Легенда о волках

Кулиса не отпускала актёров в реальность. Её запах, свет прожекторов, заменивший актёрам солнце на эти несколько недель – по лоскутку театр сшивал вокруг своих обитателей новую, неизвестную зрителям вселенную. Казалось, что весь мир сейчас уместился бы в 4 стенах этого каменного мешка, где не было тревог, счетов и всего остального, о чём думает богатый прохожий до начала первого акта. Волна за волной аплодисменты накатывали на сверкающие декорации и уставших танцоров. Рокот зарождался где-то у вешалок старого театра и, набирая силу, обрушивался на сцену лавиной. Именно в такие моменты труппа могла почувствовать себя семьёй, забыв о конкуренции, графике и интригах. Такие моменты особенно важны для актёров, особенно для тех, кому на сцене не хватило места. Мир всё никак не хотел возвращаться к своим прежним размерам, особенно для Порше. Её калено было уже зафиксировано новым эластичным бинтом, а кроссовки, со временем потерявшие свой кричащий оттенок, уже успели натереть ей пятку, от постоянного переминания с ноги на ногу. Ей не хотелось показывать свою усталость молодым танцовщицам, и тем более Режиссёру. Сегодня она балансировала на грани вечной бездны. Пути назад в её возрасте и при её способностях Порше не видела. Поэтому сегодня было важно показать всей труппе, что после трёх часов на сцене она бодра, здорова и даже инициативна. Её взгляд падал на спящую Анниту. Не сняв костюма, она ровно полчаса назад упала на софу в гримёрке, подняв в воздух тонну театральной пыли. Чёрт, здесь даже пыль танцевала в лучах лампы какой-то бродвейский мюзикл. Порше отлично знала, как сложно было этой женщине быть примой в одном из самых молодых театров восточного побережья. Из последних сил лавируя между карьерой, тренировками, вечеринками и семьёй, она сейчас выбрала самый безопасный способ время препровождения – сон. Её лицо не отражало ничего кроме безоговорочной капитуляции перед усталостью и бессонницей трёхдневной выдержки. Порше задумчиво посмотрела в дверной проём. Там, в узкой полоске света и радости виднелся краешек той жизни, которую она боялась потерять больше всего. За занавесом уже 10 минут не стихали аплодисменты. Больше всего Порше хотелось бы получить сейчас пощёчину, чтобы мысли наконец пришли в порядок, а реальность взяла верх над театральной иллюзией. Секунды спустя гримёрка уже начала наполняться будущими долларовыми миллионерами. Живее всех выглядел Бастер. Со стороны казалось, будто бы этих трёх недель переездов, постройки декораций и репетиций не было. Его горящие глаза уже заглядывали далеко в будущее. Рядом с ним, привалившись на портьеру, стоял Джонни, заложив руки в замок. Со стороны он выглядел скорее, как телохранитель низенького Бастера, нежели чем главный голос и надежда музыкальной индустрии Штатов. На другом конце комнаты задорно щёлкнула бутылочка пива. Это гитаристка и музыкант года в Австралии, Эш, готовилась начать свою восстанавливающую терапию. В это же время на креслах и стульях уже расселись и разговорились танцоры то ли из Пуэрто-Рико, то ли из какого-то Богом забытого штата США. Подтянулись монтажёры, массовка, старая секретарша Бастера, обросший хореограф и даже миниатюрная студентка, стажировавшаяся здесь, скромно устроилась в углу. Одна из самых разношёрстных команд своего времени готовилась овациями встретить речь своего лидера – Бастера Муна. - Народ, сегодня мы с Вами устроили невероятное шоу! – Мун неуклюже вскарабкался на стул и теперь вещал почти из-под потолка, - Каждый из Вас выложился на 100% и я с гордостью могу сказать, что Майями наш! Все зашумели, завизжали, захрюкали, завыли и просто зарычали тем искренним и неподдельным первобытным криком, что хранится в самой глубине сердца каждого из нас. Он как хороший виски, который мы нехотя достаём из шкафа на праздники, смакуя каждую его каплю. - Ну всё всё, - завтра выходной, постарайтесь не попасться с пьяными за рулём и не утонуть в бассейнеееее! – последние слова Бастер произнёс уже в воздухе, падая в протянутые руки Джонни. И пока гора бутылок в углу становилась всё больше, Мун аккуратно выдернул Порше из этого калейдоскопа творческого веселья. Выглядел он растерянным и слегка поддатым. «Хлебнул для храбрости» - подумала она. - Порше, ты уже давно трудишься в нашем театре. – аккуратно начал он, - Вместе мы объехали весь мир, вместе и переживали трудности. Гнетущая пауза ударила им обои в уши. Ничего хорошего эта неуверенность лучшего постановщика и шоумена по эту сторону океана не предвещала. - Мы очень любим и ценим тебя, а потому я просто обязан задать вопрос… – Мун начинал теряться и будто бы плавился под пристальным взглядом Порше. - Не тяните Мун! – будто бы хлыстом подстегнула она Бастера к следующему предложению. - Твоё калено после операции… ты ведь не прошла полный цикл восстановления …. и твоей формы может быть недостаточно для непрерывной игры. – Мун будто бы пытался сочинить скороговорку, но выходило у него скверно. – Может нам стоит рассмотреть вариант с наёмом дублёрши, как замены на несколько выступлений в месяц. - Ну я же делаю всё чтобы быть полезной, я прихожу в зал раньше всех, а ухожу последней. Я взяла на себя дополнительную нагрузку, танцую в каждом шоу, а не просто пою один раз за шоу. Сижу на долбанных диетах, работаю с массовкой. Да даже этот чёртов коктейль безалкогольный и … – вздохнув, она поняла, что просто не может сердится на режиссёра, открывшего для неё мир большой сцены. Следующие слова прозвучали по-детски жалобно – Я ведь нигде не налажала, всё было отлично? Порше сразу одёрнула себя за такое недостойное даже для тухнущей звезды поведение. Жалости она ни от кого уже не ждала, да и Бастер всё отлично понимал. Ей оставалось лишь немного поджать её бархатистый хвост. - Ты выступила отлично, публика в восторге! Я не хочу, чтобы ты воспринимала это как упрёк – Бастер взял её за руку. – Просто мы растём и это необходимый шаг. Она никогда не была актрисой. Певицей, танцовщицей, богатой сволочью на балансе отца – кем-угодно кроме той, что смогла бы спрятать свои глаза. Куда же их девать, если люди только и умеют, что пялиться в них. - Конечно, вы правы, так… так нужно труппе – эти слова и будут выбиты золотыми буквами на могильном камне её карьеры. – Только пусть это будет не та канадская сучка, что работала с нами в Монреале! - Обещаю Порше. – повеселел Бастер, - большинство шоу – твои! А канадцев мы и близко не подпустим к твоей роли! Тут в дверном проёме очень кстати показалась Эш. Пошатываясь, она побрела к Порше, на ходу формулируя одно из немногих членораздельных предложений за этот вечер. - Мне нельзя пить, завтра выступаю. Ик… Ты поведёшь? – Эш точно знала, что им обеим здесь делать было больше нечего. - Давай ключи, только не бей снова охранников на входе. – перспектива свалить в отель на чужой машине показалась Порше привлекательной. Взяв под руку эти метр семьдесят чистого австралийского рока, Порше поковыляла к парковке. Эш не была и на треть так пьяна как обычно, но после аварии в Мельбурне садится за руль пьяной боялась. Наверное, их можно было назвать подругами, если бы им вообще было дело до статусов и определений их социальной связи. Трезвый водитель - счастливый пассажир. На парковке их ждал ярко красный кабриолет. Два места, 400 лошадиных сил и ноль сожалений поворота ключа зажигания. Это был итальянский привет из 1999го года, ослепительно дерзкий сукин сын по прозвищу Ferrari F355. Поэзия линий и скорости, её смоделировал Петрарка в своих стихах, а Данте носил на утверждение проект к самому Сатане. И сегодня эта красота принадлежала только им двоим. Кто-то счёл бы её тарой и угловатой, но только не Порше. Она точно понимал эту машину лучше, чем все жители этого грёбанного города. Плюхнувшись на пассажирское сиденье, Эш моментально отрубилась. Не разбудил её ни хор восьми цилиндров под капотом, ни неоправданно резкий старт с места. Теперь в это мире была только на удивление свободная для ночи дорога и Порше за рулём своей собственной, железной Моны Лизы. Какие мысли? Какие переживания, когда сама реальность не поспевает за тобой, глотая пыль и выхлопы неэкологичного красного зверя. Порше стоило бы закричать, но за неё уже выла машина и плакали фонтаны на набережной. На её лице была заметна лишь полузаметная улыбка, казавшаяся безоговорочным доводом против всего мироздания. Прошумев по бульвару Бискайн и оставив позади Эйрлингс-Арену, они немного задержались на светофоре у Брикелл авеню, а потом, заставив подростков помладше и папарацци по опытнее расчехлить свои камеры, стрелой ворвались на территорию Mandarin Oriental, где на самом верху их ждали два убранных и неоправданно дорогих номера. Мысли настигли Порше, как только она остановилась перед помпезными дверями отеля. Эш и не думала просыпаться. Кто она теперь и что будет дальше? Как смотреть на закат, если всю жизнь ты вставала с рассветом? Это были вопросы ни для одной и даже не для двух бутылок из минибара. - Сука! - впервые за всю поездку прорычал Порше, явственно чувствуя ярость и боль, закипающие в ней. - Сука... – подтвердила сонным голосом пьяная Эш. Но для этого и существуют отели – чтобы распахивать двери богатым скитальцам, пытаясь заменить снег Аляски на лёд из-под барной стойки. Никто здесь не обрадуется и не удивится двум девушкам, плачущим, обнявшись, за рулём бесполезно красивого кабриолета. О, это лишь одна из многих историй, остающихся на этом псевдопобережье. Вы ведь знаете, что слово Майями на языке местных племён означало «Большое озеро»? И Порше и Эш не знали этого. Но именно эта информация почему-то крутилась в голове Бастера Муна, жадно набиравшего телефонные номера доброй дюжины агентов. Боже, храни минибарменов, заседающих на своих постах до утра! Этой ночью в Большом озере стало на несколько солёных слезинок больше воды, и на два литра меньше текилы. А с вот Феррари ничего не произошло, только сбежавший из зверинца попугай под утро нагадил ей на самую середину капота. Такие они, нравы побережья!