Гематология

      На тридцатый день путешествия Посейдон отвечает на её молитвы — и шторм разносит корабль захватчиков в щепки. Тюки с золотом и шелками, жалкая попытка жителей её родины откупиться от налётчиков, идут ко дну — если легенды правдивы, то скоро во дворце морского бога будет богатый пир. Волны бьются о нос корабля, словно дикие звери, и гиппокампы, в пенистых завитках гривы, яростно раздувая лошадиные ноздри, утаскивают людей одного за другим в пучину. Капитан безуспешно пытается выровнять корабль, но тот встаёт на дыбы и трещит, сжатый в кулаке стихии. Урарака вместе с остальными рабынями остаётся у грузовых трюмов, прикованная к решётке цепями — она узнаёт о пробоине одной из первых. Солёная вода, тёмная, словно кровь, плещется у её талии, и Очако хрипло шепчет в её разверзнутую пасть молитвы и просьбы — не о спасении (она никогда не была наивной), но о том, чтобы у мрачной реки Стикс Харон смиловался и согласился перевезти её на ту сторону без оплаты. Её могилой станет морское дно, а монетой послужат утопленные сокровища греков — неужели этого недостаточно для того, чтобы после смерти обрести покой?       Когда вода уже обнимает горло, решётка с хрустом ломается, а корабль сминается пополам с оглушительным треском. Только чудом Урараке удаётся покинуть трюм до того, как его погребает под собой волна. Обрывок цепи путается в ногах, грудь горит от удушья, а перед глазами — лишь чернота, но, когда Очако кажется, что нереиды тянут её за ноги вниз, ей удаётся поднять голову над поверхностью воды и судорожно сделать вдох. Воздух тяжёлый и влажный, словно одеяло, выстиранное в солёной морской воде — а вокруг кромешная темнота, вспышки молний расплываются по морю бликами, едва освещая изуродованные ужасом лица людей. Панические крики обрываются ещё до того, как ветер успевает их подхватить, деревянные щепки и прочий мусор кружат в чудовищном водовороте, словно сама Харибда поднялась со дна, и если Очако думала, что самый страшный день в её жизни — тот, когда чужеземцы сровняли с землёй родную деревню, то она ошибалась. От врага можно убежать, от стрелы можно увернуться — но шторму плевать, насколько ты удачлив, силён или смел. Природа возьмёт своё, и от судьбы не убежишь. Но люди всё равно пытаются, и Урарака ничем не лучше остальных — она срывает ногти, цепляясь за скользкую поверхность деревянной перекладины, и гребёт до тех пор, пока больше не может дышать.       Перед тем, как уронить отяжелевшую голову на грудь, Урарака вглядывается в чернильно-синюю мглу впереди — и ей кажется, что она видит на горизонте остров. Должно быть, это проделки богов разума, и если так, то Очако им благодарна — она не чувствует в себе достаточно смелости, чтобы встретиться со смертью лицом к лицу в трезвом уме и светлой памяти. Может быть, Гипнос сжалится над ней, и в подземное царство Урарака сойдёт безумной. Эта мысль приносит слабое утешение, глаза Очако закрываются, и убаюканная грозой, она крепче сжимает одеревеневшие пальцы. Ей снится дом.       …когда ты думаешь, что больше никогда не откроешь глаза, любое пробуждение кажется приятным. Даже если первый порыв Урараки после возвращения в мир живых — перевернуться на бок и, закашлявшись, опустошить желудок прямо на песок и камни. После этого у неё едва хватает сил на то, чтобы отодвинуться и свернуться калачиком на земле, судорожно хватая ртом свежий тёплый воздух. Очако чувствует себя собакой, сброшенной в реку с камнем, привязанным к шее — на груди до сих пор болтается обрывок цепи, лохмотья платья облепляют тело второй кожей, волосы падают на лицо спутанными нестриженными колтунами. Несколько минут — а может, часов, она слишком потеряна во времени, чтобы сказать точно — Урарака собирается с силами. Несколько раз она засыпает и просыпается вновь: усталость не даёт ей подняться, а боль и солнце, раскрашивающее кожу в ожогово-алый, не дают потерять сознание надолго. Когда Очако наконец удаётся встать и на слабых ногах подобраться к кромке моря, колесница Гелиоса встаёт на дыбы прямо у неё над головой — а значит, с кораблекрушения прошло уже несколько часов. Она жива.       Нет. Она свободна.       Нельзя радоваться чужой смерти, но Урарака скользит неверящим взглядом по обломкам корабля, щепкам и обрывкам парусины, прибитым к берегу — и смеётся от счастья. Ей хочется хохотать, танцевать и петь, разжигать жертвенные костры всем богам, глядящим на неё с небес. Ублюдки, ограбившие её дом, убившие её родных, пленившие сотню девушек — мертвы, а она здесь, стоит и смотрит на море, как каждый день до этого. Очако выжимает волосы и грубо расчёсывает их пальцами, умывается, морщась, когда солёная влага струится по царапинам и синякам — и ни на секунду не прекращает думать о том, куда её забросило волей судьбы. Остров кажется пустынным и заброшенным, и везде, куда достаёт взгляд Очако — лишь одинокие деревца, вода и лимонно-жёлтый песчаный след, постепенно обрастающий травой и переходящий в кромку лесных зарослей. Вдалеке виднеются рыжие спины скал, освещённые солнцем: Урарака невольно вспоминает ужасные истории о циклопах, обитающих там, куда не ступала нога человека, о чудовищах, диких племенах и гигантских змеях… но потом её взгляд цепляется за обрывок цепи, жгутом свернувшийся на песке, и она понимает, что знает в лицо самых страшных монстров. Не ей, пережившей гнев и похоть смертных мужчин, бояться мифических созданий. Очако закапывает цепь в песок и медленно бредёт в лес.       Заросли расступаются перед ней, словно зачарованные. Оливковые ветви глянцево блестят, жёлтый пух кипариса переплетается с высокой травой, под босыми ногами хрустит желудёвая скорлупа. И цветы, цветы повсюду — сначала Урарака наслаждается их мягким ароматом и красотой (после двух недель в трюме, воняющем затхлой сыростью, где из живописных видов лишь узоры плесени на низком потолке, остров кажется ей раем), но потом тревога скручивается в низу живота. Цветы растут даже в тени: красные головки мака, полевого цветка, выглядывают из пещер и тёмных болотистых «окошек», роскошные гиацинты рассыпаны в песке, словно на дорогой клумбе, а когда она оборачивается, то понимает, что там, где её ступни касались земли, распускаются странные алые цветы на тонких ножках. Их бутоны похожи на паучьи брюшки с раскинутыми в стороны лапками, и холодные мурашки бегут у Очако по затылку. До сих пор ничто не пыталось ей навредить, но Урарака понимает — она во владениях кого-то достаточно могущественного, чтобы превратить весь остров в собственный цветущий сад. Ей оставалось лишь надеяться, что хозяин или хозяйка не против незваных гостей. Урарака выдыхает и идёт дальше — а что ей остаётся? Когда солнце проходит половину своего пути по небосклону, деревья вокруг расступаются, и Очако, с округлившимися от изумления глазами, оказывается перед величественным дворцом. На родине ей часто приходилось приезжать в город, чтобы торговать на рынке вместе с отцом, и Урарака видела богатые дома старейшин, замки, которые выстраивали на площадях знатные вельможи и герои войны — но все они меркнут перед тем, что она видит сейчас.       Белоснежные стены, увитые плющом и виноградной лозой, сверкают в полуденных лучах, словно драгоценные камни. Высокие колонны увенчаны каменными цветами, полукруги арок под самым потолком разукрашены фресками — Урарака успевает разглядеть жуткие каменные морды лесных зверей, прежде чем её внимание привлекает движение. В окнах мелькают чьи-то силуэты, и, пока Очако нервно размышляет, не стоит ли ей броситься обратно в лес, на террасу перед дворцом высыпает толпа хихикающих и переговаривающихся девушек. Они прекрасны, как звёзды — волосы собраны в сложные причёски, с точёных плеч спадают шёлковые одежды… Урарака никогда не видела таких красивых девушек: на мгновение ей становится стыдно за собственный внешний вид, за спутанные волосы, синяки и кровоподтёки, за разодранное платье. Но та её сторона, которая всегда была готова броситься в бой и работать наравне с мужчинами, упрямо поднимает голову где-то внутри — никто из этих красавиц не плыл тридцать дней на корабле чужеземцев, не сражался с ужасным штормом, и не выживал. Очако не склоняет голову и не отводит взгляд, пока идёт в сторону дворца. Разговоры и шепотки мигом стихают. Урарака ожидает, что её прогонят, прежде чем она успеет взмолиться о ночлеге или ужине, но реальность её удивляет.       — Добро пожаловать на остров, — одна из девушек, с глазами, мерцающими, как тлеющие угли, спускается по ступеням вниз и берёт ладони Очако в свои. Урарака вздрагивает и машинально отдёргивает руки — но незнакомка позволяет этой грубости утечь сквозь пальцы, словно воде — её дружелюбная улыбка не гаснет. — Меня зовут Яойорозу. Ты ведь с того затонувшего корабля? Нам ужасно жаль.       Эта фраза вызывает новую волну приглушённого смеха, но Очако не успевает об этом задуматься — внезапно девушки, словно только того и ждали, обступают её со всех сторон. Кто-то накидывает ей на плечи лёгкий платок, ласковые руки вытряхивают из волос ветки и листву, и вскоре Урарака понимает, что толпа уносит её во дворец. Девушки не замолкают ни на секунду, и их голоса сливаются в один гармоничный шум — сначала Очако честно пытается запомнить каждую по именам, но вскоре убеждается, что это бесполезно.       — Давай сначала накормим тебя! Мы уже всё подготовили, — щебечет одна из них, кажется, Мина, пока они ведут не сопротивляющуюся Урараку вдоль богато украшенных коридоров. Здесь тоже повсюду зелень и цветы: от их запаха становится тяжело дышать. А может быть, всему виной аромат духов, облаком укутывающий её спутниц… Очако изо всех сил пытается не потерять сознание от усталости, и пропускает момент, когда они оказываются в огромном обеденном зале. Дубовые столы ломятся от всевозможных блюд, и впервые за несколько дней Урарака позволяет себе вспомнить о рези в пустом желудке: к счастью, они плыли не так долго, чтобы дёсна начали кровоточить от цинги, а мускулы превратились в труху, но достаточно, чтобы когда-то круглые щёки запали, а боль в животе стала её постоянной спутницей. Очако уже забыла, когда в последний раз ела досыта, и её первый порыв при виде фруктов и хлеба — спрятать как можно больше в складки одежды. Только мысль о жалостливых, презрительных взглядах отвращает её от воровства.       — Ешь осторожно, — советует ещё одна из пирующих девушек. Она провожает странным взглядом кусочек свинины, который Урарака подносит ко рту — её глаза полны странного, пугающего веселья. Очако моргает: и наваждение проходит. — После голодания нельзя сразу набрасываться на еду.       Урарака не спрашивает, откуда они знают про её заключение, как не спрашивала о том, почему никто не вышел к берегу встретить выживших в кораблекрушении, если обитатели дворца о нём прекрасно знали. Интуиция подсказывает, что ответы ей не понравятся, и Очако проглатывает любопытство вместе с овощами и мясом. Ей едва удаётся проглотить пару кусочков, как внутренности скручивает узлом, и становится тяжёло дышать — даже этой малости после месяца на воде и сухарях достаточно, чтобы желудок заныл. Она вежливо благодарит за еду — и только сейчас замечает, что за ней пристально наблюдают из темноты. Там, где обеденная комната плавно перетекает в террасу, в полумраке витой арки, прислонившись к холодному мрамору, застыла чья-то тень. Урарака мечется растерянным взглядом от её одежд к лицу, скрытому зелёной тенью листвы — девушки вокруг замечают это и тоже поворачиваются. Очако кажется, что молчаливое присутствие незнакомца должно омрачить пир, но её ожидания вновь не оправдываются.       — Госпожа! — с явным обожанием в голосе восклицает Мина, прикладывая руки к груди и склоняя голову. Урарака поспешно следует её примеру, внутренне холодея, как лёд — это и есть загадочная хозяйка острова, верно?       Её шаги звучат слишком отчётливо для многолюдной просторной комнаты — несмотря на девичий гомон, шорох стелющихся по земле платьев и шум отодвигаемых стульев, Очако отчётливо слышит приближение владелицы дворца. Раз-два-три. Голоса замолкают, шаги останавливаются совсем рядом, над ухом раздаётся смешок, и наконец подбородка Урараки касаются прохладные тонкие пальцы. Она поднимает голову. Глаза хозяйки острова — золотые, с узким, как лезвие бритвы, зрачком — прищурены в удовольствии, которое Урарака не берётся расшифровать. Они светятся, словно кошачьи, и Очако чувствует себя мышью, загнанной в ловушку. Это не похоже на страх, каждый день преследовавший её на корабле, или на ужас перед волной, поджигающий её кровь и заставляющий грести быстрее — это просто… по-другому. Девушка перед ней красива, как луна, но в точёных чертах её лица и волосах, спадающих на лоб светлой волной, есть что-то, молящее поскорее отвести взгляд. Урарака сглатывает кислый привкус во рту и упрямо сжимает губы. Она слишком устала от постоянного страха, и не будет заискивающе глядеть в пол. Химико хмыкает — там, где её пальцы касаются подбородка, кожа горит, как от укуса крапивы. Очако неожиданно вспоминает о цветах, преследующих её всю дорогу до дворца — красные, как кровь, они вплетены в сложную причёску госпожи.       — Здравствуй, — мурлычет она, слегка склоняя голову. Лепестки медленно падают на пол, и краем глаза Урарака видит, как они пускают несуществующие корни прямо в мраморный пол и становятся ростками будущих цветов. То, как крохотный побег дробит камень, завораживает. — Добро пожаловать. Меня зовут Тога Химико, это мой дворец и остров. Нимфы, с которыми вы так чудесно провели время, находятся под моей опекой, — Тога хихикает и снисходительно кивает в сторону пиршественного стола. Девушки вновь заливаются смехом и согласными заверениями. Кажется, никто из них не боится перебивать госпожу — они не её слуги, понимает Урарака. Но кто — подруги? Почему тогда Очако так тяжёло поверить в её доброту? Она впервые за месяц оказалась среди друзей, так почему её сердце так стучит? Кажется, Тога улавливает её недоверие, потому что осторожно притягивает к себе, не обращая внимания на грязь, пот и кровь. Урарака прислоняется мокрым лбом к её груди и чувствует, как повелительница острова улыбается ей в волосы.       — Здесь ты в безопасности.       Очако бормочет в ответ что-то, напоминающее благодарность. Руки у неё дрожат.

***

      Жизнь во дворце Химико напоминает сладкий сон. Всё, о чём Очако мечтала на корабле, всё, чего была лишена — перед ней, как по волшебству появляются самые изысканные блюда, расстилаются дорогие ковры, открываются двери и распускаются цветы. Хотя, почему как — это и есть волшебство. То, чему Урарака боялась верить, когда босая брела по лесу в самый первый день, становится частью её повседневной жизни. Тога действительно колдунья, и не та, что гадает на сухих птичьих костях и дурит сельчанам голову мрачными предсказаниями о пропавших с пастбища коровах, а настоящая. За неделю жизни под её крышей Очако никогда не видела, чтобы кто-то из нимф занимался полем или хозяйством — и всё-таки, у них всегда есть свежая пшеница и овощи, рыба из ручьёв сама прыгает в корзины, а разведением скота они, кажется, занимаются лишь забавы ради. Урарака лишь недоумённо хмурится, наблюдая за тем, как девушки смеются и стегают свиней и быков хворостиной просто так. Но в остальном они, её новые соседки, милы и учтивы — никто не повышает на неё голос, не смеётся над ней и не задаёт вопросов. Почему Очако не ходит вместе со всеми в купальни? Почему не позволяет заплетать себя, хотя с удовольствием расчёсывает густые волосы нимф костяными гребнями? Почему всегда бродит одна? Когда это прекратится?       Урарака не уверена, хочет ли она знать ответ. Синяки на бёдрах и талии исчезают, полоса на шее, натёртая цепью, бледнеет — но ночами она всё равно вскакивает с криками, путаясь в шёлковых простынях. Ей уступили комнату на верхних этажах, отгороженную от прочих многочисленными залами и покоями самой Тоги — сначала Очако было неловко (она никогда не сможет расплатиться с госпожой за её доброту), но теперь она подозревает, что Химико просто нравится держать её рядом. Это эгоистичная мысль, но иначе зачем Тога замирает у её двери бродячей кошкой в темноте, в те полночные часы, когда весь дворец спит? Наверное, она думает, будто Урарака спит — но за время плена она отлично научилась различать, когда на неё смотрят. А Тога смотрит. Она бесшумно отодвигает полог и пронзает затылок Очако взглядом, который вернее всего назвать… голодным. Может быть, Урарака сходит с ума от летней жары и аромата цветов вокруг, а может, это правда так — но она точно знает, что тень, дрожащая на стене у окна, реальна.       Она боится заговорить об этом, но однажды Тога сама начинает разговор. Она находит Очако на балконе, в плетёном кресле, в окружении роз и бегоний — они так плотно обвивают перила, что кажется, будто кто-то заплёл цветы в тугую косу. Бутоны закрыты — остров погружён во мрак, и на востоке только-только занимаются первые солнечные лучи. В их бледном свете Химико, как всегда бесшумно появившаяся за спиной, кажется призраком.       — Госпожа, — бормочет Урарака, усилием воли подавив дрожь. Она не боится. Нет, ей незачем бояться — если бы колдунья собиралась её убить, сделала бы это раньше. Просто так странно стоять рядом с ней: Очако думает о том, что они впервые, не считая ночных «встреч» в её комнате, оказываются наедине. О чём думает Тога, она не знает. Колдунья — одна сплошная загадка. Она мила со всеми нимфами в своём дворце, и те преданно обожают её в ответ — но когда Урарака пытается узнать у них что-нибудь о Тоге, получить хоть какую-то подсказку, все, как одна, замолкают и лишь хихикают в сторону.       — Ты можешь звать меня по имени, Очако-чан, — улыбается Химико. Видя, как Урарака собирается возразить, она поспешно качает головой и умоляюще складывает их на груди — чересчур детский жест для кого-то, обладающего подобной силой. — Правда, мне бы этого хотелось! Очень хотелось бы. А тебе? — она придвигается ближе, не прекращая улыбаться. Между ними едва ли расстояние в локоть — так особенно заметно, какие острые у неё клыки, и какие жёлтые глаза. Даже в тусклом предутреннем свете они светятся, как солнце, на которое набросили одеяло. — Чего бы тебе хотелось? — она задаёт вопросы быстрее, чем Очако успевает подумать над ответом. — Я делаю всё, чтобы ты была счастлива, и всё-таки… ты до сих пор кричишь по ночам, Очако-чан.       Урарака замирает. Тоге нужно, чтобы она была счастлива? Но зачем ей это? Вот почему она каждую ночь появляется на пороге её комнаты? Кажется, потерянность Очако можно ощутить в воздухе, потому что Химико улыбается шире, устраивается на периле кресла и неожиданно кладёт голову ей на плечо. Светлые волосы лезут Очако в лицо и щекочут подбородок, и она застывает от прикосновения, чувствуя себя глупцом, заглянувшим в глаза горгоне. Тога не обращает на это внимания и нежно приобнимает её. Это больше физического контакта, чем за всё время жизни Урараки на острове, и точно больше, чем она сейчас может выдержать. Где-то в задней части мозга настойчиво крутятся картинки того, как её тошнит колдунье на ноги, и та в наказание превращает её в какой-нибудь неприметный цветок в саду.       — Мне… мне очень жаль, — выдавливает Очако, смотря куда угодно, только не на трогательно-светлую макушку перед глазами. Ветер ерошит Тоге волосы, от них пахнет травами и почему-то железом. — Я могу спать с девочками, если мои крики мешают, или-и я могу уйти, — неуклюже добавляет она. Никто ни разу не попрекал Урараку тем, что она живёт здесь задаром, даже не упоминали об этом, словно так и должно быть, но ей всё равно неуютно. Ничего не бывает просто так — и чем дольше она пользуется местным гостеприимством, тем тяжелее потом будет расплата. Очако была старшей дочерью в семье бедного ремесленника — она прекрасно знала, что за всё в этой жизни нужно платить. Вопрос лишь в том, что потребует Тога, когда её терпение иссякнет.              — Нет, — жёстко возражает она. Урарака вздрагивает, и Тога мгновенно смягчается. — Ты мне не мешаешь, Очако-чан. Не нужно уходить. На самом деле, всё наоборот, — она внезапно смущается, прячет лицо у Очако в ямке между ключиц, и приглушённым голосом сладко признаётся. — Если бы я могла, я бы всегда держала тебя рядом. Я бы превратила тебя в бабочку и посадила бы в стекло, чтобы ты никогда не улетела, — Химико не обращает внимания на то, как Урарака дрожит от её слов — от отвращения? от неприятия? — и продолжает уже грустнее. — Но бабочки живут всего несколько дней. А я хочу, чтобы ты жила как можно дольше.       Некоторое время на балконе царит тишина. Очако следит за тем, как розовая полоска утреннего света ползёт по скалам, освещая отары диких коз вдалеке и поджигая листву. В голове у неё пусто, ни единой мысли: тревога щекоткой пробегается по внутренней стороне черепа, словно насекомое на тонких лапках, словно хищная бабочка. Тога тоже молчит, комфортно устроившись у неё на плече, перебирая пальцами платье, складками собравшееся на поясе.       — Ты меня боишься? — расстроенно спрашивает она, когда солнце уже поднимается к их коленям. — Я тебе не наврежу.       — Я никого не боюсь, — хрипло отвечает Урарака. Сейчас ей кажется, что это правда. — Боги позволили войне уничтожить наши острова. Я была там, и я выжила, и больше мне некого бояться.       Тога заинтересованно поднимает голову — её кошачьи глаза сужаются от удовольствия.       — Война, — повторяет она. Когда Урарака произносит это слово, оно звучит, как «смерть», но на губах Химико превращается в мёд, и сахар, и мягкость вин, лучших в Греции. — Ты знаешь, как она началась, Очако-чан? — Тога дожидается, пока она покачает головой, и крепче обнимает Урараку, словно ожидая, что та в любой момент убежит. — Из-за золотого яблока. Оно было предназначено «прекраснейшей». Три богини поспорили, кто должен обладать яблоком — и выбрали судьёй троянского принца, переодетого пастухом, — Химико шепчет историю прямо Очако в ухо, пальцами нежно заправляя за него выбившиеся из чёлки волосы. Против воли Урарака расслабляется — прикосновения, сначала посылавшие по коже электрические искры и заставлявшие раз за разом переживать ужасные часы в трюме корабля, становятся успокаивающими и мягкими. Она сонно размышляет о том, не могла ли Тога наложить на неё какое-нибудь заклятие. — Тот отдал яблоко Афродите, и в награду та помогла ему украсть жену спартанского царя. Они привезли её под покровом ночи: но вместе с красавицей в город пришла война. Представляешь? Весь мир в огне из-за одной несчастной любви.       Химико хихикает, словно это действительно очень весело. Может быть, для неё всё так и есть. Урарака замечает:       — Это несправедливо… люди не должны так умирать.       — Ты такая добрая, Очако-чан, — насмешливо замечает Тога, целуя её в висок. Мановением руки она заставляет цветы стеной оплести балкон, не позволяя солнцу коснуться их, свернувшихся в кресле. Где-то начинается жизнь, кто-то поёт и шумит на нижнем этаже, но Химико не шевелится, щедро даря им ещё несколько часов отдыха. — Но я слышала, как ты смеялась на берегу, зная, что вся команда того корабля покоится на морском дне. Всё ещё считаешь, что люди не заслуживают смерти?              Урарака молчит, притворяясь, что спит. Тога позволяет ей это.

      ***

      Если кто-то и замечает, что Очако и Химико сближаются, то ничего не говорит. Чем дольше Урарака живёт во дворце, тем отчётливее понимает — нимфы вообще редко говорят в присутствии Тоги. Да, они смеются, и улыбаются, и прихорашиваются перед ней, но никогда эта слепая привязанность не кажется чем-то… личным. Они любят её, как жители деревни любят дождь, спасающий посевы от засухи; как гладиаторы любят одобрительный шум толпы, означающий, что сегодня их оставят в живых; как последователи любят своих богов — беззаветно, безлично, бессмысленно. Урарака сомневается, что они знают о своей госпоже хоть что-то.       — Зачем они тебе? — спрашивает Очако как-то, прогуливаясь вдоль реки. Этот берег, затерянный в тенистой части леса — самая удалённая от дворца точка. Здесь, среди апельсиновых деревьев и кипарисов, она проводит несколько дней, засыпая прямо на траве, под звёздами: всё равно никто на острове, четвероногий или крылатый, не тронет её, пока Тога этого не захочет. Единственный зверь, клыков которого Очако стоит бояться, кокетливо смеётся, заходя по колено в воду и наслаждаясь тем, как подол платья облепляет худые ноги:       — А что? Ты ревнуешь, Очако-чан? — улыбается Химико. Она даже не уточняет, о ком идёт речь, словно всё и так понятно.       — Я просто не понимаю, — честно признаётся Урарака, не отводя глаз от бледных бёдер, мелькающих, когда Тога поднимает намокшую ткань. Удивительно, как Химико остаётся такой белоснежной даже под палящим солнцем.       — Я всегда хотела, чтобы у меня было много подружек, — доверительно сообщает Тога. — Они очень миленькие. Они меня любят.       — Они тебя не знают.       — А ты?       Урарака замирает. Амаранты и хризантемы стелятся у её ног ковром: роскошь, недоступная царям и правителям. Дочь рыбака вертит стебли в пальцах и лениво вплетает в венок. Она понимает, что в этом вопросе таится нечто большее — и не знает, как правильно ответить. Слова кажутся чересчур тяжёлыми и горячими на корне языка, цитрусово горчат: «я знаю тебя» кажется слишком честным, «и меня это не пугает» ощущается неправильным. Тога выжидающе смотрит на неё, терпеливо ждёт, и у Очако голова кружится от власти, которую ей предлагают — у колдуньи целый дворец нимф, с обожанием ловящих каждое её слово, и всё же ей нужно знать, что думает Урарака. Потому что они обе знают, что слова девушек всего лишь пустышки, обточенная морской водой галька, которую волны выносят на берег каждый день во время прилива. Они могут сколько угодно рассыпаться в комплиментах среди роскошно убранных палат, но только Очако засыпает у Химико на руках, и слушает её кровавые истории, пока над островом всходит и вновь закатывается за горизонт луна. Только она видит этот металлический блеск в глазах, ловит влажный шёпот, размазанный о кожу — обещания поглотить, и расцарапать, и убить — и всё равно остаётся рядом. И всё-таки… слова, которые Тога так хочет услышать, застревают в горле, рассыпчатые, как песок или соль.       — Может быть, когда ты расскажешь мне всё, — вместо ответа произносит она. — Мы вернёмся к этому разговору.       Химико хмурится, скидывает незаконченный венок с её колен и устраивается на них, не обращая внимания на мокрое платье. Холод кусает Урараку за бёдра, и она закатывает глаза: когда Тога хочет, она может быть ужасно мелочной. Возможно, если бы это было её худшим секретом, то Очако не пришлось бы придумывать отговорки.

***

      Проходит ещё месяц, прежде чем неизвестный корабль пришвартовывается за несколько миль от их острова. Урарака наблюдает за тем, как десяток лодок, с такого расстояния кажущихся крошечными, качается на волнах — и в желудке у неё поселяется тоскливое холодное чувство. Не нужно быть провидицей, чтобы понимать — корабль военный, и люди, правящие им, отнюдь не мирные торговцы. Она прижимается лбом к холодному камню, пытаясь выкинуть из головы отвратительные образы: блеск начищенных доспехов, грубые мозолистые руки, запах дыма и мужского пота, крики. Паника сжимает горло, удушье тяжёлой мясистой змеёй скользит по трахее: слишком мало воздуха, слишком много мыслей. Они пришли воевать. Они пришли грабить. Это то, что делают люди — они убивают, и насилуют, и приковывают девушек, оставшихся без защиты отцов, к решётке глубоко в трюме, где спёртый воздух, воняющий рыбой, и ожоги от верёвок на руках. Ей будет больно. Ей будет… Прохладные руки осторожно касаются её ладоней, и Урарака резко вскидывает голову. В зеркалах, развешанных в спальне, видно её измученное лицо — сухие губы, сжатые в тонкую полоску, воспалённые глаза, пятна румянца выцвели до зелёноватой бледности.       Тога — а это, конечно, она — выглядит слишком довольной для того, кто только что нашёл свою… для того, кто нашёл человека, близкого к истерике, на полу собственной спальни. Она не пытается притянуть её в объятия, просто жадно вглядывается в искажённое болью лицо, и проводит большими пальцами круги по запястьям. Как ни странно, это успокаивает.       — О, не плачь, Очако-чан, — воркует Химико. — Ты переживаешь из-за наших дорогих гостей? Не стоит. Поднимайся, нам нужно быть готовыми к встрече. Подберём для тебя что-нибудь миленькое, ты согласна?       …во дворце царит оживление. Девушки суетятся, наряжаясь, обвешиваясь украшениями и расчёсывая волосы, словно готовятся не к встрече с толпой обозлённых долгим плаванием мужчин, а к восхождению на Олимп, не меньше. В честь незнакомцев, уже прочёсывающих лес, закалывают несколько свиней — в последний раз такого пиршества удостоилась сама Очако, когда впервые оказалась на острове — и разливают по кубкам лучшее вино. Химико сама колдует над кувшинами, мурлыча под нос какую-то незатейливую мелодию. Она выглядит восхитительно — белый шёлк струится по плечам, в волосах розовеют соцветия львиного зева. Урарака ловит один лепесток и рассеянно сжимает в ладони, превращая в мокрое пятно. Она помнит истории Тоги: львиный зев сотворил Аполлон, пытаясь обмануть собственную сестру, богиню охоты. Кого и как собирается обманывать Химико? Очако не успевает задать этот вопрос — пришельцы уже на пороге, и все обитательницы дворца встречают их улыбками и разговорами, окружая растерянных, не верящих в собственное счастье мужчин, словно рой мотыльков.       Или ос, думает Урарака, скрываясь в тени арки, испытывая странное чувство дежавю. Она не появляется на ужине, предпочитая наблюдать издалека — от её внимательного взгляда не укрываются похотливые улыбки, которыми обмениваются захмелевшие от вина странники, и оружие на их поясах, и шрамы, покрывающие смуглые, бронзовые от морского загара лица. Несмотря на неприязнь, Очако жадно слушает истории путешественников — оказывается, война и не близится к завершению, Трою осадили и собираются жечь, а полисы рвут то, что осталось от её былого величия, на мелкие кусочки. Корабли, нагруженные богатой добычей, направляются в Рим и Спарту: Урарака лишь презрительно поджимает губы, когда разгорячённые алкоголем завоеватели обещают нимфам, радушно принявшим их во дворце, горы золота и серебра в ответ на гостеприимство. Во дворец пришла лишь часть команды: остальной экипаж остался на берегу и ждёт своих разведчиков. Хвалы Зевсу и Посейдону сменяются похабными песнями, а те — танцами, когда вдруг счастливые возгласы превращаются в панические крики. Очако округляет глаза и машинально делает шаг вперёд, из тени, но её останавливает ладонь на плече.       — Наслаждайся представлением, Очако-чан, — шепчет Тога ей в ухо. — Ты ведь просила рассказать тебе всё.              Она прижимает её к себе, скрестив руки на талии, не позволяя даже шевельнуться. Но Урарака в любом случае не смогла бы: картина, разворачивающаяся перед её глазами, приковывает взгляд без остатка. Моряки, ещё мгновение назад плясавшие, вопят нечеловеческими голосами. Их сухие тела обрастают жёсткой щетиной, лица искажаются — узкие провалы ноздрей растягиваются, превращаясь в свиные пятачки, туловища изгибаются и скрючиваются, пальцы заостряются до тёмных полукругов копыт. Это отвратительно — и вместе с тем так маняще, что Очако не может отвернуться. Она чувствует себя ребёнком, нашедшим голубя, задушенного кошкой, с тёмными сгустками кишков, свисающих из клюва: мерзко, но невозможно пройти мимо и не попытаться пошевелить его палкой. Постепенно мужчины падают на четвереньки, крики боли превращаются в животный визг — и спустя долгие минуты пытки перед полукругом восторженных нимф стоят не люди, но свиньи.       Это отвратительно. Это страшно.       Тога целует её в шею губами, изогнувшимися в сладкой улыбке, и Очако точно знает — они думают об одном и том же.       Она ела это мясо, не так ли? Всё это время… эти улыбки, и шепотки, и возня среди загонов с животными.       — Эти люди… — хрипло начинает она, глядя на то, как нимфы весело гонят свиней на задний двор, прочь из дворца. Недоеденное мясо остаётся на столе: это странно поэтично, то, как славно они отужинали перед тем, как сами стали чьим-то блюдом. Она скашивает глаза на Тогу и её озорную улыбку. — Они всё ещё осознают себя? Они помнят?       — Я не думаю, что ты на самом деле хочешь знать ответ, — Химико издаёт мрачный отрывистый смешок, от которого у Очако по загривку бегут мурашки. Это тот тип смеха, от которого по стенам ползёт ядовитый плющ, а под их ногами распускаются олеандр и паслён. — Я обязательно тебе расскажу. Но только если сперва ты сдержишь слово и ответишь мне на вопрос. Ты знаешь, какой, — она игриво поддевает пальцами пояс платья Урараки, скользит под него, радостно щурясь, когда та вздрагивает.       В тот вечер она уходит от ответа — и не возвращается в их общую постель, когда солнце мягко соскальзывает в море. Но на следующий день, когда вслед за пропавшими членами команды приходят остальные моряки, Очако не скрывается — она пирует вместе со всеми, позволяя вилке с наколотым кусочком свинины удариться о кромку зубов, а вину раскрасить губы в виноградно-алый. Когда моряки набрасываются на заколдованную еду, она молча отворачивается.       Золотое яблоко, скользнувшее в ладонь, тяжёлое, как клятва, признание и любовь.