Гематология

             Урараке исполняется четырнадцать, когда её ковен уничтожают.       Не остаётся ничего живого — лес спален дотла, подземные ходы подорваны, стайки серебристых лодок на берегу потоплены вместе с гребцами. Дома — те, от которых осталось нечто большее, чем чёрный квадрат фундамента и тощие рёбра забора — сиротливо жмутся друг к другу. В истории Королевства эти страшные дни навеки останутся Великим Очищением, но ни в одной летописи не расскажут, как всё на самом деле было грязно. Улюлюкающие солдаты, преследующие женщин в цветных юбках; пламя, сжирающее всё на своём пути; кресты, похожие на раскинувших тонкие руки скелетов на фоне тёмного неба.       Очако спасается, волей небес — и, сама о том не подозревая, становится последней ведьмой своего поколения. Колдовской силы у неё, четырнадцатилетней, босоногой — чуть, но её хватает для того, чтобы сбежать и затеряться в ближайшем портовом городе. Он совсем не похож на родные леса: и она там — чужая. Сроднившаяся с проточной водой, мхом на черепице покатых крыш, с летучими мышами и бродячими собаками, но так и не ставшая своей среди людей. Может, всему виной крутой ведьминский нрав — а может, червлёное серебро крестов и деревянные молитвенники, без которых ни один горожанин ни за что не покинет дом. Урараке пятнадцать, когда она становится служанкой в доме купца. Шестнадцать, когда он выгоняет её с проклятиями, обнаружив, что за девочкой, толкаясь и клокоча, следуют вороны, лягушки селятся в её башмаках, а тень появляется и исчезает, когда вздумается. Семнадцать, когда порт становится ей тесен, и Очако сбегает в столицу, расплатившись с паромщиком вместо золота куском угля — ведьме деньги ни к чему. Восемнадцать, когда голод и розыскные плакаты на стенах гильдий приводят её в монастырь вдали от города. Девятнадцать, когда Урарака встречает её.

***

      У нового кардинала инквизиции — Химико Тоги — золотые глаза уличной кошки, с узким зрачком и солнечной короной вокруг — но, кажется, это замечает только Очако. Настоятельницы складывают сухие ладони в молитвенном жесте и перебирают потрёпанные чётки, а прихожане стыдливо отворачивают лица — в маленьком городке, подобно этому, у людей слишком много секретов, которые принято скрывать от служителей закона. Кардинал только посмеивается — Урарака начинает подозревать, что ей просто нравится пугать людей. Однажды Очако позволяет себе неосторожно поделиться этой мыслью с кем-то из храмовников — а на следующий день Тога выходит из тени коридора ровно за секунду до того, как Урарака собирается зажечь свечу на стене мановением руки. Искра скользит по вмиг ослабевшим пальцам, словно закатный луч, оставляя за собой широкий мазок ожога, но Очако не издаёт ни писка.       — Ваше Высокопреосвященство, — приветствует она Химико, тоном слишком спокойным для человека, едва не лишившегося сейчас жизни. Тога улыбается и склоняет голову набок, позволяя золотой чёлке упасть на лицо.       — О, ты можешь обращаться ко мне по имени, Очако. Мы ведь в доме Божьем, здесь нет титулов, — мурлычет кардинал. — Всё-таки, все мы братья и сёстры.       Она ни единым жестом не даёт понять, что увидела то, чего не следовало — но Урарака всё равно мысленно готовит план побега. На рассвете её уже не должно быть в монастыре, если она не хочет окончить свои дни на костре. Явно не подозревая о бушующих у неё внутри чувствах, Химико легкомысленно замечает:       — Уже так поздно. Не стоит бродить по коридорам в кромешной темноте после заката, — она подхватывает Урараку под локоть, игнорируя чужую дрожь. Там, где они соприкасаются, кожа горит даже несмотря на несколько слоёв одежды. Очако скользит стеклянным взглядом по руке кардинала: бледная кожа кажется такой хрупкой на фоне тяжёлых бордово-алых официальных одежд. Урарака знает: эта хрупкая ладонь вершит судьбы людей. Каждый раз, когда Тога сжимает в пальцах перо, где-то распахиваются двери тюрьмы, чтобы впустить в камеру человека, которому уже не выйти из неё живым. Но об этом так сложно думать, когда Тога так близко… Очако прикрывает глаза и давит внутри судорожный вздох.              — Я знаю эти залы, как свои пять пальцев, — смиренно отвечает она. — Ночью здесь не встретишь никого страшнее серых крыс. Тога улыбается ещё шире. Краем сознания Урарака с удивлением отмечает, какие острые у неё клыки. Однажды, ещё в родной деревне, Очако удалось приручить тонкой нитью заклятья рысь — у неё были такие же белые и острые зубы. Большая дикая кошка, она оглушительно мурчала и спала у девочки в ногах: пока в один прекрасный день не убежала наконец в лес, утащив с собой ягнёнка, и изодрав в клочья половину отцовской псарни.       — Неужели? Разве ты не знаешь о ведьмах, которыми пугает всех матушка-настоятельница? — интересуется Химико. Она всё-таки заметила. А может, знала всё с самого начала, а потому и сторожила Урараку в темноте. У Очако всё леденеет внутри: сердце бьётся о рёбра так часто, что, кажется, будто этот стук заглушает перезвон колоколов главного Собора. Тога прищуривается и ведёт носом, словно чуя её страх — а может, Урараке лишь мерещится. Рысь, за шею волочащая в лес ягнёнка, не выходит у неё из головы. Тога продолжает, сладко и певуче, ни на миг не ослабляя хватку железных пальцев на локте Урараки. — Наверное, ты скажешь: это так глупо, бояться ведьм, мы же в церкви! Но знаешь, Очако, это очень похоже на детскую игру в прятки. Спрячешь на самом видном месте — и никто-никто никогда не найдёт! Она издаёт короткий, упоительно весёлый смешок: стены проглатывают его, не выплёвывая даже эхо. Звук заставляет Очако вздрогнуть, и колдовское оцепенение перестаёт её душить. Она отшатывается от Химико, дико распахнув глаза, с побелевшим лицом и губами, сжатыми в тонкую линию. Марево заклятий соблазнительно подкрадывается всё ближе, умоляя дать силам выход — но Урарака медлит. Тога с её мягкими золотыми волосами и весёлым взглядом, даже несмотря на угрозы, нравится ей живой намного больше, чем мёртвой. Мысленно Очако с тоской записывает этот грех к остальной части длинного списка преступлений против морали и нравственности. Интересно, в конце-концов гореть ли ей за колдовство или любовь? — Оставим это, Кардинал, — хмурится Урарака, сжимая дрожащие руки в кулаки. — Я дам вам выбор. Что вы предпочтёте: никогда больше не увидеть меня? Или солнечного света? Очако отчаянно храбрится, и даже для неё самой угрозы кажутся жалкими и неубедительными. Она может только воздавать всем лесным богам молитвы о том, чтобы Тога этого не заметила. Чтобы между славой за поимку ведьмы и собственной жизнью Химико выбрала второе. О том, что Урарака никогда ещё никому не вредила — и вряд ли бы смогла, даже перед лицом костра, когда фантомные языки пламени уже лижут её щёки — ей знать необязательно. К сожалению Очако, кардинал и не думает бояться или отступать — напротив, жёлтые глаза вспыхивают радостным блеском, а счастливый оскал едва не рвёт кончики губ. Отстранённо Урарака думает, что никогда не видела улыбки прекраснее. В лунном свете, пробивающемся через витражное церковное окошко, она похожа на духа. Сходство лишь усиливается, когда она мягко, чтобы не вспугнуть Очако, приближается к ней — и вместо того, чтобы вонзить в грудь кинжал или крест, покачивающийся на поясе, осторожно берёт её ладонь в свои. Как заворожённая, Урарака наблюдает за тем, как Тога целует тыльную сторону её ладони, прямо в алый росчерк ожога от свечи. Внутри словно лопается струна напряжения, и Очако оседает на стену, растерянная, испуганная и смущённая. Часть её мечется в ужасе, а другая робко мечтает о другом поцелуе. Может быть, теперь кардинал коснётся её губ?       Но Тога отступает во тьму, из которой появилась.       — Подумай о прятках, Очако, — улыбается она, и в этой улыбке — обещания и надежды переплетаются воедино. — Я буду ждать твой ответ.       Только сейчас Урарака замечает, что ожога на её ладони как ни бывало — а в коридоре горят ровным колдовским светом свечи, которых она не зажигала. Это открытие она лелеет внутри всю ночь, пока лихорадочно собирает походные вещи и выбирает свои лучшие платья. Когда с рассветом, за несколько минут до того, как навсегда покинуть монастырь, она узнаёт от обезумевших от ужаса храмовниц, что настоящего кардинала уже как несколько месяцев нет в живых, то не удивляется. Всё-таки, прятки — игра непростая.