чёрной ткани в руках. Талион, стоявший на страже, окликнул его: — Рог! Куда ты? — К королю. — Ты думаешь?.. — Я думаю, он не хочет поддержки. Но ещё я думаю, что она ему нужна. И с этими словами он пошёл дальше, по неровной крутой тропе, уводившей к вершине одной из Окружных гор. Тургон стоял возле пирамиды, выпрямив спину и упершись взглядом в высеченную надпись: «Финвэ Нолофинвэ Аракано Финвион, прозванный в смертных землях Финголфином, Верховный король нолдор в Эндорэ». Больше не было ничего, ни у кого не нашлось слов для эпитафии. Рог подошел и остановился в нескольких шагах за спиной. Если Тургон и заметил его присутствие, то не подал виду ничем. Они стояли так долго — судя по солнцу, час или даже два. Потом Рог подошел ближе, тихо опустил сверток на землю и и всё так же молча положил руку другу на плечо. Тургон не обернулся: он узнал Рога по одной лишь тяжести руки. Так они стояли ещё целую вечность. Тургон был сильно выше, но почему-то рука Рога, так долго поднятая вверх, не устала и не затекла. Только когда Тургон, всё ещё молча, повернул голову назад и посмотрел на Рога, тот тихо сказал: — Слава павшей доблести. Он сказал это на квенья, и впервые Тургон слышал этот язык из уст Рога. Эльдар не забывают, но иногда Тургону казалось, что Рог его забыл. Из горла короля не вырвалось ни звука, когда он открыл рот, чтобы ответить: «Слава». Словно онемев, он закрыл рот и кивнул. Рог взял его за оба плеча и развернул к себе, почти силой заставляя отвернуться от гробницы. — Турукано. Пойдём. Вернёмся в Ондолиндэ. Тургон покачал головой. — Турукано. — Ещё немного, — едва слышный шёпот. Рог заглянул ему в глаза — бесконечная скорбь не сделала всё тот же знакомый, прямой и открытый взгляд менее уверенным — и сказал то, что не раз говорил живым, которых не могли оторвать от тел павших: — Его здесь нет, Турукано. Ты ведь знаешь это. Его здесь нет, он в Чертогах, и даже с учетом... всего, — он хотел сказать «Пророчества Севера», но не стал, — я всё равно думаю, что ему там спокойнее, чем нам здесь и сейчас. Его здесь нет. Не имеет значения, где скорбеть по нему. — Здесь тихо, — ответил Тургон. С этим Рог поспорить не мог. Гондолин притих, угнетенный вестями о Битве Внезапного Пламени, о битве, на которую их король не позволил им выйти, а потом едва не сломался от вестей о потерях... Гондолин притих, но все еще оставался живым городом, полным живых жителей. Настоящую тишину там найти было трудно. — Ты довольно пробыл в тишине. Турукано, послушай меня. Твой отец погиб. Твой отец, а не ты, — это были жестокие слова, сказанные жёстким голосом, но зато Рог видел в глазах друга, что они достигали цели. — Тишина и покой Чертогов Мандоса — это то, что достаётся мертвым, а мы с тобой покуда живы. И у нас есть дела, как положено живым. Тол Сирион в осаде. Держится стойко, но это не значит, что он не может пасть — теперь мы знаем истинную силу Моринготто. А если он падет, это будет не только проход в Западный Белерианд для орков. Чары, хранящие Ондолиндэ — это чары Ульмо, а Сирион — ближайшая река. Ты это знаешь. Готов поспорить, орков вблизи Окружных Гор станет больше, и готовиться к этому нужно уже сейчас. Сейчас, Турукано! Когда это случится, готовиться будет поздно. Ты нужен своему городу и своему народу. Они тоже ещё живы и стоят. Очень медленно во взгляде Тургона отразилось что-то, кроме скорби. Теперь это была вина — тоже скверно, но сейчас даже это лучше. — Ты прав, конечно, — ответил Тургон почему-то на синдарине. Говорить с Рогом на квенья было слишком непривычно, даже если тот начал первым. — Я позволил себе... — Ты позволил себе то, что было тебе нужно. Ты не твой город, ты не из камня. Но теперь пора возвращаться, mellon nin. Тургон долго молчал, глядя на друга, а потом просто пошёл прочь от гробницы, не оглядываясь. Рог поднял сверток и направился следом. Вдалеке раздался пронзительный клёкот, и Рог поднял голову к небу: над ними высоко в облаках на бреющем полёте промчался один из Орлов Манвэ. Возможно, это были вести, и Тургону предстояло их получить. Возможно, вести были дурные. Но прямо сейчас важнее была доверительная тишина, в которой они спускались по тропинке к городу. Лишь у Хранимых Врат Рог остановился и прервал ее, поворачиваясь к Тургону. — Возьми это, мой король, — он протянул ему сверток. — Это подарок, от меня и от кузнецов Дома Гневного Молота. Его имя — Гламдринг. Тургон откинул ткань, и сталь клинка блеснула в свете солнца. Несколько мгновений Тургон смотрел на меч неподвижно, потом завернул его обратно. — Спасибо, Рог, — это всё, что он мог сейчас сказать, но Рог и не ждал большего. Тишина продолжилась, пока они шли через Шесть Врат. Шум улиц Гондолина разорвал ее, но между ними двоими она ещё звучала, когда они приблизились ко дворцу и услышали музыку. Чистый женский голос, полный светлой и нежной печали, выводил плач по павшим. И мелодия, и слова были незнакомыми: кто-то, должно быть, сложил его совсем недавно. Ему тихо подыгрывала одинокая лютня. Тургон и Рог подошли ближе. На ступенях дворца стояла и пела, приложив руки к груди, босая, в простом белом платье без единого украшения, с распущенными волосами, принцесса Идриль Келебриндал. А рядом на всё тех же ступенях сидел Маглос и перебирал огрубевшими от работы в кузнице пальцами струны лютни. По лицу его впервые со времён плена катились очищающие слёзы. * * * Когда Тургон объявил, что в Белерианде собирается союз и что на этот раз гондолиндрим выйдут на битву вместе с родичами, Рог возликовал. Он хорошо помнил свое негодовании при первой мысли о том, что они уйдут в укрытие и не будут сражаться; помнил боль, когда они не вышли в Дагор Браголлах, а после узнавали о потерях. Пришла пора вмешаться, и рука Рога просила молота — на этот раз не кузнечного. — Наконец-то! — воскликнул он, выходя из зала совета. Ликования он не скрывал. — Тебя не смущает участвовать в чем-то, что называется Союзом Маэдроса? — напряжённо поинтересовался Салгант. Из всех лордов он единственный воспринял решение короля в штыки, и Рогу оставалось лишь надеяться, что причина и правда была в неприязни к феанорингам. — Почему это должно смущать меня? — в привычной резкой манере спросил он. — Для многих из моего Дома Маэдрос Феаноринг когда-то был примером для подражания, даже символом. Историю его освобождения на рудниках Ангбанда пересказывали шепотом и черпали в ней эстель, когда вся прочая надежда иссякала. А позже, уже на свободе, многим, едва способным поднять меч, говорили: Маэдрос Феаноринг тоже не мог, даже полгода, даже год спустя плена, а теперь он Белое Пламя, разящее орков без жалости. Участвовать в чем-то, что называется Союзом Маэдроса, я, пожалуй, почту за честь. Салгант бросил на него угрюмый взгляд. Рог добавил после паузы: — Но наш король любит феанорингов куда меньше, чем я и даже ты, и тем не менее ведёт нас в эту битву. Думаю, он понимает: как бы этот союз ни назывался, Верховный король нолдор — всё ещё Фингон, и вовсе не восьмиконечная звезда будет развеваться над нашими головами, когда мы пойдём в бой. Что до меня, то мне нет дела до военачальников и знамён. Я пойду за Тургоном, как шёл и прежде. И если главным военачальником всех армий будет Маэдрос — что ж, пусть так, покуда он ведёт нас на север, против тварей Врага, а не куда-то ещё и против кого-то ещё. С этими словами он поспешил в кузницу. Дел предстояло много. В назначенный день они выступили из Гондолина ровным сияющим строем. Десять тысяч воинов: они всегда были многочисленны, но за годы покоя и процветания родились и выросли дети, что уже держали оружие не хуже отцов... Сердце Рога отчаянно колотилось в предвкушении битвы. Было утро дня середины лета, и он с неистовой радостью думал, что куда охотнее отметит его в бою, чем на ежегодном празднике. Когда впереди показались войска короля Фингона, запели серебряные трубы гондолиндрим, и ответом им был ликующий хор союзников. «Auta i lómë», — расслышал Рог и с таким же ликованием подхватил этот крик. Ночь отступает. Воистину, подумал он, это так. Но вскоре пришли вести о вражеском войске, а воины Фингона оставались на местах: не было сигнала к атаке. — Чего они ждут? — спросил Рог скорее сам у себя, но ему ответили: — Подмоги с востока. Он кивнул и ждал со всеми, но его терпение лопнуло, когда войска Фингона выдвинулись в атаку — а Тургон не подал знака следовать за ними. — Почему мы стоим?! — яростно спросил Рог у друга, подходя. Его глаза сверкали жаждой битвы. — Ты же видишь, бой идёт, почему мы не придём к ним на помощь? — Придём. Что-то пошло не так, — за напряжённым спокойствием Тургона Рог легко читал нешуточную тревогу. — Они должны были дождаться Маэдроса, но никто не видел его знамён. Они атаковали раньше, а значит, что-то пошло не по плану. Мы выждем и ударим, когда будем больше всего нужны. Рог не стал спорить — можно спорить с королём на совете, хотя ему не случалось делать и этого, но только не с военачальником на войне. Раздираемый яростью, он вернулся к своему Дому. Многие разделяли его гнев, но никто не роптал. Они выступили лишь ночью пятого дня и на рассвете шестого прорубили себе путь сквозь полчища орков к знамёнам Верховного короля. Когда они пробились к Фингону, Тургон радостно приветствовал и брата, и Хурина с Хуором, сражавшихся подле него. Рог только кивнул Фингону и обратился на синдарине — отчасти по привычке, отчасти потому, что не был уверен, говорили ли теперь на квенья за пределами Гондолина. Впрочем, те крики были на квенья... — Государь, — это слово ужасно непривычно звучало, когда он обращался не к Тургону. Фингон ответил ему странным взглядом. Он знал, что его аманский друг и верный его погибшего брата был жив, но не встречал его после плена. — Здравствуй. На большее времени не было, и они бросились в битву. Тургон оказался прав, сдержав своих воинов прежде: здесь и сейчас свежие силы гондолиндрим были нужны, как никогда. Они долго сражались подле Верховного короля, но удержаться рядом с ним не смогли. Когда Рог думал, что Ангбанд уже опустел, из его ворот вышла последняя армия. Ее вёл балрог — при виде ужасающего пламени Рог подумал, не сам ли это Готмог, но тут же перестал думать о чем-то, кроме противников прямо перед собой. Свежая вражеская армия клином вошла между ними и Фингоном, отрезая и Тургона с гондолиндрим, и Хурина с Хуором и людьми Дор-ломина от Верховного короля. Рог увидел, как Фингон сошёлся с балрогом в поединке, но бой уводил их всё дальше и дальше: под натиском врага пришлось отступать обратно к ущелью Сириона. Внезапно Тургон согнулся пополам, едва не оседая на землю. В одно мгновение Рог оказался рядом, отражая удары, направленные в короля. Он думал, что не заметил, как Тургона ранили, но долгие секунды спустя король выпрямился, перехватил поудобнее меч и с отчаянным кличем бросился на врагов. Тогда Рог не понял, что это было. Думать было некогда. Только сражаться, не считая, сколько орков уже полегло под ударами молота — и сколько его собственных верных пало под их ятаганами. А потом Хурин крикнул, не переставая рубить мечом: — Уходи, владыка, пока есть время! Ибо в тебе заключена последняя надежда эльдар, и пока стоит Гондолин, в сердце Моргота будет жить страх. — Недолго теперь оставаться Гондолину сокрытым от чужих глаз, а как только обнаружат город, суждено ему пасть. Эти слова ранили Рога, слышавшего разговор, в самое сердце. Он не хотел им верить, но в то же время знал, что нелегко заставить Тургона отчаяться, и никогда не вырвались бы из него такие слова, будь они пустыми. — Однако ж, если выстоит город ещё немного, тогда из дома твоего явится надежда для эльфов и людей, — это заговорил Хуор, поддерживая брата. — Вот что я скажу тебе, владыка, в смертный мой час: хотя расстаёмся мы теперь навсегда, и не увижу я вновь твоих белокаменных стен, от тебя и меня родится и взойдёт над миром новая звезда. Прощай! Рог не понял эти слова, но ему показалось, что и сам Хуор не до конца понимал, что произнёс. Бросив между ударами взгляд в сторону короля, он увидел вдруг Маэглина и заметил, как странно помрачнело его лицо и сверкнули глаза. Но об этом думать времени тоже не было, и позже, в покое Гондолина, Рог не вспоминал об этом миге, занятый другими мыслями. А Тургон, тяжело вздохнув, бросил долгий взгляд на Хурина и Хуора — и зычно воскликнул: — Отступаем! Гондолиндрим! Трубите отступление! Запел горн, подавая условный сигнал. Первой мыслью Рога было остаться здесь, с эдайн, до конца, до последней капли крови. Он слишком не привык отступать. Но король повторил, обращаясь уже лично к нему: — Рог! Отступаем! К ущелью Сириона! И он не нашёл сил спорить. Только изо всех сил сжал плечо Хурина на прощание, глянул ему в глаза и сказал: — Храни тебя Эру. Храни Эру весь твой народ. Да не прервётся род твоего отца до конца времен. И развернулся, уводя свой Дом следом за остальными гондолиндрим. Он сам не знал, почему сказал так: «род твоего отца», а не «твой род», как было принято говорить. Отступали, сражаясь за каждый шаг: Глорфиндель с Галдором на левом фланге, Эктелион и Рог — на правом, оставляя позади ряды мертвых тел, орочьих и эльфийских. Но вражеский напор ослабевал: Рог успел подумать, что, должно быть, люди Дор-ломина ещё стояли, удерживая морготовы полчища от погони за гондолиндрим... Когда они достигли Окружных гор, их уже никто не преследовал, и они смогли ступить в подземный ход, не открывая его тайны. Шли молча, целые поддерживали раненых. Из руки Рога меж сочленений доспеха торчала стрела, но он шёл сам и подставлял здоровое плечо Эктелиону, уже с трудом двигавшемуся от потери крови. Остановились, только выйдя на равнину Тумладен. — Рог! — к нему подошёл Дуилин и кивнул на стрелу. — Это нужно достать. Помочь? — Не нужно. У целителей сейчас другие заботы, и я быстрее истеку кровью, если вытащить ее сейчас. — А если отравлена? — Если бы была отравлена, я упал бы ещё на Анфауглит. Яд распространяется быстро. До Гондолина идти не стали, разбили лагерь здесь: многим раненым помощь была нужна немедленно. Выдохнув и осознав, что идти и вести за собой больше не нужно, Тургон вдруг рухнул на колени с глухим стоном. — Государь! — Тургон! Глорфиндель и Рог оказались рядом с королём одновременно. Выходит, всё же ранили — тогда, когда упал, или после? Но потом Тургон выдохнул едва слышно: — Финьо... — и Рог понял всё. Братья чувствуют такую потерю. Вот, что сбило короля с ног в бою; вот, чему он дал волю сейчас, когда не нужно было больше держаться... Сначала брат. Потом сестра. Отец. А теперь Тургон остался один. Нет! Не один. У Тургона был его город. Не только дочь, но и его лорды, его друзья, его народ. Пока стоит Гондолин, Тургон не будет один. С этой мыслью Рог опустился рядом с другом. Опустился на колени, даже не задумываясь о позе, которая прежде приводила его в ужас, пробуждая воспоминания слишком страшные, чтобы отстраняться от них даже спустя сотни лет. Сгрёб Тургона за плечи, не заботясь о боли в руке, и впервые в жизни позвал его совсем домашним, семейным именем, на которое, наверное, не имел никакого права: — Турьо. Турьо... Тшш. Я рядом. Ты не один. Это всё, что он мог сказать. Какие слова утешения можно найти здесь? Какие слова утешения не будут пустым сотрясением воздуха, даже если не ранят ещё глубже? На них смотрели все. Смотрели, как лорд Рог притягивает их короля к себе, сжимает в объятиях, а король бессильно утыкается лицом в его доспехи. Рогу было все равно — и Тургону, кажется, тоже. Он выпустил друга только тогда, когда к нему подошла целительница из Дома Арфы и тихо позвала: — Лорд Рог. Позволь мне заняться твоей раной. Рог осторожно отстранился из объятий и заглянул Тургону в глаза. — Не вздумай прятать горе, — это могло бы быть приказом, скажи он это кому-то другому, так жестко звучал его голос. — Не сейчас. Плачь, если тебе нужно, никто не станет тебя осуждать. А потом они вернулись в Гондолин, и Гондолин погрузился в скорбь. Хотя по улицам ходили эльдар, он все равно казался похожим на великолепную сияющую гробницу. Жизнь кипела лишь в Палатах Исцеления — потому что, хотя там умирали, там боролись за жизнь, и звучали там не плачи по павшим, а целительские чары. Весь прочий город словно замер, утонул в бессчетных слезах по тем, чьи тела не удалось даже похоронить с честью — над чьими телами вскоре воздвигнется Хауд-эн-Нирнаэт и прорастет среди безжизненной пустыни трава. Принцесса Идриль встретила отца за Шестыми Вратами Гондолина, там, где несколько лет спустя встанут Седьмые, Великие Врата. Они обнялись в молчании, и в молчании она повела его в город и в его башню. Трижды по семь дней Тургон не выходил оттуда, дав волю скорби, а по истечении этого срока орлы вновь принесли в город вести — вести о бесчисленных несчастьях, обрушившихся на Белерианд. Тогда Тургон вышел из башни и, не созывая совет, велел тайно послать гонцов к Кирдану Корабелу, и в их числе — Воронвэ, родича Кирдана. Тургон не сказал, что за весть или просьбу отправил в Фалас, но Рог предполагал, что это могло быть. Ему вспомнился разговор в Неврасте, когда Тургон сказал, что сил нолдор слишком мало, что им не сокрушить Моргота. Воистину битва, которую, как они знали теперь, прозвали Дагор Нирнаэт Арноэдиад, доказала это сполна... А ещё Рог вспомнил о давнем пророчестве и впервые горько подумал, что, может быть, и правда спасёт их не сила оружия, но лишь вестник, достигший Запада — и с гневом отверг эту мысль. Сорок лет на рудниках Ангбанда он не поддавался отчаянию, не поддастся и теперь. И даже если сам Моргот постучит в ворота Гондолина — Рог проверит, не сумеет ли его молот закончить то, что начал Рингиль, меч короля Финголфина. *** Гондолин горел. Все размышления о том, как они дошли до этого, как Моргот отыскал город, что их предало (думать «кто» — не хотелось), что они сделали не так — всё это осталось позади вместе с промчавшимися, как минуты, часами подготовки к битве. Одно было ясно: король ошибся, послушав Маэглина и Салганта, и Рог был прав, когда первый — и последний, кажется — раз выступил против Тургона, вместе с другими настаивая на сражении в поле. А теперь думать было некогда — и поздно. Гондолин горел, и оставалось только отчаянно драться за каждую улицу, за каждую плитку каменной мостовой. От пожаров даже привычному к кузнице было невыносимо жарко, и Рог остановился, пользуясь минутной передышкой между стычками. Поставил молот рядом с собой, потянулся к креплением доспеха и обернулся на свой отряд. Свой Дом. Никогда прежде он не спрашивал их, когда вёл в самое пекло, на самые отчаянные вылазки. Он знал: им нечего терять, как и ему; они не отступятся, и погибнуть за короля они готовы без раздумий. Но века мирной жизни в Гондолине изменили многое. Его взгляд скользил от лица к лицу. Не все здесь прошли Ангбанд... Вот Нинглор, когда-то верный Дома Ласточки, а ныне — супруг слепой Рут, не пожелавшей переходить в Дом мужа. Вот Ванэдель, сын Талиона и Морбанэт — меньше месяца назад они пили в честь его совершеннолетия... Вот Нарвайниэль из Дома Ласточки, тоже довольно юная: уже два века Рог смотрел на неё, не смея сделать и шага в ее сторону, и не видел ее взглядов, когда отворачивался — а перед боем она подошла к нему, в доспехе, с мечом и щитом, и сказала: «Я буду сражаться с тобой и умру с тобой. Если ты не позволишь, меня это не остановит». И поцеловала. Рог смотрел на них всех всего несколько мгновений прежде, чем сказать: — Принцессе Идриль и принцу Эарендилу нужна защита. Воинов Дома Крыла не так много, они могут не справиться одни. Кто хочет — отступайте с ними и помогите им. Я не держу. Но кто пойдёт со мной — биться насмерть. — Ты оскорбляешь нас, Рог. Это сказал Ванэдель, и сказал за всех. Рог увидел, как сверкнули гордостью глаза Талиона, отца юноши. Маглос добавил: — Это наш дом. Жить здесь или умереть здесь. Помнишь? От этой аналогии по спине Рога пробежала дрожь. Одну за другой он скинул на землю части своего доспеха и поднял молот. Говорить здесь больше было нечего. — За мной. За короля. На смерть. И бросился вперёд. Почти мгновенно они снова оказались в гуще боя. На верных Рог почти не оглядывался, сосредоточенный на противнике, но кое-что всё же видел. Видел, как орочий ятаган вонзился прямо в шею Ванэделя и прошёл насквозь. Талион отчаянно закричал, в следующее же мгновение снес полголовы убийце сына, но ещё через секунду его собственный меч зазвенел по мостовой... всё ещё зажатый в отрубленной кисти. Крик оставшегося без обеих рук Талиона перешёл в дикий рёв, но он не упал, не отступил, а изо всех сил пнул орка в живот тяжёлым сапогом, опрокидывая на землю, повалился сверху и вгрызся ему в горло зубами. Противник был уже мёртв, и Талион отплёвывался от крови и плоти, силясь подняться, когда в спину ему вошло копьё. А Рог продолжал сражаться. Город кругом горел, и другие отряды гондолиндрим они уже не встречали — только тела, тела под ногами. Видно, все, кто мог, отступили, а остальные... Впереди показался отряд троллей, медленно и тяжело двигавшийся в сторону Башни Короля. Рог знал, что мечом их шкуру прорубить было трудно — но тяжёлые булавы были здесь в самый раз... Он снова крикнул: — За мной! — и поспешил троллям наперерез. Их, Дома Рога, осталось... сколько? Может, пятая часть, может, седьмая. Некогда было считать. Рог обрушил удар молота одному из троллей в пах: выше было не достать... Потом — в ступню, в другую, заставляя рухнуть на колени, потом — в голову. Рядом раздался крик, хруст, хрип, и Рог, обернувшись на мгновение, увидел застывшее лицо Нарвайниэль: один из троллей всем весом стоял на ее грудной клетке. Теперь взревел уже Рог, бросаясь вперёд и почти ничего не видя за кровавой пеленой перед глазами. Ранен ли он сам и насколько тяжело, он не знал. Не чувствовал. Его тело всегда плохо и поздно чувствовало боль, а уж сейчас... Тролли теснили их всё ближе и ближе к Башне. Когда они оказались на Королевской Площади, их осталось десять. В этот миг что-то загрохотало, и земля под их ногами затряслась. Башня Короля, высокая, светлая, охваченная пламенем, как и всё остальное, содрогнулась. Рог даже не задумался, что это было. Рядом огромное копье тролля пригвоздило Маглоса к земле, и меч выпал из его разжавшейся руки. Стрелы у Маглоса закончились давно, ещё при обороне стен. Рог стиснул зубы и нанес очередной удар, по подступавщей слабости уже догадываясь, что всё же ранен и крови потерял немало. Но сражался он ещё долго. Земля содрогнулась ещё раз, ещё, и с ближайшего здания обрушился каменный барельеф, погребая под собой двоих. Рог знал имена тех, кто высекал его из белоснежного мрамора в годы, когда они надеялись, что Гондолин будет стоять вечно... Он успел подумать, что это горько: в такой битве погибнуть не от оружия, а под обломками дела их собственных рук — а потом огляделся, уходя от очередного удара, и понял, что остался один. Или нет? На ступенях Башни Короля Рог увидел фигуру. Тургон стоял, опустив меч, даже не думая бросаться ни в бой, ни прочь из павшего уже города, к спасительному подземному ходу. С очередным грохотом обрушилась вершина башни, лишь чудом упав не вперёд, на ступени, а в сторону. «Беги, мой король!» — хотел закричать Рог, но не успел. Он смотрел по сторонам слишком долго. Удар копья обрушился ему в грудь справа, и Рог захрипел, медленно оседая на камни. Тролль с жуткой усмешкой сделал шаг вперёд и наступил ему на ноги. Захрустели кости. У Рога потемнело в глазах, он стиснул рукоять молота, хотя силы, чтобы поднять его, в руках уже не было. Тогда он отвернулся от тролля и снова посмотрел в сторону Башни. Она содрогалась, камни сыпались, но Тургон стоял неподвижно, глядя на Рога. Через всю площадь, глаза в глаза. — Тургон, беги же! — он хотел закричать, но едва ли до короля донёсся этот беззвучный шёпот. Рог не увидел, как тролль снова занёс копье, зато увидел, как башня, вздрогнув в последний раз, обрушилась окончательно. Тьма накрыла Тургона, короля Гондолина и Верховного короля нолдор в Эндорэ, и Рога, лорда Дома Гневного Молота, в одно и то же мгновение.