Кагор

Достоевский сегодня сам притащил Дазая в церковь. Причины были не такие уж и веские, но это же Фёдор Достоевский, что с него взять? Первая причина: шатен пытался перевернуть шкаф священника, чтобы достать оттуда головной прибор русского - зимнюю шапку ушанку. Какого черта она понадобилась ему сейчас, в разгар лета, никто не знает. Достоевский, при таком раскладе, в любом случае не позволит Осаму оставаться наедине со своим шкафом. По словам священника, именно по этой причине он взял его с температурой в церковь. С переездом в Россию вся жизнь эмигранта-Дазая переменялась: начиная одеждой в связи с новым климатом, заканчивая причиной переезда. Санкт-Петербург нравится японцу по некоторым причинам, пусть и отшучивается, что это из-за местной любви к «соли». Вторая причина (которая была вынуждена остаться в секрете): после неудачного дазаевского боя с дверцей шкафа, мало того, что и нос закровоточил, так ещё и температура начала подниматься на протяжении прошлого и сегодняшнего дня. Фёдор в глубине души переживал за этого суицидального парня, он не может просто оставить его одного в доме при температуре за сорок. Да и тем более, он либо наглотается таблеток, либо останется лежать при сильной температуре ничего не делая с этим. Оба варианта не нравятся священнику. Достоевский работает в церкви с пяти утра, аптека открывается в восемь; купить Дазаю таблетки было не лучшим вариантом. С дежурства в церкви не так просто уйти. Достоевский не признается, что единственной причиной дазаевского прибывания в церкви было лишь его состояние. И то, что священник переживает. Осаму лежал на лавочке, закрываясь от дневного света внутренней стороной локтя. Фёдор стоял поодаль, перед иконой, держа в руках свечку и тихонько шепча молитву, от которой у беса-Дазая скоро польется кровь из ушей. Он слышит эту молитву чаще, чем похотливые излишки воздуха, выбивающиеся из груди священника. Перед глазами плывет и шатен не успевает понять, что Фёдор уже подевался куда-то. Температура снизиться не успела - опять поднялась. Волосы, намокшие от пота, неприятно липли к лицу. Перед глазами что-то мелькнуло - это оказалась Агата Кристи. Как только взгляд выровнялся, шатен заметил ее взволнованный взгляд. Аккуратно убрав волосы с лица, Дазай почувствовал что-то мокрое и холодное. «Что-то» оказалось мокрой, влажной тряпочкой. — Фёдор попросил меня за тобой приглядеть. – начала девушка, — Прости, другого жаропонижающего средства у меня нет. — Агата, – Дазай приподнялся, поворачиваясь лицом к чужому лицу, — ты такая красивая девушка. У тебя, случаем, нет парня? Или девушки... «От жопы отлегло что ли?» – про себя фыркнула девушка, но ответила менее язвито: — Дазай, давай ты просто полежишь, чтобы жар спал, и потом я что-нибудь дам тебе из буфета? Только давай сейчас без своих фокусов и игр. — Что-нибудь, что я попрошу? – глаза больного загорелись. — Если ты так успокоишься, то да.

***

Температура спала через тридцать минут. Агата к тому времени уже ушла, оставив миску с водой и тряпочку. Сняв с себя мокрую тряпку, парень бросил ее в миску. Выйдя из нефа* в комнату с буфетом, первым делом японец глазами отыскал наличие Фёдора в помещении. Не хватило, чтобы он тут был. Священника не оказалось; Осаму широкими шагами направлялся к буфету, где уже во всю работала Агата. Та посмотрела на него изумлённым взглядом, а после мягко улыбнулась. Только сейчас парень вспомнил, что забыл принести свое «лекарство» от жара. — Предложение ещё в силе? – со смешком сказал Дазай. — Да, – девушка оглядела буфет, — что будешь? — Вино. Всю бутылку. — Всю? – девушка вскрикнула, — Кагор так не пьют. — Но его, (бутылку между прочим), можно купить в любом алкогольном магазине. — И то верно, – девушка устало выдохнула, но бутылку подала. — Спасибочки, Агата, милая! – Осаму умилил лицо и прошел за буфет. — Я тут посижу. Девушка подала усмешку и продолжала работать. Дазай присел на закрытую бочку, стоящую за буфетом, а после впивался в горлышко бутылки своими губами, жадно и громко глотая.

***

Фёдор объявился под вечер. К этому времени Дазай успел нахлебаться и опьянеть. Как только священник появился в поле туманного зрения, Дазай спохватился и резко поднялся с бочки, тем самым пытаясь приблизиться к русскому. Бочка с грохотом упала и покатилась, Агата еле как смогла ее удержать. За буфетом сидящего Осаму было не видно; Фёдор увидел его только когда тот подал шум. Свечки, взятые из разницы, чуть не уронил. Фёдор ужаснулся, а после и скривился, когда пьяный парень рухнул на него, горячо обжигая кожу на шее. Похоже, Дазая в любом виде не волновало излюбленное внимание посетителей, косо смотрящих на сомнительную парочку из двух парней. Не православно все это. — Я сегодня нагрешил, – в шею шептал расслабленный голос, — очисти меня от грехов, папочка. – на последнем Дазай поставил акцент: слегка прикусил губу и сдавил голос до стона. Агата захохотала, вечерние посетители и Фёдор грозно посмотрели на нее. Мужчина, ставя свечку на упокоение, запнулся в молитве и ещё гневнее посмотрел на девушку. Женщина, стоявшая рядом, произнесла для успокоения что-то на подобии «Гнев - один из грехов, не злись, это случайность». Фёдор отвлёкся от Агаты; хмуро посмотрел на парня, а после коснулся его лба своими губами. Достоевский, придерживая Дазая, подошёл к буфету и начал свои нотации для Агаты насчёт того, что алкоголь только ухудшит состояние больного, у которого только-только прошел жар. Тушка продолжила висеть на священнике, впившись в его спину руками, мягко, опьяняюще сопя в шею. От алкоголя клонило в сон, пусть и кагор является не таким алкогольным. Осаму прижимался всем телом к Фёдору; смотря через полуопущенные веки, он немного отстранился, а после страстно впился губами в открытое и уязвимое плечо. И не важно, сколько людей в тот момент смотрело на них с отвращением.