quicksand

Нил рассказывает об этом своему отцу, как только они оказываются лицом к лицу, только вдвоем. — Мы с Эндрю вместе, — говорит Нил. — Вместе, да? — спрашивает Ваймак. — Встречаемся? — рискует озвучить Нил, затем корчит гримасу. Это слово не подходит. Он не пытается встречаться с Эндрю. Он пытается… ну, если бы он знал подходящее слово, возможно, это не занимало бы так много времени. — Это заняло у тебя достаточно много времени, — замечает Ваймак, как будто слышит мысли Нила. У него всегда была эта способность, этот навык — тот точный палец, которым он указывает именно на то, о чем вы пытаетесь ему не говорить. Когда Нилу было шесть — маленький, весь в синяках, бегающий в гимнастическом зале Ваймака, задолго до того, как он сам стал Ваймаком, — этот палец напугал его до чертиков. Конечно, Нил уже тогда умел лгать, но Ваймак никогда не выглядел так, будто верил ему. Это был Кевин, всего на год с небольшим старше, который снова и снова спасал задницу Нила от допроса, Кевину надоедали вежливые вопросы Ваймака, а Нил ускользал от ответа как мог. Он был изворотливым. Это слово всегда использовала его мать, когда тренировала его: изворотливый. Она говорила: — Никто не может заставить тебя отвечать на что-либо. Будь изворотливым. Будь как угорь. Некоторые угри электрические. Нил делал проект по ним во 2-м классе, желая лучше разобраться в них, несмотря на их непостижимую природу. Он думал, что хотел бы быть таким угрем, который ударяет тебя током, если ты не отпускаешь его. Таким образом, Нил ускользал от вопросов, от очевидной озабоченности в глазах Ваймака, а Кевину надоедала осторожная возня Ваймака, и он требовал, чтобы им позволили пойти и заняться чем-нибудь. Чем-то, что не было разговором. — Послушай, — теперь говорит Ваймак. — Я знаю, это противоречит твоей натуре, но будь осторожен с этим, ладно? C этим. С Эндрю. Нил думает об Эндрю, о едва уловимых трещинах на фасаде его маски, прикрывающей лицо, о его бездонной ненависти к самому себе, о шрамах на его руках и страхе в его глазах каждый раз, когда он обещал, что скоро расскажет о них Кевину, как только будет подходящий момент, когда он сможет сделать это должным образом. — Я буду осторожен, — говорит Нил. Что ему следовало бы сказать — «Я осторожен». Он так же осторожен с Эндрю, как был бы осторожен с чем-либо ценным. Однажды, когда Нил был маленьким, они ходили в контактный зоопарк, и одна дама положила птенца прямо в сложенные чашечкой ладони Нила. Она говорила то же самое: будь осторожен, не сжимай слишком сильно, не роняй его. — Я буду осторожен, — снова говорит Нил, когда Ваймак просто смотрит на него, недоверчиво приподняв бровь. Ваймак открывает рот. Прежде чем он успевает сказать что-либо еще, воздух пронзает свист. Они оба оборачиваются и видят, что Кевин стоит у брусьев, засунув пальцы в рот, на его лице написано нетерпение. Ничего не изменилось с тех пор, как они были маленькими. Кевину надоела болтовня. Пришло время что-то предпринять. Но кое-что изменилось. Нилу больше не нужно быть изворотливым. Он быстро машет рукой в сторону Кевина, что является обещающим жестом, и поворачивается обратно к своему отцу. Своего рода отец. Отец, который выбрал его в качестве сына. — Все в порядке, — говорит Нил. — У нас все хорошо. Рука Ваймака опускается ему на плечо, приземляясь так же осторожно, как та маленькая птичка, которую они вложили в руки Нила много лет назад. — Хорошо, — говорит Ваймак вполголоса. — Неужели я упустил свой шанс на разговор о лопате? — Да, наверное, — говорит Нил. — Но я все равно хотел бы посмотреть, как ты попробуешь. *** — Срань господня, — говорит бородатый парень. — Ты — Нил. — Эм? — говорит Нил, что на самом деле не выражает его чувств по поводу того, что его узнают люди, которых он не знает. Его нога, перекинутая через бедро Эндрю, самопроизвольно подрагивает. — Черт, — говорит парень, кивая глазами в сторону Эндрю. — Прости. Нил смотрит Эндрю в лицо, ища совета. Он обнаруживает: глаза прищурены, рот без улыбки, подергивающаяся челюсть. — Я тебя не знаю, — говорит Нил бородатому парню. — Да, — соглашается парень. — Я Макс. Я, э-э… Иногда я пью кофе вместе с близнецами. — Вместе, — вторит эхом Эндрю, бросая вызов. — Ну подле них. Рядом. Поблизости, — поясняет парень. — Я просто, э-э-э. Много слышал о тебе. — Разве? — спрашивает Нил. Он оглядывается на Эндрю — его челюсть снова дергается. Нил перебирает фрагменты и складывает их воедино: Эндрю и Аарон иногда говорят о нем. На публике. Очевидно, в очереди за кофе. Он чувствует, как по его лицу медленно расплывается улыбка, и мужественно пытается подавить ее. — Например, что? — спрашивает он. — Уходи, — говорит Эндрю бородатому парню — Максу. Кажется, это все, что нужно Максу для подсказки. Он торопливо уходит, на ходу выплескивая пиво через край своего красного стакана. Нил переводит задумчивый взгляд на Эндрю. — Ты говоришь обо мне. — Редко. — Достаточно, — говорит Нил. — Ты вообще знаешь этого парня? — Нет. — Я не могу поверить, что вы с Аароном говорите обо мне, — удивляется Нил. — Что ты на это скажешь? — Мы планируем твое убийство. — Да ну? — спрашивает Нил. — Есть какие-нибудь хорошие идеи? — Удушение. — Откуда он узнал, что ты не Аарон? Как часто вы ходите в это кафе? — Мне нужно выпить, — говорит Эндрю. Он пихает ногу Нила до тех пор, пока она не соскальзывает с его собственной, и с грохотом падает на землю. Качели на крыльце, на которых они сидят, кренятся в ответ, и удары эхом отдаются в икре и колене Нила. — Кофе? — спрашивает Нил, расширяя глаза и ухмыляясь, когда Эндрю показывает ему средний палец. *** Что больше всего удивляет Нила в отношениях с Эндрю, так это откровение о том, что Эндрю раньше не прикасался к нему. Вроде как вообще, думает Нил. На самом деле, если он действительно подумает, то может сосчитать, сколько раз Эндрю прикасался к нему на пальцах одной руки: объятия возле школы в его день рождения, рука, обхватившая его сзади за шею в напряженный момент, лоб, прижатый к ключице Нила в разгар нервного срыва. Нил на самом деле даже не понимает этого до тех пор, пока их, так сказать, не разоблачают. Как только Кевин узнает, это как… как будто в голове Эндрю щелкает какой—то переключатель. Нил настолько привыкает к тяжести рук Эндрю, что проводит все время в разлуке с ноющим чувством, что он что-то забыл. Он постоянно ловит себя на том, что шарит по карманам в поисках ключей, или его телефона, или его бумажника, только чтобы понять, то, чего ему не хватает — это прикосновения пальцев Эндрю к его бедру, или медленного поглаживания большим пальцем его затылка, или прикосновения ладони, прижатой к его собственной. Эндрю — Эндрю с его темой согласий и дозволений, со свойственным ему чувством собственничества — откровенно жаждет прикосновений, даже на публике, даже в слишком маленьких кабинках, в которые они все набиваются, даже посреди кухни во время их бескомпромиссных сражений в Mario Kart. Нил ожидал увидеть бойфренда, такого же неразговорчивого в общении, как и он сам, Эндрю, который целовал бы его только в тени и по углам, который много времени проводил бы, глядя ему в глаза с обещаниями «позже, позже, позже». То, что он получает вместо этого, — это осознание, несколько недель спустя, смущающе запоздалое, учитывая, сколько времени он тратит — всегда тратил — на мысли об Эндрю. Это такое глупое осознание, такое, которое поражает тебя, как грузовик, а потом ты моргаешь и понимаешь, что все, что ты на самом деле сделал, это врезался в зеркальную дверь, но это так. Эндрю действительно любил его все это время. Все это чертово время. При всей своей неразборчивости он скрывал правду о своих беспокойных руках в карманах и сигаретах и ​​противоположных сторонах будок. На самом деле, это почти бесит Нила, если вспомнить, сколько времени Эндрю провел, держа свои руки при себе. Он делал это так часто и так хорошо, что Нил смог почувствовать этот барьер как физическую вещь. Он лишь осторожно проверял его, наклоняясь, предлагая руку, или аккуратно придвигаясь ближе, когда их круг расширялся. Осознать, несколько месяцев спустя, что эти прикосновения должны были вызывать у Эндрю такое же волнение, как и у Нила — это просто чертовски раздражает. — Вы, ребята, отвратительны, — однажды жалуется Джереми Нилу. — Я не могу поверить, что собираюсь это сказать, но я скучаю по временам подавленной тоски. — Это мужчина мог бы просто проигнорировать. — Заткнись нахрен, — добродушно говорит ему Нил. — Как ты думаешь, Кевину не хватает ППП? — спрашивает Джереми. — Возможно, — говорит Нил. — Ты видел его с бутылкой водки? — Так ты думаешь, он бы меня облизал? — спрашивает Джереми. Его тон находится где-то между сомнением и надеждой. — Если водка нас чему-то и научила, — говорит Нил, что, по его мнению, равносильно «да». Он хмурится, внезапно почувствовав неловкость. Он похлопывает себя по карманам — ключи, телефон, бумажник, все на месте. — В чем дело? — спрашивает Джереми. —У тебя когда-нибудь возникало ощущение, что ты что-то забыл? — Все время, — говорит Джереми. *** — Никаких фруктовых вкусов, — говорит ему Эндрю, когда они на шаг приближаются к прилавку с мороженым. — Только настоящий декаданс. — В некоторых культурах… — начал Нил, но тут же закрыл рот, заметив взгляд, брошенный на него Эндрю. Нил прочистил горло и говорит: — Странное дело — заключать пари. — Это говорит проигравший, — легко отвечает Эндрю. Нил разглядывает предлагаемые виды мороженого. У них есть его любимый вкус — малиновое. Оно розовато-бордовое, глянцево-красное, точно такого же цвета, как головка члена Эндрю, когда он вот-вот кончит. Нил испытывает тайное возбуждение, медленно слизывая его со своей гладкой пластиковой ложки. Эндрю никогда и ни за что не признается, что наблюдал за происходящим, но его уши всегда краснеют почти до того же оттенка. Может быть, именно поэтому Эндрю поставил это на их последнем турнире по видеоиграм. Может быть, это инстинкт самосохранения, а не упрямство. Он снова просматривает витрину в поисках приемлемой замены. Есть «красный бархат», но он слишком каннибалистичен. Есть голубая сахарная вата, которая хотя бы напоминает яркие фруктовые цвета, которые он обычно ест, но при одной мысли об этом у Нила невыносимо сладко на зубах. Ладно, хорошо. Другой вид предлагает ему мятную шоколадную крошку — вполне приемлемый вариант. Есть ещё орех макадамия в темном шоколаде — звучит неплохо. Или он может действительно раздуть эту шутку и взять самое сладкое. Печенье со сливками. Тесто для печенья. — Что ты берешь? — спрашивает Нил Эндрю. — Что-нибудь шоколадное, — говорит Эндрю. — Следовательно, не пустую трату сахара. Возможно, Нил подошел к этому вопросу неправильно. Может быть, ему следует выбрать вкус, чтобы Эндрю почувствовал его во рту. — Я слышу, как крутится колесо для хомячков, — говорит ему Эндрю. — А ты не пробовал так же хорошо подумать над другими, более важными решениями? — Например? — спрашивает Нил. — Например, действительно ли необходимо открывать рот при любой возможности. — Обычно это так, — говорит ему Нил. — Так ли это? — спрашивает Эндрю. — Твоя очередь. — Что? Эндрю кивает головой влево. Нил оглядывается и с удивлением обнаруживает, что они стоят у кассы. Нил заказывает мятную крошку и тёмный шоколад, и они хороши, но в них нет терпкости малины. Они поют на его языке иначе. Они не напоминают ему о руках Эндрю, вцепившихся в его волосы. — Тебе это не нравится, — говорит Эндрю. Это не вопрос. — Все в порядке, — говорит Нил. — Это просто не то. Ты понимаешь. — Понимаю ли я? — Это не заставляет меня думать о том, чтобы отсосать тебе, — говорит Нил, пожимая плечами. Эндрю замер. Его глаза обшаривают все уголки и тени на лице Нила, измеряя, оценивая, а затем он берет мороженое из рук Нила и аккуратно выбрасывает его в ближайший мусорный бак. — Эй, — протестует Нил. — Возвращайся в очередь, — говорит ему Эндрю, строго указывая ложкой на маленькую тощую очередь. Нилу требуется секунда, чтобы сообразить — Эндрю иногда может быть игривым, когда планеты выстраиваются в ряд и дуют правильные ветры, но чаще всего он играет в прямолинейного человека. И несмотря на все грязные подначки, которые Эндрю невозмутимо выкрикивает в его адрес в общественных местах, он, скорее всего, скажет Нилу заткнуться, если это обернется против него. Это — румянец в ушах Эндрю, растущее нетерпение в руке, которой он машет в сторону очереди, — доставляет больше удовольствия, чем любое мороженое в этом заведении. Нил улыбается ему, медленно и широко, и не останавливается, даже когда Эндрю неодобрительно тычет пальцем ему в ребра. *** — Твой парень — идиот, — объявляет Джереми — Я знаю, — с нежностью говорит Нил. — Что он сделал? — спросил Нил. — Он сказал твоему брату, что они могут посмотреть игру вместе. — И? — И ты знаешь, как это будет. Нил знает, как это будет. Джереми делает широкий жест «эти идиоты» рукой — на самом деле всей рукой — и говорит: — Они знают, что сведут друг друга с ума. — Они знают, — соглашается Нил. — Но они продолжают это делать, — говорит Джереми, — и тогда остальным приходится с этим сталкиваться. Это раздражает. — Ты должен просто пригласить его на свидание, — ободряюще говорит Нил, которому надоело ходить вокруг да около. — Я так и сделал, — сухо отвечает Джереми. — И? — подсказывает Нил. — И теперь мы все в этом гребаном Чилис, — ворчит Джереми. — Кто вообще ходит в Чилис? — Семьи? — догадывается Нил. — Скучные парочки на свиданиях. — У нас типа двойное свидание? — предлагает Нил. — Конечно, — говорит Джереми. — Плюс пятое колесо. Они смотрят через всю комнату на Мэтта, который делает то полунеловкое сгорбленное движение, которое он иногда делает, когда находится в комнате с низким потолком и большим количеством людей. — Никто не является пятым колесом, — твердо говорит Нил. — Очевидно, что нет, — говорит Джереми. — Потому что это не свидание. — Чилис был его идеей? — спрашивает Нил. — Нет, — мрачно говорит Джереми. — Это была моя. — Вы оба идиоты, — говорит ему Нил. Он снова оглядывается туда, где Кевин и Мэтт оживленно разговаривают; Эндрю — маленький кусок угля рядом с ними, невысокий и коренастый, его плечи чуть широковаты для его роста. Нилу нравится, как он выглядит. Изгиб его рта. Вызывающе изогнутая бровь, когда он смотрит на него с другого конца комнаты. Нил хорошо знает эту бровь. Эта бровь говорит: меня недостаточно любили в моей жизни. Приди и задуши меня своей лаской. Или, по крайней мере, это то, что бровь имеет в виду. Она не всегда знает, что для нее хорошо. — Мерзость, — говорит Джереми, отталкивая Нила на полшага в сторону своим телом. — В этом я согласен с Аароном, ты отвратителен. — Я знаю, — говорит Нил, не сводя глаз с Эндрю. — Давай, я должен пойти и поддаться распутству. И он поддаётся — сжимает в объятьях, любит, обожает — наклоняясь к Эндрю и нежно целуя его в щеку, задерживаясь на ней всего на несколько секунд. Взгляд, который бросает на него Эндрю, неодобрительный. Он обещает расплату. Пусть она наступит. Нил с нетерпением ждет этого. В итоге они оказываются в неловком положении посреди ресторана, собравшись вокруг двух сдвинутых вместе столов. Эндрю и Нил с одной стороны, Джереми и Мэтт с другой, а Кевин в конце, как патриарх, возглавляющий трапезу. Нил пытается мысленно заставить своего брата обратить внимание на Джереми, но Кевин в таких ситуациях замирает и не уверен в себе, поэтому происходит много фирменного кевиновского прочищения горла и сканирования меню. Как он может быть настолько плох в этом? Если бы только Нил смог найти способ перенести часть уверенности Кевина в гимнастике в его личную жизнь, тогда, возможно, они смогли бы немного сдвинуться с мертвой точки. В конце концов, Джереми — это такая уверенность, какой не было у Эндрю: он стоит по ту сторону закрытой двери со связкой воздушных шаров и огромным плюшевым мишкой. Он — практически поющая телеграмма. И Кевин знает, что он нравится Джереми. Эндрю прямо сказал Кевину несколько недель назад и до сих пор: ничего, ничего, никакого прогресса. Кевин снова прочищает горло. Нил пытается превратить свой взгляд в кинжал. Может быть, он сможет разорвать маленький пузырь неловкости Кевина, если просто скажет правильную вещь. Но что будет правильным? Его отвлекает резкий щелчок пальцев по ноге — Эндрю, лицо спокойное, теплая ладонь накрывает маленькую точку боли, которую он только что создал. Эндрю спокойно говорит: — Прекрати это. — Прекратить что? — Интриги. — Я не могу, — говорит ему Нил. — Это как дышать. — Прекрати и это. — Ты будешь скучать по мне, — говорит Нил. — Неа. — Лжец. — Ты в порядке, — говорит Эндрю, снова ущипнув Нила за бедро. Нил прижимается губами к уху Эндрю и шепчет: — Мы должны им помочь. — Нет, мы не должны этого делать. — Ты просто хочешь увидеть, как Джереми взорвется. — Он мне должен, — говорит Эндрю. — Должен тебе взрыв? — Страдания, — поправляет Эндрю — Разве? — спрашивает Нил. — Он недостаточно настрадался? — Неа. — Нил, — резко говорит Джереми с другой стороны стола. — О чем вы, ребята, шепчетесь? — Ни о чем, — отвечает Эндрю прежде, чем Нил успевает открыть рот и сказать хоть что-нибудь полезное. *** В процессе раскачивания Нила вверх и вниз наступает момент, когда в дело вступает гравитация, или центробежная сила, или что бы это ни было. Он чувствует это кончиками пальцев, отталкивание своего веса от перекладины, жадные, цепкие попытки мира снова утвердить свое господство над ним. Нил любит эти моменты. Он задерживается в них слишком долго, бессмысленно кружась, поднимая ноги вверх и за голову, плавное вращение назад через плечи, почти автоматическое подтягивание мышц пресса для очередного обхода штанги. Он любит их из-за потенциала, который в них живет — остановится ли он? Отпустит ли он трюк? Сможет ли он когда-нибудь просто отпустить, позволить гравитации взять верх, позволить картам упасть, так сказать, куда им заблагорассудится? Вот только карты — это его тело, и падение, вероятно, сломает его. Или его части. Однажды он видел, как кто-то случайно сорвался с перекладины. От силы удара гимнаста отбросило в сторону, как тряпичную куклу. К счастью, он приземлился на маты, но угол был неудобным. После этого парень хромал, держась за правый бок. Кевин, сидевший рядом с Нилом, однажды принюхался. Нюх сказал «любитель». Сочувствие никогда не было сильной стороной Кевина. Он мог заботиться — о боже, мог ли он заботиться, — но у него никогда не получалось превращать заботу в нежные слова и ласковые глаза. Он жёсткий. Он всегда был жёстким. Как он стал таким? Неужели из-за скользкой изворотливости Нила, позвоночник Кевина превратился в железный стержень? Как бы то ни было, с гимнастом все было в порядке. Пару недель он отдыхал из-за растяжения связок лодыжки, а затем вернулся к штанге, на этот раз с более крепким захватом. Нил иногда думает об этом — просто отпустить. Иногда он крутится там, снова и снова, и думает о том, насколько важно, где он находится во время замаха. Как насчет здесь, задается он вопросом, когда его тело поднимается параллельно полу. Как насчет сейчас? — спрашивает он себя, когда вес его тела подталкивает его к стремительному спуску. Он делает это, когда Эндрю встречает его в спортзале — одного, что является плохой идеей. Если бы он действительно отпустил — он этого не сделает, но случаются несчастные случаи — некому было бы вызвать медика. Некому его проверить. Некому почесать подошвы его ног и спросить, чувствует ли он это. Есть только он, перекладина и пыль, плавающая в полосках света, льющегося из высоких окон. Он кружит, и кружит, и кружит, а потом появляется Эндрю. Выцветшие черные джинсы, синяя футболка, бело-оранжевая толстовка Нила с расстегнутой молнией поверх футболки. Больше цвета, чем обычно носит Эндрю. Нил думает о куче белья, занимающей угол их комнаты, и улыбается. Он позволяет себе замедлиться, останавливает вращение и падает на пол. — Я что-то прерываю? — спрашивает Эндрю. — Например что? — Может быть, романтический момент с желанием умереть. — Хочешь попробовать? — спрашивает Нил. — Это весело. Эндрю приподнимает одну бровь в знак отрицания. Иногда Нил чувствует гравитацию и с Эндрю — от вращения у него кружится голова, и его пальцы цепляются за что-нибудь, чтобы удержать его, чтобы сохранить устойчивость, одну мизерную точку безопасности, чтобы удержать его там, где он должен быть. Впрочем, с Эндрю так было всегда. С той самой первой ночи за сараем, когда Нил, что было нехарактерно для него, вложил правду в руки Эндрю, а Эндрю, будучи Эндрю, сжал ее в кулак, и на этом все закончилось. Однако, Нилу потребовалось некоторое время, чтобы понять, что это значит — ощущение вращения, когда его ноги плотно стоят на земле. Он думает, что, вероятно, узнал бы это еще на выпускном вечере, даже если бы не потрудился наклеить на это ярлык. Нет, он точно знал. Он стоял там в ванной гостиничного номера, смотрел на себя в зеркало и думал, должен ли я это сделать? Эндрю было чертовски невозможно читать. Иногда Нил думал: да, Эндрю тоже это чувствовал, вращение, выход за пределы земной орбиты, упрямая сила, которая хотела, чтобы они были вместе. Иногда, например, на весенних каникулах, когда они поднимались последними, когда сидели на бетонных ступеньках с тайными сигаретами и под звуки жуков, пищащих вокруг желтых огней. Иногда, в такие моменты, Нил думал, что это должно быть взаимно, что дело не только в нем. В других случаях Эндрю вел себя так пренебрежительно, так откровенно не интересовался, что Нил чувствовал себя одним из тех жуков, которых тянет к свету, которые жужжат и жужжат, достаточно смелые, чтобы попробовать, и улетают в небытие. В другие времена, например, в тот вечер на выпускном, когда Нил прислал ему селфи, тот единственный дерзкий снимок. Это было похоже на… что-то. Отправка этой фотографии казалась чем-то особенным, Эндрю, просящий фотографии, чувствовал себя чем-то особенным, а Нил осмелел, смотрел на себя в это зеркало, пока, наконец, не подумал, черт возьми, и отправил первую фотографию, которую он сделал. Это было похоже на что-то, а потом Эндрю отмахнулся от него: я не ходил на свой собственный выпускной и чертовски уверен, что не пойду на твой. Теперь Нил знает больше. Теперь он знает, что чуть не убил Эндрю этой фотографией, что чувства Эндрю к нему были злобными, рычащими, как у цепного пса. Теперь он знает. Но тогда он этого не знал — он знал, каково это — чувствовать свой желудок, только когда его сердце упало туда. Он знал, что от отказа у тебя пересыхает во рту и горят уши. Жарко и холодно — уши горячие, щеки липкие. Он снова посмотрел на себя в зеркало. Румянец на его лице ощущался по-другому. А потом он вернулся к своим друзьям и хорошо провел время. Тогда это было намного проще сделать, до того, как они все начали жить вместе. Отказы Эндрю, его пренебрежительность, то, как он закатывал глаза на неуклюжие заигрывания Нила, — Нил мог справиться со всем этим до того, как голова Эндрю стала неотъемлемой частью его дня. До того, как он выучил расписание занятий Эндрю и точно знал, где тот находится в любой момент. До того, как звук ключа Эндрю в замке стал его собственным колокольчиком Павлова: Нил, слюной исходивший от одного взгляда на него, его короткие ноги, его широкие плечи, его дьявольские волосы. Голова Эндрю немного мала, она покоится на его агрессивно широких плечах и мощной мускулистой груди. Он достаточно сложен, чтобы его пропорции были не совсем правильными. Коротышка как назвал бы его Интернет. Нилу это нравится — нравится, что Эндрю требует второго взгляда, двойной оценки. Иногда он думает, что люди скользят взглядом по Эндрю и думают, что это ребёнок, а потом их мозги догоняют и думают: «Подожди-ка, этот парень просто охуенный», — и тогда они смотрят еще раз. Проясняет ли что-нибудь второй взгляд? Нил не знает. Ему нужен был только один. Кевин появился у бассейна со своим новым другом на буксире, и Нил подумал: «Ох!». В этом первом взгляде Нил увидел всего его. Маленькие ноги, большие руки. Небрежные волосы и безупречная одежда. Золотистые волосы на голове Эндрю, более темные в щетине вокруг челюсти. Эндрю был невысокого роста, и Нил подумал, что именно это сразу же привлекло его внимание. Еще один невысокий человек. Кто-то, кому Нил мог бы смотреть прямо в глаза. Не то чтобы Эндрю сначала посмотрел ему в глаза. Нил даже не был уверен, что Эндрю заметил его. — Почему мы здесь? — спрашивает Эндрю, возвращая Нила в настоящее. — Я полагаю, ты не пытаешься завербовать меня. — Ты бы сломал кольца, — говорит ему Нил уже не в первый раз. — Пас, — говорит Эндрю. Нил ухмыляется ему, беспомощный в своем обожании. — Я подумал, что мы могли бы использовать пустой спортзал, — говорит Нил. — Но? — спрашивает Эндрю. Но Нил залез в свою голову. Он пожимает плечами. Он не знает, что сказать — извини, ты мне слишком нравишься, я не хочу целовать тебя прямо сейчас? Извини, у меня к тебе много чувств, и они мешают нам заниматься петтингом? Это Эндрю. Нилу не нужно ничего говорить. Его парень может читать тишину на любом языке. Эндрю говорит: — В общежитии нет еды. — За покупками? — спрашивает Нил. Эндрю кивает. Он крутит кольцо с ключами на указательном пальце один, два, три раза — крутит металл вокруг костяшки в том же темпе, в каком Нил вращался вокруг перекладины. Они вращаются, а затем останавливаются; Эндрю подбрасывает их в воздух, ловит и засовывает в карман. Он протягивает руку Нилу, чтобы тот переплел их пальцы. Нил поспешно снимает перчатки, вытирает испачканную мелом ладонь о спортивные штаны и убирает ее домой. Их пальцы переплетаются. Их ладони прижимаются друг к другу. Сердце Нила медленно подпрыгивает в груди. *** Они проводят долгие выходные в доме у бассейна, и в итоге Нил получает солнечный ожог. Кевин и папа оба пекутся на солнце, превращая жестокие лучи в здоровое сияние, которое контрастирует с их белоснежными зубами и темными волосами. Даже Эндрю загорает — его темно-золотистые волосы приобретают платиновый оттенок, а кожа темнеет в тон карим глазам. (Нил чертовски сильно любит глаза Эндрю. Это его любимый цвет, и на самом деле это даже не цвет, а все эти слои коричневого, золотого и зеленого. Посреди оливкового оттенка есть глубокая золотая веснушка, которой, как клянется Нил, у Аарона нет, но он не смотрел в глаза Аарону столько времени, сколько смотрел в глаза Эндрю.) В любом случае, они отлично смотрятся, когда Эндрю загорелый. А он загорелый. Вы знаете, кто не загорает? Нил. Нил сгорает. Предки матери Нила родом из пасмурного, серого места, где на протяжении многих поколений ни у кого не вырабатывался меланин. Родственники его отца, вероятно, должны были когда-нибудь научиться загорать, но они так и не научились, и самое близкое к этому у Нила — это веснушки, щедро усеивающие его плечи и лицо. Нил наносит солнцезащитный крем SPF 100 утром, а затем снова днем, а вечером все еще смотрит на пятна клубничного цвета на своей спине и плечах. Переносица у него горит, и эти пятна над коленями, которые не прикрывали шорты. Ничего серьезного — только яркие полосы цвета, которые предвещают боль и шелушение в его будущем. Обычно Эбби сочувственно натирала его алоэ, когда ожоги заживали, но на этот раз это Эндрю. Сочувствие Эндрю звучит примерно так: — Ты идиот. — Я знаю, — бормочет Нил в подушку. Он топлес. Он чувствует, как жар разливается по его плечам, и вздрагивает, когда холодная капля геля алоэ попадает на его обожженную кожу. Еще одна порция попадает с другой стороны, еще одна — в центр спины Нила. После этого у него появится так много новых веснушек. — В следующий раз надень рубашку, — говорит ему Эндрю. Его тон безжалостен, но его руки, когда они касаются горячей кожи Нила, нежны. — Я знаю, — снова бормочет Нил. — У тебя уши обгорели, — говорит Эндрю. Нежный палец проводит прохладным гелем по краю одного из них. — Мы все еще можем заняться сексом? — спрашивает Нил в подушку. Руки Эндрю останавливаются, затем возобновляют свои успокаивающие взмахи. Он говорит: — Нет. — Солнечный ожог не возбуждает? — Нил пытается говорить сухо, но ему кажется, что это теряется в прикосновении его губ к наволочке. — Неправильный стон, — говорит ему Эндрю. Его голос совершенно сухой. Пересохший. Прямо-таки пустыня. Он самый забавный человек, которого Нил когда-либо встречал. Нил любит его до одури. Может быть, ему следовало бы это сказать. Он думает, что Эндрю уже знает это. Все это знают. Все это знали, и Нил обнаружил это во второй худший момент своей жизни, стоя там, в холле третьего этажа, с Мэттом и Кевином, с сочувствующими взгляды на их лицах, и то, как мягко, заискивающе они это сформулировали: Эндрю пригласил кое-кого к себе. Компания. Парень. Это было ужасно. Разрушительно. Унизительно. Это было не просто «нет» — неявное «нет», отталкивание протянутых Нилом рук, абсолютное игнорирование намека, который Эндрю дал ему в несколько украденных мгновений за пределами спортзала, — это было сочувствие, исходившее от других. Чертова жалость. Нил сейчас счастлив. Нил блаженно счастлив, глуп от этого, практически мультяшный персонаж с сердечками в глазах и на рукавах, но послевкусие того дня остается, затхлое и металлическое. В сгущающихся сумерках пальцы Эндрю гладят спину Нила, прослеживая бугорки на позвоночнике Нила, оставляя осторожный след, который он завершает шлепком по благополучно не обгоревшей заднице Нила. Нил не слишком много думает о парне из общежития, о той маленькой неразберихе в общении или о том, сколько раз он слушал Losing My Religion после этого. Он больше думает о руках Эндрю, о жесткой щетине на его челюсти и о том, как легко Эндрю читает его мысли. Он думает о нескольких ласкательных именах, которые прорываются сквозь самодисциплину Эндрю; о том, как искажается лицо Эндрю, когда Нил называет его «малыш», о том, как крепкое тело Эндрю прижимается к телу Нила, когда они сворачиваются калачиком, чтобы заснуть ночью. И когда этот медный вкус появляется у него на языке, когда он вспоминает недели неловкого разделения, пока они прятались от Кевина, он думает, что это нормально, что это было нелегко, это счастье. Легко пришло — легко ушло. Это счастье? Они заслужили его. Нил заслужил его. Он любил, терял и находил, выбирал и был выбран. И ничего страшного, что он ещё не сказал этого: трёх важных слов, тех, что должны все изменить или сделать все более серьезным. Они доберутся туда. Они будут ходить на цыпочках, как пальцы Эндрю по коже Нила. Время придет, как прилив, и слова вынесет на берег. Нил произнесет их первым, потому что они на языке, который ему посчастливилось выучить в детстве. Однако, сегодня вечером Нил просто говорит «Спасибо, детка» и ухмыляется, глядя на наполовину одурманенное, наполовину отвращенное выражение на лице бойфренда. Это болезненное натяжение кожи на его носу, но оно того стоит.