Сборник нерасказанных историй: "Холодное сердце и огненная душа"

      Ночь опустилась на лесную стоянку живой, дышащей субстанцией, густая и бархатистая, с вкрапленными алмазами далёких звёзд. Разбавляемая лишь светом костров и яростным серебром почти полной луны. Их костер пылал жарко, строптивым, ненасытным сердцем, выгрызая из мрака круглый островок тепла и света. Пламя то и дело тянулось к небу длинными языками, выбрасывая с треском и шипением целые рои золотых и рубиновых искр. Те смешивались с мириадами звезд Млечного Пути, раскинувшегося над головой бесконечной космической рекой.       Напротив Коди, откинувшись на складном табурете, восседала Алаина. Огонь играл в ее изумрудных глазах — слишком ярких и молодых для лица, отмеченного картой прожитых лет, — заставляя их искриться тайным знанием. Её узловатые руки неподвижно покоились на коленях.       Слева от него, подобрав ноги, грелась Касуми. Огонь преображал ее голубые волосы, собранные в высокий хвост, превращая их в струящийся водопад из оттенков индиго, лазури и расплавленной бирюзы. Холодная кожа на щеках, усыпанная мельчайшими веснушками-снежинками, отражала лунный свет, делая их похожими на россыпь миниатюрных звезд. Она сидела, обхватив колени, и смотрела на пламя, но время от времени ее взгляд скользил по нему, Коди, проверяя, тепло ли ему, не беспокоят ли его раны. «Она снова смотрит. Всегда смотрит. Всегда на страже,» — пронеслось в голове у зеленоглазого ведьмака. Он сидел, слегка сгорбившись, чувствуя, как темная ткань его футболки жадно поглощает жар костра. Пальцы сами собой нашли под бинтами знакомый шов на ребре — неровный, мертвенно-холодный, будто шрам из застывшей метели. Он сдержанно сморщился. Боль уже притихла, сменившись навязчивым, глухим зудом, но само напоминание о впившихся в плоть клыках, заставляло что-то сжиматься в груди — не от страха, а странной, гремучей смеси благодарности, стыда и доверия.       Справа, прижав колени к груди и обхватив их руками, примостилась София. Ее взъерошенные, русые волосы отливали золотом в огненном свете, а широко распахнутые янтарные глаза, полные безмолвного обожания, прикованы к профилю ледяной принцессы. «Она словно… светится изнутри», — думала маленькая волчица, зачарованно наблюдая, как свет играет на высоких скулах и длинных ресницах Касуми. — «И он… он смотрит на нее так, будто она — весь его мир. Единственная путеводная звезда. А она на него — будто готова этот мир ради него расколоть. Затушить все остальные светила на небе». — Ночь-то какая… — тихо, больше сама себе, прошептала Касуми, отрывая взгляд от пламени и глядя вверх, на разлом серебряного света между вершинами деревьев. Ее голос звучал задумчиво. — Луна будто близко-близко. Кажется, стоит лишь руку протянуть… — Горизонт событий, детка, — голос Алаины прозвучал, как струящаяся вода. Все взгляды обратились к ней. Ведьма не двигалась, ее глаза по-прежнему прикованы к сердцевине огня. — Иллюзия. Чем ярче светоч во тьме, тем обманчивее его близость. Но протянешь руку — обожжешься о невозможность. — Звучит как идеальный девиз для нашего существования. Все близко, все видно, а дотянешься — но на поверку оказывается пустотой, иллюзией или ловушкой. — Фыркнул Коди, не скрывая усталости в голосе.       Касуми толкнула его плечом своим. — Не будь занудой. Иногда, протянув руку, находишь нечто стоящее. — Ее голубые глаза, отражавшие пляшущие языки пламени, встретились с его зелеными. В них не было ни капли сомнения. «Она про нас. Всегда про нас.» — Я зануда. Я трезво мыслящий человек, — пробормотал он, отводя взгляд и снова потирая бок сквозь бинты. — Реалист с дырявыми боками. — Они заживают? — робко, нарушая своё же молчание, спросила София.       Коди кивнул, не отрывая глаз от пожирающего дрова пламени. — Медленно. Чувствую себя собранными на скорую руку из подручных материалов. Без чертежей и инструкции. — Боль превращается в память. — Изрекла ведьма. Её слова повисли в ночном воздухе как струйки. — Шрамы — это не просто отметины, дети. Это карта, которую мы носим на себе. Карта всех сражений, что ты выдержал. И всех, кто сражался плечом к плечу с тобой.       Она медленно перевела взгляд с Локсар на Вейла. — Твои шрамы, мальчик, теперь часть ее истории. Так же, как ее шрамы, даже те, что скрыты от глаз, стали частью твоей. Вы сплетены. Не только душами. Но и плотью, и болью, и самим актом исцелением.       Коди замер, вперившись в старую ведьму. Затем на Касуми и увидел в её глазах такую всесокрушающую нежность и стальную решимость, что у него перехватило дыхание. «Она и впрямь видит в этом не уродство, а летопись. Нашу с ней летопись.» — Я бы предпочел менее болезненный способ ведения хроник, — выдавил он наконец, снова отворачиваясь, но на сей раз чтобы скрыть выступившую на глазах влагу.       Касуми тихо рассмеялась, и этот звук был похож на звон ледяных колокольчиков. — Ты же всегда говорил, что ненавидишь скучные параграфы в учебниках. Предпочитаешь обучение на практике.       Он не сдержал короткой, мальчишеской ухмылки. — Что ж, признаю. Этот «практикум» я уж точно не забуду до конца своих дней.       София, наблюдая за этим молчаливым диалогом взглядов, за этой улыбкой, которую он дарил только ей, тихо вздохнула. В ее сердце сладко и остро сжалось. Она видела их связь, эту нить, протянутую между ними, такую прочную, что, казалось, ее можно потрогать. И в этом не было боли, лишь светлая грусть и надежда. «Если такая любовь бывает на свете… значит, и для меня найдется,» — подумала она, прижимая подбородок к коленям.       Вдалеке донесся еще один одинокий, заунывный вой. Ему ответил другой, ближе. Воздух напоен запахами дыма, хвои, жареного мяса и влажной земли. Тепло костра ласкало лицо, в то время как со спины веял ночной ветерок, неся с собой шепот леса и обещание новых дорог. А сверху нависло безмолвное, сияющее звездное небо.       Алаина медленно перевела взгляд с одного молодого лица на другое, и в уголках ее глаз собрались лучистые морщинки. Пламя костра отплясывало в ее изумрудных зрачках, делая их бездонными. — А слышали ли вы, путники, откуда пошли наши братья-оборотни?       Касуми, до этого наблюдавшая как искры уносятся в черноту неба, тут же встрепенулась. Она наклонила голову набок, подобно щенку, уловившему новый звук, и ее голубой хвост качнулся по спине. — Эм… не думаю… — в ее широко распахнутых глазах загорелся неподдельный интерес.              Коди лишь пожал плечом, стараясь скрыть пробудившееся любопытство. «Еще одна местная байка. Наверняка про геройских предков и славные битвы.» — Не-а. — Буркнул он. — Нет… — София слышала разные версии, но от старой зеленоглазой ведьмы ждала чего-то особенного. — Хотите, я вам расскажу? — Алаина улыбнулась. Ей взгляд скользнул по трём лицам. — Конечно! — воскликнула Касуми с детским восторгом, хлопнув в ладоши. Хлопок заставил пару алых искр взметнуться над костром и исчезнуть в темноте. Ее лицо озарилось сияющей улыбкой, и она тут же устроилась поудобнее, подтянув колени к груди и обхватив их руками, словно маленькая девочка, перед которой вот-вот откроют книгу со сказками.       Коди и София почти синхронно, беззвучно кивнули. Взгляд мальчика на мгновение встретился с сияющим взором Локсар. Ее глаза кричали: «О, это будет интересно! Давай послушаем!», в то время как его взгляд оставался более сдержанным, с легкой тенью скепсиса, но и с неподдельным интересом к местному фольклору. София приподнялась с земли, чуть выпрямив спину, ее янтарные глаза широко раскрылись в ожидании. — Хорошо, — начала Алаина, и ее голос приобрел напевность, ритмичность старого сказа. — У этой истории… есть довольно много разных версий. Но ту, что я слышала от своей бабки, а ей — от её, рассказывают в этих лесах чаще всего…       Она сделала паузу, давая тишине и таинственности ночи окутать ее слова. — Это началось с волка. Просто обыкновенного лесного волка. Сильного и гордого. Однажды к волку пришла молодая ведьма, жившая на опушке. К удивлению обоих, он не набросился. Они долго разглядывали друг друга. А потом она попросила его стать ее фамильяром. «Фамильяр? Как Билл…» — мелькнуло в голове у Коди, и по его лицу пробежала тень. Он невольно сжал кулак. — Волк, — продолжала ведьма, — был одинок, а ведьма показалась ему неопасной и странной. Он согласился. Они быстро стали хорошими друзьями. Волк помогал ведьме с домашними делами и поручениями: приносил хворост, сторожил дом, сопровождал в сборах трав. И взамен ведьма обеспечивала волка едой, жильем, лечила раны и грела в стужу.       Касуми слушала, затаив дыхание, ее губы растянулись в улыбке. «Как здорово! Настоящая дружба!» — Однажды волк сказал ведьме: «Я хочу быть более полезным. Но я не могу делать много этими лапками. Я не могу держать твои свитки, когда ты их читаешь. Не могу помешать суп в котле, когда ты устала».       Алаина склонила голову, подражая задумчивой позе. — Ведьма пыталась убедить его: «Ты и так делаешь более чем достаточно. Твоя сила, твой нюх, твоя верность — вот что важно». Но волк был упрям… Будь у него руки, он смог бы помогать ведьме с посудой, которую она так сильно ненавидит мыть. Как ее платье ветшает, а он когтями только рвет его еще сильнее, пытаясь залатать. Список можно было продолжать и продолжать, заставляя волка все больше и больше разочаровываться в себе. Он приходил в отчаяние от собственного несовершенства. «Если бы у меня были руки, — думал он, — я бы мог все это исправить». «Знакомое чувство. Хотеть того, что дано другим, и ненавидеть себя за то, чего не можешь.» — Хмыкнул про себя Коди. — Ведьма, видя его искренние муки, подумала об этом. Долго думала. И придумала заклинание. Оно не делало его человеком. Оно давало ему форму, напоминающую человеческую, но сильную, ловкую, сохраняющую его волчью суть. Волк был на седьмом небе от счастья! У него были руки! Пальцы! Он мог держать, строить, чинить!       Касуми радостно ахнула, представив эту картину. София тихо улыбалась, глядя на ее реакцию. — И что же сделал первый оборотень? — голос Алаины стал ироничным. Он, конечно, похвастался. Вышел к своим сородичам и показал свое новое обличье. И что началось? Зависть. Любопытство. Жажда возможностей. Толпы волков потянулись к одинокой ведьме с одной и той же просьбой. Стать фамильярами в обмен на новый облик. И добрая сердцем, она не могла отказать. Она дарила им новую форму, один за другим. — Лицо ведьмы стало серьёзным. — Молва разнеслась быстро, все больше волков постоянно появлялось, чтобы попросить стать фамильярами. Тем не менее… Проходили дни. Месяцы. Волки начали скучать по своей старой жизни в лесу. По бегу на четырех лапах. По вою под полной луной. Но была сделка, которую заключила с ними ведьма с самого начала… Заклинание неразрывно. Если они когда-нибудь вернуться обратно в лес, им придется отказаться от человеческой формы. Рук. Разума. Но волки не хотели этого. Вместе с их новой формой они могли строить и шить, помимо многих других вещей. С этими новыми способностями они могли даже построить собственные деревни и города. Они никак не могли отказаться от этих мечтаний. Жадность оказалась сильнее тоски по дому.       Коди нахмурился, предчувствуя, к чему все клонится. Его взгляд стал жестче. — И тогда… — Алаина выдержала драматическую паузу, и в тишине было слышно лишь потрескивание поленьев. — Все вместе они пришли к выводу, что корень их проблемы — в самой ведьме. Если ее не станет, заклинание не исчезнет, но и условия сделки тоже. Они решили… убить её.       Касуми прижала ладонь ко рту. Её глаза расширились от неверия. «Нет… они не могли…» — Так они и сделали. — Холодно констатировала Алаина. — Стая бывших волков, которых она одарила формой и возможностями, растерзала свою благодетельницу. И, обрызганные ее кровью, они с чистой совестью вернулись в лес, чтобы править в нем и как звери, и как люди.       София побледнела, ее губы задрожали, в глазах читались ужас и боль. — А что же первый? Тот первый волк? — тихо спросила Касуми, ее голос дрогнул. — Он остался, — голос Алаины стал тише, но от этого еще страшнее. Он пришел слишком поздно, чтобы остановить их. И нашел лишь ее бездыханное тело. Волк был опустошен. Говорят, он подполз к ней, прижался мордой к ее холодной щеке и завыл. Не волчьим воем, а человеческим плачем. Он подобрал ее остроконечную шляпу, единственное, что от нее осталось, и сидел с ней, не в силах сдвинуться с места. Это продлилось несколько часов. Как вдруг… в дом вломилась группа других ведьм — подруги, сестры погибшей. Они нашли его. Сидящего над телом. Со шляпой в руках. И в его глазах, наверное, была такая пустота и скорбь, что они приняли ее за вину. Не разбираясь, они набросились на него. И убили. Полагая, что мстят за свою сестру. Алаина выпрямилась на своем табурете, ее лицо вновь осветилось той же загадочной улыбкой, с которой она начала рассказ. — И это, мои дорогие, была история о первом оборотне. И о том, почему некоторые ведьмы до сих пор с недоверием смотрят на наших братьев, а некоторые оборотни… недолюбливают ведьм и самих себя.       Воцарилась гробовая тишина. Ее нарушал лишь безразличный треск костра и далекий крик ночной птицы.       Сказать, что троице «понравилась» история, было бы величайшим преувеличением. София выглядела совершенно убитой: её подбородок дрожал, а глаза наполнились слезами, которые она старательно сгоняла, глядя в землю. Лицо Коди было «пустым». Но за этим скрывалась буря из отвращения к услышанному и горького признания в жестокой логике такого финала. «Вот оно. Всегда так. Дар оборачивается проклятием. Доверие — ножом в спину.»       Касуми просто сидела в ступоре с отпавшей челюстью. Детский восторг и ожидание чудесной сказки разбились о ледяную реальность жестокой легенды. Она медленно покачала головой, не в силах вымолвить ни слова. В ее душе, несмотря ни на что стремившейся к свету, столкнулись ужас предательства и щемящая жалость к тому первому волку, оплакивавшему свою ведьму.       Тяжелое молчание повисло над костром, давящее, как влажная ткань. Касуми медленно моргнула, и ее широко распахнутые от шока голубые глаза сузились, в них плеснулось недоумение, смешанное с разочарованием. — Э-это… всё? — ее голос прозвучал тихо и сбито, ведь она ждала какого-то другого, скрытого смысла, который вот-вот проявится.       Алаина, все с той же невозмутимой улыбкой, лишь кивнула, и огонек костра весело подпрыгнул в ее изумрудных глазах. — Ага. — Что за глупая история? — Раздраженно выпалил Коди, ощущая неприятное послевкусие. — Она даже не имеет смысла. Если это то, как были рождены волки-оборотни, то что насчет псов-оборотней? Или они из другой сказки вылезли, где все закончилось чуть менее мерзко? — Ну… Я никогда не говорила, что она абсолютно правдива. — Ведьма развела руками, и складки ее платья колыхнулись. — Если вообще правдива… Становится поздно. Теперь, детишки, вы должны идти спать. Мы приближаемся к городу. Так что завтра, скорее всего, нам придется, наконец, расстаться.       Ее слова повисли в воздухе напоминанием о реальности, пробивающимся сквозь мрак легенды. Коди резко поднялся, отряхивая джинсы от приставших травинок, хотя их там и не было. Касуми последовала его примеру, молчаливая и задумчивая.       Они двинулись к своей палатке, плечом к плечу, в тишине, которую нарушал лишь хруст веток под ногами и их собственное дыхание. Воздух между ними был густым от невысказанных мыслей. У входа в палатку Коди, как всегда, автоматически придержал полог, пропуская Касуми вперед.       Внутри пахло хвоей и звериными шкурами, служившими им постелью. Тесное пространство казалось уютным убежищем после леденящей душу истории. Вздохнув, мальчик грубо стянул кроссовки и отшвырнул их в угол с таким видом, будто они ему чем-то обязаны. — Ну и бред, — прорычал он наконец, срываясь. Его голос в тесноте палатки прозвучал громче, чем нужно. — Просто куча бессмысленной жестокости. Ни морали, ни смысла. Просто «вот, полюбуйтесь, как все друг друга предали и убили, развлекайтесь».       Он сел на шкуры, спиной к Касуми, но его поза была вопросительной. Он ждал ее ответа, что Локсар об этом думает.       Касуми аккуратно расставила свои высокие ботинки рядом с его скомканными кроссовками, и сбросила куртку. Та шлепнулась рядом. Потом подняла руки к затылку и распустила хвост и садится. Она опустилась рядом с ним, обняв колени и устроив на них подбородок, глядя в темный угол палатки. — С Хошино… мы перечитали с ней кучу разных историй и легенд, — тихо начала она, ее голос был ровным, но в нем слышались отголоски пережитого потрясения. — Услышав историю Алаины… я вспомнила одну. из греческого фолькора. О царе Ликаоне.       Коди повернул голову, заинтересованный. Его зеленые глаза в полумраке светились любопытством. — И? Какая она?       Касуми горько усмехнулась. — Не для слабонервных. И та, что мы услышали от Алаины… цветочки по сравнению с этой. — Сомневаюсь, — Коди фыркнул, откидывая непослушную челку со лба. — В ее истории, по крайней мере, намекается на какую-то мораль. Неблагодарность, жадность, предательство. Уверен, в твоей тоже что-то есть. — О, мораль там есть, — голос Касуми опустился до шёпота, будто она боялась, что сами слова могут осквернить тесное пространство палатки. — Мораль о том, что бывает, когда смертный решает испытать богов. И проигрывает. Настолько сокрушительно, что эхо того провала звучит тысячелетия.       Касуми глубоко вздохнула, её пальцы переплелись на уровне груди. На её щеках выступил румянец смущения. — Ну, Ликаон… — она начала осторожно, подбирая слова. — Он был царём. И он… усомнился в могуществе богов. Чтобы… проверить их всевидение, он… — Касуми замялась, взгляд метнулся в сторону. «Боги, как же это мерзко. Он ведь ещё ребёнок…» — …он приготовил… угощение. Для Зевса. Из… того, что осталось от его собственного сына.       Она произнесла это скороговоркой, и тут же отмахнулась рукой, пытаясь отогнать отвратительный образ. Губы попытались сложиться в подобие улыбки, чтобы снять напряжение, но получилась лишь жалкая гримаса. — Зевс, разумеется, всё понял, — она продолжила, глядя уже куда-то в стенку палатки, избегая встретиться взглядом с мальчиком. — И в наказание… он наслал на Ликаона безумие, превратил его в волка. Но не в того гордого зверя, как в истории Алаины. А в чудовище, обречённое вечно скитаться, снедаемое той же дикой жаждой крови, что и… тот самый пир…       Наконец она рискнула взглянуть на Коди. Его лицо стало именно таким, каким она ожидала его увидеть. Черты застыли в той самом покерфейсе, который он так часто надевал. Но в его глазах… бушевала настоящая буря. Его версия когнитивного диссонанса — полный штиль снаружи и хаотичный ураган внутри.       Он медленно выдохнул. — Ладно. Я… забираю свои слова назад. Твоя взяла. Греки знали толк в отвратительном.       Девушка издала вздох облегчения. Самое страшное позади.       Теперь, когда история ушла в область академических фактов, её голос вновь обрёл уверенность. Это её стихия — знание, мифы, ткань, из которой соткана и её собственная природа. — Видишь ли, в разных культурах… свои предания об оборотнях, — заговорила она уже спокойнее, её тон стал лекционным. — И это не всегда волки или псы. Есть кицуне — лисы-оборотни в Японии, часто мудрые и озорные. Некомата — кошки, способные принимать облик женщин. Оборотень… это в принципе относится к любому, кто может изменять облик по своей воле. И не только в животных. Бывают истории о превращении в деревья, предметы, других людей…       Она заметила, как он слушает, не сводя с неё глаз, и это придало ей уверенности. — И способы обращения… они тоже разные. Где-то — через укус, где-то — проклятие. А в некоторых славянских поверьях, например, чтобы стать волком, нужно воткнуть в пень особый нож и перекувырнуться через него… — Расскажи ещё, — тихо, но настойчиво попросил Коди.       Касуми удивлённо приподняла бровь. — Мне нравится слушать тебя.       Простая фраза заставила её сердце сделать маленький кувырок. Тёплая улыбка тронула её губы, а в голубых глазах вспыхнуло безграничное обожание. Она потянулась рукой и нежно, взъерошила его чёрные волосы. — Хорошо. Тогда ещё пару историй на ночь.       Они устроились поудобнее на звериных шкурах в тесном пространстве палатки. Касуми легла на бок, оперевшись головой на согнутую руку, распущенные раскинулись вокруг плащом. Коди устроился напротив, завернувшись в своё одеяло с головой, оставив снаружи лишь лицо, и смотрел на неё снизу вверх.       Они лежали в уютном полумраке палатки, и голос девушки тек рекой. Но вдруг её тон изменился, стал декламационным. Она прикрыла глаза, вспоминая давно заученные строчки.

«При свете луны невыносимо,

взрыв боли в теле ломает спину,

вгрызаясь в вены, наружу рвется крик,

ставший рыком, оскал звериный вместо улыбки,

опять охота, и будут жертвы,

ведь запах крови несет лишь смерть им,

луна на небе смеется звонко,

я в ее свете опять стал волком».

— Мы с Хошино… — в её голосе появилась тёплая, но заметно тоскливая нотка при упоминании сестры-близнеца. Её пальцы сами собой потянулись к кулону на шее. — Мы в детстве много чего читали. И об оборотнях тоже. Вот там, в одной из книг, было такое стихотворение.       Коди, до этого слушавший, закутавшись в одеяло, тихо выдохнул. — И вас… не пугало всё это? Читать про такую боль, про такое… превращение? И прочую жесть. — В его голосе сквозило неподдельное удивление.       Касуми слабо улыбнулась. — Боялись. Конечно боялись. И в то же время… нам было искренне интересно. Это как… Как некоторые дети играют в вызов духов перед зеркалом. В «Пиковую даму». «Кэндимэн». Или в «Кровавую Мэри».       При последнем имени на её лицо появилось отвращение и раздражение. — С которой я, к слову, имела неудовольствие встретиться лично. И знаешь, это совсем не весело. «Надеюсь, она теперь больше никому не навредит и останется всего лишь детской страшилкой. Ведь я разбила эту мразь в дребезги на миллион кусочков.» — Наша человеческая часть, — продолжила она, возвращаясь к своей мысли, — та, что от папы… она, конечно, побаивалась. Трепетала. А вот вторая… Та, что от мамы, от рода Юки-онна… она, кажется, тянулась к таким историям. Чувствовала в них что-то… родственное. Можно сказать, она ощущала себя в своей стихии, среди этих легенд о монстрах и тёмной магии. Страх и интерес… они часто идут рука об руку. Особенно в нашем мире.       Коди замолчал, переваривая её слова. Его взгляд упал на её руки — изящные, с тонкими пальцами, которые только что перебирали страницы воображаемых старинных фолиантов. В памяти всплыли другие образы: те же руки, но с длинными, острыми, как лезвия, когтями, вздувшимися венами и ледяными узорами, ползущими по коже. — Касуми… — его голос прозвучал приглушённо, пробиваясь сквозь ткань одеяла. Он вынырнул из своего кокона. — А тебе… больно? Когда ты превращаешься? Ты однажды упоминала, но… — он замолчал, не в силах подобрать слова, чтобы спросить о таких интимных деталях чужой, отчасти чудовищной природы.       Взгляд Локсар стал аналитическим, будто она изучала своё тело со стороны. — Зависит от того, насколько я сыта. От общего состояния. В ярости или в бою… почти не замечаешь. А так… да, поначалу было непривычно. Но к этому привыкаешь. Как к растяжке после долгого сна.       Она медленно подняла перед собой правую руку, повернула ладонью вверх. — Вот, смотри.       Её чуть заострённые на концах ногти потемнели, приобретя цвет воронёной стали. Они вытянулись, истончились, превратившись в бритвенно-острые когти. Процесс был почти бесшумным, но Коди почудился костяной хруст. — Фаланги пальцев немного укорачиваются и смещаются, чтобы освободить место для когтевой пластины. Сухожилия натягиваются… вот здесь, чувствуешь? — она провела указательным пальцем левой руки по внутренней стороне запястья правой, где под кожей проступили напряжённые шнуры. По тыльной стороне её ладони и пальцев вены слегка набухли и потемнели, приобретя выраженный синеватый оттенок. Это было одновременно жутко и гипнотизирующе красиво. — Кровь приливает сильнее, чтобы питать новые… инструменты, — она пошевелила пальцами, и стальные когти плавно скользнули в воздухе, ловя тусклый свет, пробивавшийся в палатку. — Это… напряжение. Как будто все мышцы руки одновременно сжимаются и растягиваются. Не больно, если не сопротивляешься. но если попытаться сдержать превращение… тогда да, может порвать связки.       Она разжала пальцы, и когти так же беззвучно втянулись обратно, вернув её руке обычный вид. Синеватые вены постепенно сгладились, снова став почти невидимыми на её бледной коже. — Полная трансформация… сложнее. Череп. Челюсть. Позвоночник. Это уже не просто напряжение. Это… перелом и сборка заново. Быстро, но… ощутимо.       Ведьмак молча протянул свою руку и осторожно коснулся её пальцев, как бы проверяя, целы ли они, не больно ли ей.       Дочь льда посмотрела на его руку поверх своих пальцев. Его прикосновение стало якорём, возвращающим её из холодных, анатомических глубин её сущности обратно, в тесноту палатки, в его присутствие.       Она перевернула ладонь, позволив его пальцам сцепиться с её собственными, и продолжила: — Когда это происходит в первый раз… и ещё какое-то время после… да, это больно, — призналась она, глядя на их соединённые руки. — Хоть и не так, как, должно быть, обычным людям, которые стали оборотнями против своей воли, через укус или проклятие. У них тело ломают и перестраивают силой. Моё… моё просто пробуждается.       Она снова подняла свободную руку. — Кости должны перестроиться, даже если это всего лишь когти. Представь, будто фаланги пальцев… сжимаются, становятся плотнее, освобождая место. Суставы смещаются. Вены… — она провела пальцем Коди по тонкой коже на своём запястье, и он почувствовал, как подушечкой пальца ощущается пульсирующая выпуклость. — Они увеличиваются, набухают, потому что новая форма требует больше крови, больше силы. Это как… жить с постоянной молнией под кожей, которая хочет вырваться наружу. «Он так внимательно смотрит. Не с отвращением, а с… пониманием. Словно пытается прочувствовать это вместе со мной». — Но со временем… да, привыкаешь, — её губы тронула улыбка. — Боль притупляется. Остаётся… интенсивное ощущение. Сильное, почти болезненное растягивание каждой мышцы, каждого сухожилия. Как будто всё тело — одна сплошная резинка, которую тянут во все стороны. Это даже может быть… приятно. В своём роде. Как глубокое потягивание, которое заходит слишком далеко, но не рвёт связки. Но вот это… дребезжание. Скрежет собственных костей, который слышишь не ушами, а… изнутри. Это… не моя любимая часть. От этого мурашки по коже. Звук, которого не должно быть.       Коди провёл большим пальцам по её костяшкам. — А сейчас? Когда ты просто… показываешь когти, как сейчас?       Касуми вздохнула. — Сейчас… в обычном состоянии, когда я контролирую процесс, а не он меня… это скорее дискомфортно. Как… Как когда зуб шатается перед тем, как выпасть. Ты чувствуешь его неестественную подвижность, давление. Или… как под местным наркозом. Ты видишь, как хирург работает с твоей плотью, чувствуешь давление, движение, натяжение… но не боль. Именно это я и чувствую. Осязаю, как под кожей кости скользят, мышцы перераспределяются, вены наполняются. Без боли. Но… очень, очень отчётливо. Полукровки… мы ощущаем боль иначе. Острее в чём-то, и… притуплённее в другом. Мама… наша демоническая кровь даёт нам выносливости, но не отменяет самих ощущений. Мы просто… учимся с ними жить. Делать их частью себя.       Она медленно разжала пальцы, отпуская его руку. — Так что не волнуйся. Для меня это… почти как для тебя сжать кулак. Просто кулак… со стальными лезвиями вместо костяшек. — Я… вроде как понимаю. Не так, конечно, но… когда я превращаюсь, там тоже всё двигается. Будто что-то внутри щёлкает, перестраивается. — Он посмотрел на свои руки, сжал кулак, чувствуя под кожей память о другой, звериной анатомии. — И да, дискомфорт есть. И боль… сейчас она терпимая. А в прошлые разы… — он горько усмехнулся, — в прошлые разы мне было не до боли. Адреналин, знаешь ли, здорово заглушает все эти… внутренние скрипы. «Он говорит об этом так… спокойно. Раньше он бы просто отмахнулся или нахмурился. А сейчас… он ищет точки соприкосновения. Наши общие раны.»       Она мягко улыбнулась и, не раздумывая, накрыла своей ладонью его сжатый кулак. Её пальцы были уже обычными, тёплыми (по её меркам), без следов когтей и вздувшихся вен. — Это потому что ты только начинаешь. Твоё тело, твоя душа ещё учатся говорить на одном языке с той частью, что досталась тебе от Билла. Но поверь мне, — её голос стал твёрдым и обнадёживающим, — со временем ты перестанешь чувствовать разделение. Это станет… естественным. Как дыхание. Ты и твоя вторая половина станете одним целым. Боль уйдёт, останется только сила. И ощущение… полёта.        Коди, зачастую сдержанный в проявлениях нежности, первым проявил инициативу. Движение его было немного неуклюжим, порывистым выдававшим внутреннее волнение. Он притянул её к себе, крепко, будто боялся, что девушку унесёт ночной ветер. Руки обвили талию, а лицо уткнулось в распущенные голубые волосы.       Касуми с тихим, счастливым вздохом растворилась в его объятиях, устроившись поудобнее. Прижилась щекой к груди, не запах крови, а ровный, громкий стук его сердца. Тук-тук. Тук-тук. Успокаивающий, живой ритм, который, к её огромному облегчению, больше не будил в ней адский, всепоглощающий голод, а лишь щемящую нежность. Слышала дыхание. И закрыла глаза, полностью отдаваясь этому моменту безопасности и близости. — Спокойной ночи, Коди. — прошептала она ему в футболку. Он не ответил сразу. Его пальцы начали медленно водить по открытому участку её спины. Ощущая под подушечками кожу и выпуклый узор родимого пятна. — Спокойной ночи, Касуми.

***

      Утро встретило их молочно-белой пеленой. Густой, влажный туман стлался по земле, цепляясь за стволы деревьев и скрывая очертания леса. Племя двигалось бесшумно, как призраки в этой белой дымке, и вот наконец остановилось на краю покрытой вереском возвышенности.       Тут он здесь был реже, и взору открывался вид на долину внизу. А вдали, будто парящий в облаках, вырисовывался город. Башни и крыши проступали из тумана смутными силуэтами, обещая и приют, и неизвестность.       Алаина сделала шаг вперед, её зелёный плащ сливался с туманом. Она указала рукой в сторону города. — Ваша дорога лежит туда. Идите, пока день не вступил в свои права. — Понятно! — отозвалась Касуми. Лёгкий ветерок, гулявший по возвышенности, играл её голубым хвостом и длинной чёлкой, раздувал полы куртки, заставляя меховую опушку колыхаться.       Старая ведьма повернулась к ним, её не по-старчески ярких глазах читалась неподдельная забота. Она положила руки им на плечи — одну на плечо полукровки, другую на плечо мальчика. — Тогда прощаемся. Удачи вам двоим. Берегите друг друга. — Ага, спасибо. — Кивнул Коди. Он стоял чуть позади Локсар, держа руки в карманах джинсов. — Вы тоже берегите себя, ребята! — воскликнула Касуми. — Спасибо за всё! За приют, за защиту… и за те волчьи игры, — добавила она с лёгким румянцем, вспоминая недавние состязания. В этот момент из-за спин взрослых оборотней робко вышла София. Маленькая травница переминалась с ноги на ногу, запрятав руки за спину. — Кас…       Ледяная принцесса мягко улыбнулась, и, не раздумывая, раскрыла объятия. София впорхнула в них, крепко обняв Локсар за талию и спрятав лицо у неё на груди. Касуми нежно прижала её к себе, затем наклонилась и сестринским жестом поцеловала девочку в лоб, даруя своё благословение и напутствие в будущее. — Счастливого пути вам двоим. — выдохнула девочка. подняв на принцессу сияющей от слёз взгляд. Затем, набравшись смелости, она обернулась к Коди. По-щенячьи быстрым движением обхватила мальчика за талию и тут же отпустила. Ведьмак отшатнулся на полшага от неожиданности. Его брови поползли вверх. Через секунду на его губах появилась сдержанная, но искренняя улыбка. Он поднял руку и похлопал волчицу по голове. — До встречи, София. Когда-нибудь увидимся снова. — Сказала ей Касуми обнадёживающим тоном. — Пока. — кивнул Коди. — Пока-пока! — прокричала им в след София, уже отбегая к своим. — Удачи! — Пока! — раздались голоса других членов стаи. Все они махали парочке на прощание.       Касуми помахала им рукой в ответ. Её лицо обращено к уходящим в туман фигурам тех, кто на время стал им защитой и даже семьёй. Она стояла спиной к городу, к их новому пути, и ещё несколько долгих секунд смотрела, как племя растворяется в молочной белизне, унося с собой частичку тепла этой короткой остановки.       Затем глубоко вздохнула, развернулась и шагнула вперёд, в сторону Коди.

***

      Они шли вниз по склону, оставляя за спиной возвышенность и туман, который начинал потихоньку рассеиваться под лучами поднимающегося солнца. Минуту или две царило молчание, нарушаемое лишь хрустом гравия под их ногами и отдалёнными звуками просыпающегося города в долине. Касуми шла, опустив голову, её взгляд прикован к земле, корням и камням на тропе. — Эй, Коди… — наконец нарушила она тишину неуверенным тоном. Теребя пальцами края топа. — Что? — он бросил на неё боковой взгляд из-под чёлки.       Она подняла на него глаза, поджав губы. — Думаешь, Алаина рассказала нам ту историю… потому что думала, что мы умрем? — выпалила она несвойственным для себя нервным тоном. «Почему именно эта история? Такая безнадёжная? Будто она прощалась с нами, рассказывая о первом предательстве.» — Пф. Нет. Старые истории все такие. Мрачные и бестолковые. Чтобы жизнь молодым не казалась мёдом. «Она же знает кучу жутких легенд, сама мне их всю ночь рассказывала. Почему её задела именно эта, про какого-то глупого волка?» — Если ты так говоришь… — она вздохнула, обхватив себя за предплечья. Пальцы принялись тереть их, будто в попытке согреться. — Просто… у меня нехорошее предчувствие. Вот и всё. — Она замолчала, давя внутри нарастающую тревогу. «Нужно сменить тему». — Ладно, неважно. — Сделав над собой усилие, она опустила руки. — Когда мы придём к тёте Клео… я спрошу её, что она знает про Инессу Локсар. Она была близкой подругой мамы. И может, она знает что-то, что поможет нам… помочь твоей.       Коди кивнул, восприняв смену темы с видимым облегчением. Прагматизм — его родная стихия. — Хорошо. А какой у нас план по прибытию в город? Там наверняка полно глаз. И ушей. — Сначала сядем на поезд. — Она мысленно прокрутила лежащую в рюкзаке карту. — Он идёт до самого сердца города, где живёт тётя Клео. Кстати… — её взгляд стал беспокойным, — деньги с нами? — Должны быть, — Коди покачал головой с лёгким раздражением, но без злости. — Я единственный, кто об этом позаботился, пока ты геройствовала.       Он снял с плеча свой походный рюкзак и протянул его ей. Касуми быстро расстегнула основной карман и заглянула внутрь. Среди немногочисленных вещей лежала скромная, но вполне реальная пачка купюр. Напряжение в её плечах мгновенно спало, и она выдохнула с таким облегчением, что её губы сами собой растянулись в слабую улыбку. — Да, всё на месте, — прошептала она, снова застёгивая рюкзак и возвращая его ему. — Спасибо, что подумал об этом.       Они уже почти вышли на более широкую тропу, ведущую к окраинам города, когда шедший чуть впереди Коди внезапно остановился. Его тело окоченело. Казалось, он даже не дышал. — Касуми! — Хм? — она вопросительно подняла на него взгляд, все ещё обдумывая их планы и нехорошие предчувствия. — Вон там! — мальчик выбросил урку вперёд, указывая в сторону небольшой каменистой гряды, окружающей дорогу.       И она увидела. Вдалеке, на одном из валунов, сидела знакомая, внушающая ужас фигура. Огромный золотой волк. Его шерсть отливала на солнце металлом. А из-под свисающей на глаз шерсти зиял слепой, перечеркнутый багровым, уродливым шрамом, слепой глаз. Он сидел неподвижно, как изваяние, смотря на них немигающим, единственным глазом. — Как они… так быстро нас нашли? — с недоумением и нарастающим ужасом прошептала Локсар. «Мы же только что ушли от племени… были так осторожны…»       Их ответа не потребовалось. Волк сорвался с места без единого звука или предупредительного рычания. Он не разбегался — просто рванул с места, превратившись в размытую золотую молнию, несущуюся прямо на них с невообразимой скоростью.       Инстинкт сработал быстрее мысли. Коди резко шагнул вперёд, вставая между чудовищем и Касуми. Сжав кулаки, готовый её защитить, но волк сбивает его с ног точным ударом головы в грудь, согнув ноги в коленях, воспроизводя боевую стойку, которой девушка его учила. и мальчик отлетает в сторону. На его лице застыл животный страх, но ведьмак был готов принять удар.       Он даже не успел моргнуть. Волк, не сбавляя темпа, на полном ходу, нанёс короткий удар массивной головой ему в грудь. Раздался кошмарный звук удара — мокрый толчок, от которого содрогнулся воздух.       Коди оторвался от земли. Его отбросило в сторону, словно тряпичную куклу. Мальчик пролетел несколько метров по воздуху, шлёпнулся на землю, откатившись по инерции. Его тело обмякло, голова безвольно упала набок. Он не шевелился. — КОДИ! — крик Касуми вырвался из самой глубины её существа.       Волк плавно затормозил, оставив лапами глубокие борозды. Повернул свою огромную голову в её сторону, и из его пасти, оскаленной не в рычании, а в чём-то похожем на усмешку, донёсся низкий голос, звучавший устало и почти… с сожалением. — Я не хотел никому из вас делать слишком больно. Вы же просто детишки. Но эта погоня… — он покачал головой, и в его единственном глазе вспыхнуло раздражение. — Она продолжается уже слишком долго. И меня это порядком достало.       Поднявшийся ветер поднял пыль с земли и превратил волосы Касуми в развевающееся знамя. Она встала перед бесформенным телом Коди, заслоняя собой. вытянув руки в стороны, открыв ладони, согнув пальцы.       Раздался звук, похожий на ломаемый лёд. Её ногти, один за другим, с зловещим шипящим звуком выдвинули изогнутые, отливающие на кончиках мертвенной голубизной, когти.       Лицо преобразилось, представляя собой маску холодного гнева. Зрачки сузились в тонкие вертикальные щёлки, белки почернели, радужка вспыхнули ядовито алым, пронзённым по самому центру голубым ободком. По вискам и скулам проступила сеть тёмных, набухших вены.       Волк, не проявляя ни малейшей спешки, сделал бесшумный шаг вперёд. Его массивная лапа не оставила на земле отпечатка. — Это твой последний шанс отступить. — В нём снова звучала раздражающая снисходительность. — Мне не хотелось бы калечить ребёнка. «Ребёнка. Он осмеливается… После того, что он сделал с Коди…» — Ты уже ударил его! — в её рычащем голосе звучала замораживающая воздух вокруг ненависть. — И нападал на нас снова и снова! Что же теперь тебя останавливает?!       Зверь медленно покачал головой. В его единственном глазе мелькнуло что-то похожее на презрительное веселье. — Под «ребёнком» я в частности, имел ввиду тебя. Как будто мне есть дело до какого-то ведьминого отродья. Особенно отродья той женщины… — он подчеркнул каждое слово. — Плебейская кровь. А ты и я… Мы принадлежим к одному миру. Для нас нет причин сражаться. До этого я атаковал, потому что на то взирала её воля. «Он… он презирает его. Считает грязью. Из-за его матери… Из-за крови…»       Эти слова стали последней каплей. Лёд в её жилах вскипел, превратившись в чистую, неконтролируемую ярость. — Ну… У меня достаточно причин, чтобы разорвать тебя на части! — когти на её руках со скрежетом смокнулись. — Ты поднял лапу на моего парня! И я НИКОГДА не прощу тебе этого!       Волк окинул её взглядом, оценивая угрозу. Затем его могучая грудь вздыбилась в беззвучном вздохе. — Хм… Да будет так!       Он ринулся вперёд с напором разъярённого титана.       Гигант обрушился на девушку всей своей массой. но её уже не было на месте. Её тело изогнулось в змеиной дуге. Она припала к земле, позволив ослепительной молнии из мышц и меха пронестись над ней. Воздух завизжал, разрываемый скоростью махины, опалившей её щёку горячим дыханием. «Слишком медленно. Грубая сила. Он полагается только на неё.»       Она что есть сил вжала ладони в землю. Вспышка! Под её ногами взметнулся и мгновенно застыл панцирь льда, создав наклонную платформу. Она оттолкнулась от него, и лёд, выполнив свою роль, рассыпался бриллиантовой пылью. Этот манёвр придал её движущемуся телу дополнительное, взрывное ускорение.       Теперь дочь снега была не мишенью, а грозой. Девушка осыпала противника безжалостными ударами в бока и плечи.       Её вытянутые в одну смертоносную линию когти целились в его единственный зрячий глаз. Лицо девушки оставалось неподвижным, лишь ва ало-голубых глазах горела сфокусированная концентрация убийцы. Не слепой гнев, а расчетливые попытки вывести из строя самый уязвимый орган. Подбор ключа к его жизни. «Глаз. Слепой он бесполезен. Нужно лишить его зрения.»       Но в этот раз всё было иначе. При контакте её когтей с его шкурой не звук рвущейся плоти, а высокий КЫНЬК! Будто её клинки ударили о калёную сталь. По ним пробежала неприятная, отдающая в запястья, вибрация. «Что?»       Она отпрыгнула назад. Её обострённый демонический взгляд пронзил золотистый мех. И сквозь него она увидела — невидимые обычному глазу, но для неё ясные, как чернильные письмена на пергаменте, — сложные узоры рун. Они оплетали его тело, как паутина, излучая подавляющее магическое поле. «Руны. Защитные матрицы. Так вот почему…»       Сейчас он был подобен Немейскому льву. Его шкура стала неуязвимой. «Это её работа. Мать Коди. Она усилила его. Наделила этой… непробиваемой бронёй. Уклон!» — девушка рванулась в сторону, её нога с разворота врезалась в его ребро. Удар, способный раскрошить камень, отозвался в её костях болезненным гулом. — «Словно бьешь по бронебашне. Руки немеют.»       Она не останавливалась. Её сжатые до хруста в суставах кулаки обрушивались градом на его шею, плечи, морду. Каждый контакт с его шерстью сопровождался коротким, неприятным ТЫНЬК!, будто она била не по плоти, а наковальне. По её предплечьям и голеням бежали мурашки онемения, суставы пронзала тупая боль. «Когти… Чёрт, я чувствую, как они тупятся о эту… броню. Они могут… сломаться?» - мысль, никогда прежде не посещавшая её, пронзила сознание ледяной иглой. Её когти, всегда бывшие абсолютным оружием, сейчас казались хрупкими.       Она попыталась вонзить их в стык между между лопаткой и шеей. И столкнулась с тем самым ощущением. Не твёрдостью, а чем-то густым, вязким, липким. Невидимая паутина магии обволакивала его, поглощая кинетическую энергию её ударов, замедляя движения, будто она сражалась в густом мёде. Рука замедлилась на сантиметр от цели и сила удара рассеялась в этой магической слизи. — Хватит прятаться за чарами! — прорычала она, отскакивая и переводя дух. Её грудь вздымалась, алое и голубое в глазах пылало.       Волк, казалось, лишь терпел этот шквал. Его единственный глаз холодно наблюдал за её метаниями. И тогда он ответил.       Его лапа, больше её головы, двинулась с обманчивой плавностью, подставив Локсар под удар. Её собственный импульс и ярость атаки обернулись против неё. «Поздно!»       Лапа с размаху врезалась Касуми в грудь. Из её лёгких с хрипом вырвался воздух. В тот же миг всё его тело обрушилось на неё тараном.       Эта атака буквально размазала её по площади. Проехался многотонный каток, сплющивая, выжимая всё живое. Услышанный ею хруст принадлежал не костям, а собственной куртке и, возможно, чему-то внутри.       Совсем как коди недавно, она пролетела по воздуху беспомощным снарядом, не видя земли или неба, лишь мелькание света и тени. Полет казался вечностью, наполненной свистом ветра и нарастающей болью во всем теле.       А потом — удар. Не о землю. Мокрый, громкий, тяжёлый ПЛЮХ!       Локсар приземлилась в тут же поглотивший её ближайший мутный водоём. В небо взметнулись фонтаны брызг и поднятого со дна ила. Инерция удара потянула её вниз, ко дну. Давление сжало уши, непривычная в своей враждебности вода захлестнула её, залила рот и нос, не давая вдохнуть. Вырвавшиеся из хвоста волосы разметались вокруг лица и поплыли в толще воды подобно водорослям.       Прошло несколько долгих секунд. Поверхность воды успокоилась. Лишь слабая все ещё расходилась от точки её падения. Но тут из глубины показалась рука, впившись пальцами в берег. Следом вторая. Касуми начала медленное, мучительное восхождение, опираясь на них. Вот показалась обтянутая мокрой одеждой верхняя часть тела. Вода сопротивлялась, не желая отпускать свою добычу. С отвратительным чмокающим звуком она наконец вырвала своё тело из речной хватки и выползла на сушу.       Касуми рухнула на колени, и, оттолкнувшись руками, с усилием поднялась на ноги, прижав одну руку к боку. Лапа волка вреза ей точно под рёбра. С каждым вдохом её плечи судорожно вздрагивали. Воздух со свистом врывался в лёгкие и вырывался обратно короткими, влажными выдохами.       Вода стекала с неё ручьём. С отяжелевших и потемневших от влаги распущенных волос. Весь стан сотрясала мелкая дрожь — коктейль из выброшенного в кровь адреналина и нерастраченного, ищущего выход, гнева. «Всё болит… Каждый мускул… Он… он просто отшвырнул меня… Как щенка…»       Продолжая придерживать второй больное место, она вытянула перед собой первую, согнув локоть и раскрыв ладонь. Голубоватые когти готовы и дальше смыкаться, рвать и резать. С их кончиков, смешиваясь с грязью, медленно падали струйки воды. Несмотря на кривость позы, в ней читалась не сломленность, а упрямая готовность продолжить бой. Даже сейчас, проигравшая, вымокшая и избитая, демоническая половина отказывалась капитулировать. Полные немого вызова глаза, в которых алое пламя боролось с ледяной голубизной, не отрывались от золотого волка.       Он не двинулся с места. Единственный золотой глаз медленно скользнул по её дрожащей, еле держащейся на ногах фигуре. Искажённому болью и злостью, наполовину скрытому челкой, лицу, сжавшейся в бесполезный кулак руке. Той самой, какой она только что придерживала встающие на место под кожей рёбра. Из его пасти вырвался хриплый, похожий на насмешливый вздох, звук. — И ты до сих пор в этой… человеческой оболочке? — разочарованно и в то же время скучающе спросил он. — Неужели ты всерьёз считаешь, что этот жалкий спектакль можно назвать боем? «Он смотрит на меня… как на насекомое. Нестоящее…» — Я помню тебя другой. В прошлый раз ты едва не переломила мне лапу одним движением. А сейчас… Сейчас ты просто мокрая, дрожащая девчонка.       Его слова вонзились острее любого когтя. Касуми сглотнула ком в горле, чувствуя, как жгучий стыд синевой подступает к щекам. «Почему?!» — внутренний крик оглушил даже её саму. — «Почему я не могу трансформироваться?! Коди там, без сознания… Он нуждается во мне! Раньше… раньше моя демоническая половина бушевала, требовала его, жаждала его крови, его плоти! А сейчас… сейчас внутри лишь ледяная пустота. Глухая стена. Как будто та часть меня, что любила… что хотела его, теперь молчит. И я осталась одна. Слабая. Человечная. Беспомощная.»       Пальцы сжались, царапнув когтями ладони.       Устав от затянувшейся паузы, волк рванулся с места. На этот раз его цель была не сбить с ног, а вогнать в грязь. Что он и сделал, направляя её обратно в воду — мелководный участок у самого берега.       Они с грохотом врезались в воду. Ноги Касуми по колено ушли в жидкий, засасывающий ил. Его массивные лапы тоже погрузились, с каждым движением поднимая со дна облака взвеси.        Вода вокруг них взбилась в грязную, бурую пену. Каждая её попытка сделать шаг, увернуться, требовала нечеловеческих усилий; ноги вязли, как в смоле. Поднятые их борьбой брызги взлетали в воздух алмазными россыпями, сверкая на солнце. «Вода… Холод… Моя стихия!»       Она рванула рукой и поток послушно поднялся, обвивая предплечье. В воздухе зашипели и зазвенели крошечные льдинки. Вода сжалась, застыла, превратившись в массивную, неровную перчатку из голубоватого, мутного льда, усеянную песчинками ила. Девушка с силой обрушила эту ледяную глыбу на его морду.       Лёд тут же разбился о зачарованную шкуру подобно стеклу. Но на миг зверь отшатнулся, моргнув единственным глазом.       Это было достаточно. Её ладони врезались в поверхность воды. «Дыши… как тогда! Как Наоми учила!»       Лёгкие расширились, вбирая в себе холод, саму суть зимы, что всегда витала вокруг. А затем — выдох. Из её уст хлынула миниатюрная, но от того не менее мощная, снежная буря. Целый вихрь колючего инея, микроскопических ледяных игл и слепящего белого снега обрушился на волка, его голову, единственный глаз. Вода вокруг начала покрываться коркой. До сих пор, в глубине души, Локсар не желала его замораживать насмерть, лишь ослепить, дезориентировать, украсть самое главное чувство — зрение.       Вскоре созданная ею метель рассеялась, не оставив на противнике ничего, кроме инея на кончиках шерсти, что уже начал таять. «Не сдавайся. Ты не можешь. Не сейчас.»       Полукровка взметнула руки, и вода вокруг ответила ей. Из её поверхности вырвались десятки заострённых ледяных шипов. Они помчались к его бокам, горлу, всем уязвимым местам, которые она уже давно определила. Результат был один и тот же. Стоило им вступить в контакт с шерстью, раздавался звук КРЫНЬК! и шипы крошились подобно хрустальным бокалам. Осколки полетели обратно в воду дождём, оставив на его защите лишь крошечные белые царапины, и то, уже затянувшиеся. «Проклятая магия!»       Она снова вогнула ладони в воду по запястья, сконцентрировав всю свою волю. «Схвати его! Держи!»       Вода вокруг его лап вздулась, застыв на них вмуровавшими в дно оковами. Не успела Локсар перевести дух, как по блокам поползли трещины. Руническая защита волка с громким хрустом раздавила её творение. Лёд рассыпался на куски, не продержавшись и секунды.       От её заклинаний, столкновения с чужой магией, поднялся окутавший их туманом пар. Сквозь эту дымку девушка увидела, как он пошевелился. С преувеличенной небрежностью отряхнулся подобно псу после купания. Этот жест был унизительнее любого удара.       Сам волк решил, что игра зашла достаточно далеко. Он разверз полную кинжалоподобных клыков пасть и сомкнул на её открытом, у штанины шорт, бедре. Где пускай и давно, но все же был поцелуй солнца.       Боль пришла не сразу. Сперва — секундный паралич. От места укуса и по всему телу. Мышцы отказались подчиняться, спина выгнулась. И лишь потом, с запозданием, мозг зафиксировал агонию.       Хруст.       Это рвалась плоть и перемалывались мышцы под чудовищным давлением волчьей челюсти. Из горла Локсар вырвалось гортанное, животное мычание МММФ!       Не отпуская, вновь повторяя собачий, на сей раз охотничий, приём, с каким представители его вида встряхивают пойманную добычу, он дёрнул головой. Нога в его пасти дёрнулась, отчего боль взорвалась ослепляющим валом. Ткани растягивались и рвались, усиливая уже нанесённую рану.       Наконец он разжал челюсти. Её тело с размаху шлёпнулось на каменистую линию берега. Удар выбил из неё остатки воздуха. Касуми лежала на спине, не в силах пошевелиться, глядя в блеклое небо, пока скрюченная нога пылала адским огнём. Это была демонстрация. Унизительное, безжалостное доказательство её полнейшей беспомощности.       Она встала, пускай и не сразу. Сперва её ладони впились в землю, вырывая куски дёрна и глины. Поднялась сперва на колени, затем, прилагая усилия, выпрямила одну ногу, а потом и вторую. Каждое движение отзывалось огненным всполохом в бедре, где зияла рваная рана.       Касуми стояла, покачиваясь, постанывая от боли. Тело все ещё дрожало от запредельного адреналина, болевого шока и подтачивающего изнутри истощения. «Ещё один удар. Всего один. Должен же быть предел… у него… или у меня?»       Девушка бросилась вперёд. Обёрнутый остатками ледяной маны кулак обрушился на его плечо. Удар встретило то же незримое, вязкое сопротивление. БУМФ. Её рука отскочила назад, пронзённая болью от запястья до локтя.       В ответ прямой, размашистый удар лапой по корпусу. Она услышала это ощущение — внутренний СТУК собственных рёбер, принимающих на себя нечеловеческую силу. Кость не сломалась, благо, демоническая стойкость подсобила, но прогнулась, просигналив в мозг новой вспышкой. Затем неприятное, тошнотворное шевеление под кожей — процесс восстановления мышц и костей.       Тело снова отбросило. На сей раз оно понеслось по мокрой, послеутренней траве. Скользило подобно щепке. Когти на вытянутых руках пытались цепляться, но лишь вырывали длинные, бесплодные борозды в дёрне, оставляя за собой след из вывернутой земли и травинок. Касуми перекатилась кубарем, беспорядочно мея конечностями воздух, пока движение не прекратилось.       Она лежала на боку, пытаясь понять, где верх, где низ. Тёмно-голубой топ почти полностью уничтожен — разорван, обнажая находящийся под ним нижний, бирюзовый мини-топик. Открывшаяся больше обычного кожа на животе и талии испещрена сине-багровыми синяками. Сквозь них зияли длинные, глубокие царапины, сочась сизо-алой кровью.       Тело пыталось реагировать, как могло. Прямо на глазах края ужасных ран покрывались тонким, похрустывающим инеем. Формировалась ледяная корочка, запечатывая повреждения, останавливая кровотечение и притупляя невыносимую боль онемением.       Она снова поднялась. На сей раз медленнее. Дыхание на сей раз было клокочущим, каждый выдох короче предыдущего. Из уголка рта стекала кровь, капая с подбородка.       Затуманенный болью и надвигающейся потерей сознания взгляд метнулся по сторонам, цепляясь за что попало. И нашёл его. Беспомощное, неподвижное тело Коди, лежащее вдалеке. Тот, ради кого она всё это затеяла. Тот, кого она поклялась защищать. «Он… он там. Дышит ли? Жив?.. Я не могу… не могу позволить…»       Это зрелище не придало сил — выжгло их из последних резервов её существа. В ней вскипела не столько надежда, сколько слепое и отчаянное упрямство. Дело не в победе, а в том, чтобы встать между ним и угрозой. Ещё на секунду. Ещё на один удар.       И Касуми снова пошла на него. Спотыкаясь, почти падая на каждом шагу. Волоча за собой по земле ногу с разорванными мышцами оставляя кровавый след. Она уже не была воином льда и разума. Загнанным зверем, движимым единственным инстинктом — защитить свою пару. Вытянув перед собой когтистые руки как последний барьер.       Волк молча наблюдал за её жалким, нетвёрдым приближением. — Ты даже сейчас… — произнёс он, и в его тоне сквозило не столько презрение, сколько констатация факта. — Дерешься без желания убить. Лишь чтобы обезвредить. Остановить. Это твоя главная ошибка, девочка. В настоящей битве нет места полумерам.       Прежде чем она успела понять смысл его слов, зверь атаковал. Целясь на сей раз в то, что обычно скрывала челка — левый глаз.       Раздался отвратительный, влажный ХЛЮП. Мир для Касуми взорвался. Сперва ослепительная, режущая мозг белизна, смешанная с алым. Боль, настолько всепоглощающая, что у неё не нашлось голоса для её выражения. Затем эта бело-алая вспышка в левой половине зрения погасла, сменившись оглушающей, бездонной чернотой. Правый глаз закатился от шока, зрачок сузился до булавочной головки, выхватывая из тьмы лишь размытые, безумные образы.       Брызги крови веером разлетелись вокруг. Окрасив её лицо, взметнувшиеся голубые пряди, трава под ногами. Касуми не упала сразу, так как тело затряслось в немых конвульсиях. Спину выгибали спазмы, конечности дёргались в пароксизме. Лишь через несколько мучительных секунд её тело обессиленно перекатилось по земле, оставляя за собой рваный, двухцветный след.       Стоя на коленях, упираясь ладонями в землю, она чувствовала, как липкая, тёпло-холодная волна заливает левую половину лица. Со своего рода искривлённым облегчением Касуми осознала, что глаз… все ещё на месте. Не вытек Но открыть его сейчас невозможно. Лишь отвратительное ощущение мокрой, пульсирующей пустоты и невыносимое давление в самой глазнице, будто её насильно заполнили раскалённым свинцом. Да и перед единственным оставшимся мир плыл, расплываясь в грязных, дрожащих пятнах.       Мокрые и испачканные в крови волосы упали на лицо, прилипая к щекам и шее, свисая со спины и плеч неподвижным саваном. «Время… прошло… С тех пор как он позволил мне… укусить… напиться… Прошло слишком много времени. Я ждала… ждала, пока те раны заживут… чтобы не причинять ему новой боли… И теперь… теперь за это плачу.»       Её неспособный к фокусировке взгляд нашёл вдали размытый силуэт. Коди. Он по-прежнему лежал там, где упал, не подавая признаков жизни. — Коди… — едва слышно прошептала девушка, сквозь смешанную во рту со слюной кровь.       Не в силах больше встать, она поползла по-пластунски, как подбитое животное, волоча за собой изуродованное тело. Локти подгибались, с трудом подтягивая вперёд неподъёмную тяжесть. Каждое движение отзывалось огнём в ребрах, в разорванном бедре, в развороченной глазнице. — Мне… так жаль… — этот выдох был полон такой беспомощной тоски, что он застрял в горле, не в силах вырваться наружу.       Ее дрожащая, ослабевшая рука бессильно протянулась в его направлении. Пальцы сжали пустоту, не дотянувшись и на полпути.       Здоровый, ещё способный видеть, второй глаз потускнел окончательно. Свет медленно угасал в нём, как гаснет последний уголёк в пепле, а сам он закрылся. Последнее, что она успела увидеть перед тем, как погрузиться в наступающую тьму, — это смутный, размытый силуэт его тела, тонущий в черноте. Её тело обмякло, голова бессильно упала на руку. Воцарилась тишина, нарушаемая лишь стуком когтей неспешно приближающегося к ней волка.

***

      Солнце играло в струях фонтана, рассыпаясь радужными блёстками. Изумрудный газон, подстриженный с математической точностью, был упругим ковром под ногами двух черноволосых детей. Их смех, звонкий и беззаботный, сливался с веселым хрустом белого гравия под подошвами нарядных туфелек. Мальчик в отглаженных черных шортах и хрустящей белой рубашке догонял девочку, чья юбка вздымалась от быстрого бега. Их зелёные глаза, одинаковые, как две капли воды, сияли озорством.       Воздух был густым коктейлем из ароматов: сладковатый запах синих гортензий, терпкий букет белых роз, пьянящий дух свежескошенной травы. Этот фон дополняло нежное журчание воды, падающей из клюва мифической птицы в мраморной чаше фонтана. Под сенью аккуратного козырька крыльца, за белоснежным столом из отполированного дерева, царил иной мир. Пять леди, воплощение изысканности, совершали неторопливый чайный ритуал. Тонкий фарфор с синим узором, серебряные ложки, отражающие солнечные лучи, многоярусная этажерка, ломящаяся от пирожных и хрустящего печенья. Воздух здесь пах дорогим чаем «Эрл Грей» с нотками бергамота и сладковатым дыханием свежей выпечки.       Четверо из них словно отлиты из одного образца: гладкие чёрные волосы, уложенные в строгие, но элегантные причёски, пронзительные ярко зеленые глаза, оценивающие мир с холодноватой ясностью. Их одежда — шелковые сарафаны, шифоновые платья, одна с легкой накидкой на плечах — говорила о безупречном вкусе и принадлежности к избранному кругу. Изумрудные серьги-капли покачивались при каждом движении головы, отбрасывая малахитовые блики. Крупное колье на длинной шее одной из них переливалось глубоким холодным огнем. Их осанка была безупречной, а жесты — сдержанными и отточенными, как у дипломатов на важнейших переговорах. Играющие во дворе мальчик и девочка — дети одной из них.       И в центре этого строгого великолепия, будто его живой контраст, подобно королеве восседала Умэ. Её волосы, белые как первый снег, струились по плечам шелковистым каскадом, не скрытые никакой прической. Её глаза, зелёные, но с обманчивым голубым отливом, медленно скользили по присутствующим, и в этом взгляде читалось не просто спокойствие, а безмолвное, неоспоримое превосходство. В её длинных, изящных пальцах маленькая белая фарфоровая чашечка казалась особенно хрупкой. Она держала её небрежно, кончиками пальцев, демонстрируя полное отсутствие усилий. Простое тёмное платье ниже колен и белая кофта подчёркивали её особенную, ледяную красоту, не нуждающуюся в ярких украшениях. Она была осью, вокруг которой вращался этот идеальный, выверенный мирок.       Идиллическая картина замерла на мгновение, будто тщательно выстроенная декорация. Смех детей на газоне, аромат роз и свежей выпечки, мягкий перезвон фарфора — всё это создавало иллюзию абсолютной гармонии. — Ох, какое облегчение, что вы наконец-то нашли своего сына спустя столько лет! — воскликнула одна из женщин, чьи черные волосы были убраны в безупречную гладкую чашу. Изумрудные серьги-капли слабо качнулись в такт её движению. — Сколько ж это прошло? Десять лет?       Умэ поднесла к губам чашку. — Восемь лет и четыре месяца. — Её голос прозвучал ровно, без единой нотки волнения. Лёгкая улыбка тронула её губы, но не достигла глаз. — Так много времени прошло. — Тут же подхватили. Их голоса слились в притворно-скорбный хор. Одна прикрыла рукой искусно подкрашенные губы, другая, с крупным изумрудным колье на шее, приложила кружевной платочек к уголку глаза, хотя не было и намёка на слезу. — Ориону тоже, должно быть, пришлось нелегко, — продолжила первая, снова обращаясь к Умэ с подобострастным наклоном головы. — Быть вдали от своей матери так долго. — Покачала вторая леди головой, её серьги закачались. — Честно говоря… То, что сделал тот человек, непростительно. —       На эти слова остальные ответили немедленным, почти механическим кивком. Их позы, их выражения лиц — всё было отрепетированным жестом одобрения, хором, подпевающим своей солистке.       Умэ медленно поставила чашку на блюдце. — Что ж, нет нужды зацикливаться на этом сейчас. — Её спокойный и властный голос мгновенно приглушил притворные вздохи. — Орион теперь в безопасности, и этот человек больше не сможет забрать его. — Её взгляд скользнул к дверям дома. — Орион тоже, вероятно, предпочел бы больше об этом не слышать, верно? Орион?       В залитом солнцем дверном проёме возникла фигура. Коди. Одетый в ту же форму, что и бегающие по лужайке дети; хрустящая белая рубашка, глянцевая чёрная жилетка, короткие отглаженные черные шорты и тёмные ботинки. Костюм сидел на нём безупречно, подчёркивая худощавое телосложение, но для самого мальчика подобен униформе заключённого. Жесткой и неудобной личине. Его поза была скованной, а брошенный на собравшуюся за столом компанию взгляд недружелюбный и даже враждебный. Лицо — каменная маска, ни один мускул не дрогнул. — Ага. — — бросил он односложно и тут же отвел глаза, уставившись куда-то в сторону фонтана. — Прошу прощения, он не привык находиться рядом с таким количеством людей. — произнесла беловолосая. В её медовом тоне сквозило снисходительное оправдание, будто она говорила о капризном питомце. — Ох, все в порядке! — тут же воскликнула леди с колье. Её голос прозвучал с нарочитой и слишком громкой бодростью, пытаясь заполнить неловкую паузу. — Это понятно. После всего-то… — Но просто подумать, — начала одна из женщин, её шёпот был подобен шипению змеи. Она наклонилась к соседке. — — Все эти годы он был не просто вдали… Он находился в обществе той… полукровки.       Слово «полукровка» прозвучало с таким откровенным презрением, будто она говорила о ядовитой твари. — Демоническое отродье, — тут же подхватила другая, прикрывая рот ладонью, но её глаза сверкали не здоровым интересом, а гадливым любопытством. — Эти существа… они ведь известны своими низменными уловками. Без сомнения, она его очаровала. Использовала свои гнусные чары на неопытном мальчике.       Третья сделала глоток чая. Её губы искривились в брезгливой гримасе. — Разбила бедному мальчику сердце, не иначе. А потом, наверняка, использовала в своих тёмных целях. Питалась им, как вампирша. Ведь они этим славятся, не так ли?       Их шёпот сплетался в уродливый хор, где Касуми была не человеком, не девушкой, а неким опасным феноменом, стихийным бедствием, похитившим их «Ориона». — А скажите, Умэ, — обратилась к хозяйке дома женщина с безупречной причёской, и в её голосе сквозило подобострастное любопытство, — много ли… следов осталось на его теле? От этой… особы.       Все взгляды устремились на беловолосую. Та поставила чашку на блюдце. Её лицо осталось невозмутимым, а голос приобрёл отстранённые, клинические нотки, будто она зачитывала диагноз. — На всей верхней части его тела, — начала она, и каждое слово падало, как капля ледяной воды, — не осталось живого места. Спина, плечи, бока, живот… всё было испещрено укусами. — Она сделала небольшую паузу, давая им прочувствовать ужас. — Ему ещё повезло, что его, судя по всему, хотели использовать не единожды, потому и оставили в живых. И кусали, что удивительно, не в самые опасные для жизни места. Хотя и крайне неосторожно. Она говорила о собственном сыне, как о повреждённом товаре, перечисляя дефекты. — Также хорошо, — продолжила Умэ с лёгким кивком, — что до того, как я его нашла, о ранах кто-то позаботился. Они начали заживать. Очень, очень медленно. Но благодаря моим усилиям, — здесь в её голосе прозвучала тонкая нота гордости, — осталось всего два. На плече и в области шеи.       Она повернула свой холодный, голубовато-зелёный взгляд на всё ещё стоявшего в дверях Коди. — Я надеюсь, — её голос вновь приобрёл медовую, наставительную мягкость, полную ложной заботы, — — что теперь Орион будет знать: красота бывает обманчива. И нужно быть гораздо осторожнее. Слушать маму… и прилежно учиться. Чтобы впредь точно знать, что следует делать с подобными… существами. Умэ надеется, что теперь Орион будет знать, что красота бывает обманчива и нужно быть осторожнее, слушать маму и учиться, дабы знать, что делать в таких ситуациях.       Её слова закрепляли новую, уродливую реальность, в которой Касуми была монстром, а она, Умэ, — единственной спасительницей.       Мальчик вжался в дверной косяк. Отполированное до непроницаемости лицо не выдавало ни единой эмоции. Глаза устремлены в пустоту где-то над головами этих разглагольствующих кукол. Но внутри… внутри всё закипало. Гнев поднимался по пищеводу, грозя вырваться наружу протестом. «Как они смеют… Как они смеют так о ней говорить?»       Каждое слово, каждая шепчущаяся инсинуация впивалась в него отравленными иглами. Они говорили о Касуми — о её силе, её доброте, её жертве — как о чём-то гнусном, низменном. Превращали её в монстра из дешёвой сказки.       Его спрятанные за спиной пальцы сжались в кулаки. Зубы стиснуты до хруста. Сказать что-то, крикнуть, бросить им в лицо правду — было бы равносильно самоубийству. Он не знал, где она. Лишь смутное, пульсирующее чувство где-то в глубине души подсказывало — она жива. Она дышит. И этого достаточно, чтобы держаться.       Бессознательно, полным скрытого утешения движение, он просунул указательный палец под воротник рубашки. Ткань впивалась в шею, как удавка. И вот он — шершавый, выпуклый след на коже. Сначала на плече. Затем, чуть выше, у основания шеи. Подушечка пальца благоговейно провела по отметинам. «Печати верности».       Для них это отметины чудовища. Для него — нечто святое. Не кошмар, не травма. Их связь, выжженная на его плоти. Доверие, которое он ей добровольно отдал. Любовь, прошедшая через боль и принявшая её. Он хотел о ней позаботиться, видя её голод, её борьбу с собой. А она… она сопротивлялась до последнего. И когда не осталось выбора, сделала всё максимально аккуратно, стремясь причинить как можно меньше вреда, с хирургической точностью менталиста и нежностью любящего человека. Она в очередной раз доказала, что она — не они. Что она другая. Лучшая. «Никто не смеет говорить о ней плохо,» — бушевало у него внутри, горячая лава возмущения, не находящая выхода.       Но вслух он не произнёс ни слова. Лишь стоял, неподвижный и мрачный лаская пальцем шрам на шее. Единственное осязаемое напоминание о ней, в то время как уши вынуждены выслушивать эти грязные, оскверняющие её имя, сплетни.       Коди пересёк порог, затылком чувствуя её взгляд. Он не обернулся. не позволил себе даже намёка на реакцию. Ускорив шаг, он почти вбежал в спасительную тень холла, оставив за собой призрачный образ идеального сына.       Его убежищем стала домашняя библиотека. Дверь закрылась с тихим щелчком, отсекая шёпот сплетен с лужайки. Воздух здесь другой — пропитан запахом старой бумаги, вековой пыли и чуть затхлым ароматом замшелых переплётов, но немного душный. Просторное помещение с уходящими ввысь полками из чёрного дерева, давило своей молчаливой учёностью. Как и гробовая тишина.       Единственное высокое окно пропускало столб мутного солнечного света, в котором бешено кружились мириады золотистых пылинок.       Коди не стал зажигать свет. Он ринулся к ближайшим стеллажам. Все ещё сжатые от гнева пальцы пробежали по корешкам фолиантов. Он нен читал названия, ища ощупью, выдёргивая тяжёлые тома. Очередная книга со стуком упала на пол, подняв облачко серой пыли, заставив сморщиться. «Демоны. Демонология. Всё, что связано с ними. С НЕЙ.»       Он рылся в наследии своего рода, в этих тысячах страниц, написанных его предками-ведьмаками, которые всю жизнь изучали, классифицировали и уничтожали таких, как Касуми. Горькая ирония ситуации обжигала изнутри. «Раньше вся надежда была на неё. Она сильная. Она менталист. Она найдёт способ…»       Мысль о её силе была якорем, а отсутствии — зияющей раной. Он не мог просто ждать. Не мог снова позволить ей одной нести всю тяжесть их борьбы, пока он оставался беспомощным грузом, спрятанным за чужой спиной. «Я должен что-то сделать. Сам. Хоть что-нибудь.»       Он не искал способ убить демона. Он искал способ понять. Узнать её природу глубже. Найти слабость не в ней, а в тех, кто на неё охотится. Найти и освободить его мать во что бы то ни стало, раз и навсегда победив монстра своего прошлого. Найти способ помочь, когда она придёт за ним. Он отказывался быть просто разменной монетой, пешкой в игре между матерью и возлюбленной. Даже если его попытки тщетны, даже если всё, что он найдёт, окажется пыльной ересью, — он должен попытаться. — Орион. — Раздался позади него её голос. Она появилась бесшумно и встала в дверях, загораживая выход.       Он не вздрогнул. Не было привычного выброса адреналин, что заставил бы его обернуться. Хоть руки и едва не выронили книги, внешне он оставался совершенно спокойным. — Орион. Я разговариваю с тобой. — Она скрестила на груди руки. Её голос был ровным, без повышения тона. Но от того ещё более весомым, как у зачитывающего приговор в зале суда судьи. — Тебе лучше начать вести себя прилично, если ты хочешь снова увидеть свою подружку-монстра.       В её устах это слово, «монстр», звучало как окончательный, не подлежащий обжалованию вердикт. Она сделала крошечную паузу, прежде чем продолжить с той же ледяной, псевдо-рассудительной интонацией. — Хотя я, разумеется, не одобряю ваши… отношения, — она чуть скривила губы, — я понимаю, что это всё последствия её чар. И они могут быть продолжительными. Тебе лучше быть благодарным за то, что я отношусь к этому так… понимающе. И помимо этого, — в её голосе появился упрёк, — — ты должен помнить. И быть благодарным. Благодаря мне ты всё ещё жив. — Она подчеркнула эти слова, вкладывая в них весь вес своего материнского «подвига». — Не сделай я тогда то, что должна была сделать, ты был бы мёртв. А так… ты смог вырасти. Дожить до нынешних лет. Но даже так… ты всё ещё глупый ребёнок, который пытается быть мужчиной. О чём и говорит твоя наивная привязанность к этой полукровке. — Она шагнула вперёд. Пространство вокруг неё сжалось. — — Ты совершенно не понимаешь, насколько опасными были все те укусы. Не только когда были сделаны, но и после. И тебе также повезло, что я достаточно сильна, чтобы их все вылечить. И шрамов не оставить. И то… парочка ран на твоём теле ещё остались. Как напоминание.       Тишину библиотеки нарушил хруст смятой бумаги. Она порвалась, оставив на его коже тонкие белые занозы. Он поднял голову, и его взгляд, полный неприкрытой, кипящей ненависти, вонзился в беловолосую. — Где она?       Умэ даже бровью не повела. — Тебе нет необходимости знать это прямо сейчас.       Терпение, и без того висевшее на волоске, лопнуло. Три недели неизвестности, три недели этой удушающей, идеальной тюрьмы вырвались наружу. — Прошло три недели! — — его голос сорвался на крик, эхом отразившийся от высоких потолков. — Просто позволь уже увидеть ее!       Мальчик отшатнулся от стеллажа, едва сдержавшись, чтобы не ударить по нему кулаком, обрушить, разнести вдребезги эту клетку из слов и правил. — Не кричи на свою мать. — Её тон не изменился ни на йоту. — Твой отец плохо тебя воспитал. И постоянные расспросы о ней не помогут тебе увидеть ее раньше. Во всяком случае, это только заставит тебя ждать дольше. — Она развернулась, завершив свою миссию по доведению сына до точки кипения. — Так что тебе лучше изменить свое отношение.       Уже в двери, почти за её пределами, она бросила через плечо, как милостыню: — Мне просто нужно найти подходящее заклинание, чтобы избавить тебя от чар этой демонессы. И тогда я смогу найти тебе нормальную девушку. Из нашего рода. А про эту полукровку… ты забудешь. И тебе повезло, что она не захотела превращать тебя в себе подобного. Иначе было бы ещё больше возни. Просто пойми, Орион, ты для неё — всего лишь игрушка. Добыча, которую она таскала с собой, чтобы пить твою кровь, когда вздумается. Не гнушаясь уродовать при этом твоё юное тело. А сейчас я иду спать. Спокойной ночи, Орион.       Злость. Едкая, как дым от горящей серы, поднималась в горле, угрожая вырваться наружу срывающимся криком. Но он сглотнул её. Сжимавшие прутья невидимой клетки кулаки медленно разжались. Сейчас он ничего не мог сделать. «Заставить меня «разлюбить»…»       Эта мысль была настолько чудовищной и противоестественной, что вызывала не просто гнев, а физическое отвращение. Как можно «разлюбить» собственное дыхание? Биение сердца? Ту, в ком он видел отражение своих самых тёмных и самых светлых сторон? Ту, что он, не задумываясь, признал своей судьбой.       Пальцы снова нашли под тканью рубашки те два оставшихся шрама на плече и шее. Для него это не укусы, а личные обеты. Клятвы, выжженные на плоти болью и доверием. Печати, скреплявшие их связь. «Ей. Только ей.»       Он отдал ей свою кровь. Свою плоть. Зная, понимая всем своим существом, что в ином стечении обстоятельств, в иной жизни, её демоническая природа могла бы оборвать его нить, чтобы утолить свою жажду. И он был готов. Готов на эту жертву. Но она не взяла её.       Ей он отдал свой первый поцелуй — робкий, неловкий, солёный от слёз и сладкий от обещания будущего. И он знал — знал костями, знал душой — что это будет далеко не последний. «Никогда. Никогда и ни за что.»       Никто другой не получит его сердце. Никакая сила в этом мире, никакое заклинание, никакая воля его матери не заставит его «освободиться» от этой любви. Это ядро его существа, единственное, что осталось по-настоящему его в этом выхолощенном, идеальном аду. «Никто не имеет права…»       Его мечта все ещё жила где-то глубоко внутри, под слоями гнева и страха. Готовить сладости. Стоять у плиты, чувствовать запах ванили и шоколада, создавать что-то прекрасное и простое. И делать это рядом с ней. С Касуми Локсар. Своей полудемонессой, своей принцессой, своей защитницей. Когда она взойдёт на один из тронов их мира, Рожденная для этого, он будет там. Не позади. Рядом.       Он оторвал взгляд от пыльных томов, уставившись в высокое окно, за которым сгущались сумерки. Тишина библиотеки стала давить ещё сильнее. — Касуми… Где же ты…?       Вопрос повис в пустоте, не находя ответа.