Легенда о волках

Порше проснулась будто бы от выстрела. Вскочив с кровати, она в панике бросилась на кухню. Остатки здорового образа жизни махнули ей хвостом ещё вчера вечером, но вот битва с расстройством желудка пока не была проиграна. Все мы верим в стакан воды по утрам больше, чем во все диеты и спортивные программы вместе взятые. Верила в него и Порше, допивая бутылку минералки. Теперь оставалось только вздыхать, охать и смотреть на небо, утро не любит ночных гуляк. Вздохнув и потерев рукой колено, Она отдёрнула занавеску и расстроилась. Ни то чтобы ей впервые приходилось видеть серое небо, однако вот лужи, беспорядочно разбросанные по тротуару, нагоняли тоску. Но было только позднее утро, а значит у неё ещё будет шанс разочароваться в этом дне окончательно. На улице птицы путали небо с асфальтом. Сотни ботинок мерили глубину огромной лужи перед самым выходом из отеля. Как маленькие, налакированные субмарины, они погружались в неё. Случайные прохожие с таким остервенением топали по поверхности этого маленького озерца, будто бы стараясь одним мощным шагом осушить все лужи Майями. Потому даже старый консьерж удивился, когда над пыльным зеркалом лужи молнией промелькнул кроссовок. Рассекая воздух, пара кроссовок, работая в одном ритме, несла свою хозяйку в неизвестном направлении. Порше не любила бегать по утрам, но однажды психолог сказал ей «Делать утренние пробежки, вглядываясь в себя, как в часть окружающего мира». Вероятно, это был плохой психолог, но зато какие косяки он делал ей каждую субботу. Бежать было в его стиле, особенно после очередных облав в клубах бедной части Лас-Вегаса. Но совет есть совет, он даёт расплывчатый ориентир, цель на час – а это уже что-то. Но сегодня! Сегодня… ничего не изменилось. Она бежала мимо клерков, рвущихся к своим пыльным коробкам офисов, вдоль мокрых такси и высушенных таксистов. Гналась на перегонки с автобусами, похожими на продуктовые тележки, доверху забитые дешёвыми продуктами в ярких обёртках. Голос в наушнике монотонно сообщал ей, что своим пробегом она отмерила уже 3 километра, но ведь это была только разминка. Вдруг, будто выйдя из спячки, маленькие отрывки мыслей стали выстраиваться в одну линию, танцуя полонез. Цепляясь друг за друга, мысли складывались в один нескончаемый хоровод, следующий всюду за ней. Мозг явно не справлялся с таким потоком информации, а потому самые гадкие, неприятные и нежеланные слова проникали в реальность, атакуя её с тыла. Твой разум – самый подлый враг, особенно утром. «Как долго это будет продолжаться?» - вопрошала надпись на скамейке. «Ты не убегаешь, а бежишь по кругу» - констатировал обрывок листовки, приклеенный к столбу. «Боль не уйдёт, если ей не помочь» - гласила огромная реклама каких-то таблеток с билборда. Будто бы она сама этого не понимала! Порше увеличила темп, испугав пару стариков, наслаждавшихся запахом мокрой дороги. Весь остальной медленный мир начинал терять свои привычные очертания. Она бежала не для того чтобы ухватить ускользающий ответ за хвост, ей просто нравилось ощущать спасительное движение, контролировать каждую мышцу в своём теле. Только так, работая как станок, она могла отогнать от себя любую усталость и горе, только так душивший её реальный мир, убирал свои руки от шеи, оставаясь где-то позади. Но сейчас дорога перестала казаться ей уютным овалом, превратившись в петляющий серпантин, норовящий выбросить бегуна в лужу или на проезжую часть. «Отстань! Отстань!» - безмолвно кричала Порше, пытаясь перебить рой, гудящий в её голове. Она перестала замечать, как с каждой секундой скорость её бега становится всё более неприличной для подобной местности. Бегать в городе нужно размеренно, терпеливо. Так, чтобы легкое чувство зависти у прохожих соседствовало с осознанием полной бесполезности регулярных легкоатлетических упражнений. На спокойной улице нет места спринтеру. Но Порше уже почти летела, касаясь мостовой лишь кончиками кроссовок. Она собрала на себе уже сотню недовольных взглядов. Лишь скрюченная бабка с улыбкой посмотрела вслед этому серому метеору. Возможно в этом побеге она увидела свою молодость или мечту старости. Но что бы не отражали её глаза, через секунду они были уже не в силах различит удаляющуюся атлетку, похожую на несущийся к земле, сбитый самолёт. Погоня захватывала Порше. Это раньше, в той жизни, до этого утра она пыталась разыгрывать из себя хищника. Сейчас она была жертвой, преследуемой, удирающей от львицы косулей. Может ли преследуемый получить от погони удовольствие? Способен ли он словить своеобразный кайф от адреналина, бьющего в кровь и сжимающего твоё сердце тесками? Только если преследователь не гонится за тобой пару месяцев, высасывая все твои силы по капельке. Чем быстрее она убегала, тем ближе к её потной спине подкрадывалась угроза. Кажется, что уже сейчас она может ощущать на своей шее чьё-то гнусное дыхание. Мысли мысли мысли! Они не могут остановить свой дьявольский танец. Но что-то прячется в самом эпицентре этого хоровода, что-то зловещее и знакомое, готовое настигнуть бедную Порше в любую секунду... И когда придёт время, она оскалит зубы первой, совершив последнюю ошибку в жизни, но не сейчас. Сейчас же её противник невидим, он везде и во всем, но глаз своих не показывает. Остается злиться и скалиться на себя. - Я увязла, куда мне идти… всё бежит и дрожит перед глазами… или это я дрожу. Как остановиться? Как можно вообще останавливаться!!! Она была в своеобразном трансе, наедине с тонущей армадой мыслей. И они утянули бы её на дно, если бы не случай или судьба. Ей повезло, больное калено неожиданно напомнило ей о существовании реального мира. Хромать Порше не привыкла, а потому решила закончить пробежку здесь и сейчас. За секунду, все проблемы будто бы проскочили мимо неё, не успев нажать на тормоз. А значит Порше, хотя бы до конца дня осталась одна. Шатаясь, она медленно разогнулась. Ветер обдувал её красивое лицо, боясь простудить её. Может он хотел бы смахнуть слезинку с её щеки, да только плакать на резвую голову она зареклась. В нос ударил запах выпечки, уши завяли от какофонии звуков загруженной улицы. Она невольно зажмурилась от вырвиглазного сочетания цветов на вывеске ближайшего здания. Теперь Порше проснулась второй раз за день и в первый раз потерялась. Современному человеку бывает очень сложно потеряться в городе. Можно лишь заблудиться, запутаться в хитросплетениях улиц, но потеряться окончательно становится почти невозможно. Такси, автобусы, метро, даже сами люди, местные, подобно лейкоцитам, стараются как можно скорее выдавить твоё чужеродное тело из их родного района. Но сегодня Порше было просто необходимо ненадолго потеряться и почувствовать себя оторванной веточкой вербы, в этом сосновом бору из многоэтажек. А для этого лучше места и представить себе было невозможно: Между двумя пошарпанными зданиями притаилась, скрючившись, маленькая пекарня –крохотное двухэтажная постройка яично-жёлтого цвета. Потому оно и напоминало только что вылупившегося птенца, сидящего в своём каменном гнезде посреди заурядной ветки-улицы. Однако его нельзя было назвать ярким, как и любой дом в этом квартале. Но только это здание было способно порождать, а главное, распространять по всей улице тот запах, который с детства обезоруживает любого человека. Порше даже не попыталась сопротивляться, её нос еле заметно дёрнулся, а ноги сами повернулись ко входной двери. Она тихонько толкнула дверь, будто боясь нечаянно разрушить эту хлебную сказку. Внутри было людно. Очередь змеёй растянулась от старого прилавка до самого порога, оставляя свободными лишь пару метров вокруг столиков. Три деревянных столика стояли у самой витрины, лениво высыхая после уборки. За самым правым столиком сидела мама с ребёнком. Паренёк лет пяти глазел по сторонам, улыбаясь до ушей. Мама же была напряжена как пружина, но все свои переживания прятала от сына за неубедительной улыбкой. Но еле заметные подёргивания скул и движения рук выдавали её волнение внимательным посетителям. За соседним столом сидела пожилая пара. По своей статичности они напоминали зелёные холмы, внезапно выросшие по середине каменного Майами. Их тихий разговор и медленно остывающий кофе привносили нотку покоя в беспорядок пекарни. За третьим, самым неудобным столом расположилась шумная компания очевидно школьников, отпущенных пастись на воле. Вместе три столика составляли своеобразную семью, каждый день собирающуюся в одном и том же месте ровно в 12:02, чтобы, почти не пересекаясь друг с другом взглядами, обогатить пекарню на три средних чека и разойтись, забыв друг о друге. Медленно продвигаясь в очереди, Порше думала о том, как хорошо было бы иметь такую кофейную семейку на час или два, каждый четверг. Здесь бы каждый мог называться чужим именем и быть собой, делить чек. Проститутка, водитель, полицейский, уборщица, певица, школьник, студентка – только доверие, помноженное на тепло во взгляде. Многие из нас становятся черствее потерянной под диваном печенюшки, но на час в неделю тепла и заботы хватит у каждого. Главное делать вид, что вся эта компания собралась за столом случайно. Можно даже накопить с утра важных дел только для того, чтобы отложить их, ради этой группы близких незнакомцев. Ах, как бы она хотела найти вступить в такую …. -Брать что-то будете? – вопрос застал Порше врасплох. Напротив неё за прилавком стоял пекарь. В таких местах, по всеобщему убеждению, должны работать исключительно хипстеры, иначе кофейня в центре может взвывать подозрения. Но местный кассир не соответствовал нормам ГОСТа. Он скорее походил на повара, чем на продавца. - Джон заболел, я сегодня на оба фронта работаю – быстро выпалил пекарь, заметив удивлённый взгляд незнакомой ему девушки. Теперь было очевидно, что перед ней стоит сам хозяин заведения, пытающийся занять место прихворавшего хипстера. - Ну тогда… – почему «тогда»? Неужели ей стыдно попросить у пекаря только кофе, за неимением других идей? – Кофе? Пекарь устало опустил на неё два потухших глаза, прикидывая дальнейшие расклады. Выглядел он примерно на 59 тяжёлых лет. Неухоженная стрижка и борода делали его лицо несколько потерянным, скрывая шрам на левой щеке. Всю его одежду прятал под собой старый фартук. Он смотрел на неё серыми глазами, не отводя взгляда. Что же такого было в его взгляде. - Любите корицу? – уже более лёгким голосом. – Нет, Вам нравится глазурь. «Ничего удивительного, что он так легко прочитал меня, наверное, я облизнулась, когда он ставил поднос или слишком откровенно сморщила нос от слова «корица». - Согреться Вам нужно, чай заказывайте, а не кофе. А я Вас ещё и на булочку разорил – весёлой скороговоркой проговорил пекарь. – Дороги назад нет, берите, не пожалеете. -Спасибо. Заверните мне с собо… - Нет, вы хотите есть здесь, просто столиков свободных не видите, – на секунду пекарь задумался. Затем в его глазах проскочила еле заметная искорка, какую можно заметить только у неработающих газовых плит. - Иди по лестнице наверх, столик у окна, там и поешь… только ничего не трогай. У Порше не осталось иного выбора кроме как подняться вверх по лестнице, одной рукой держа свой горячий заказ, а другой незаметно подсовывая старику «на чай». Иначе он бы не взял, почему-то Порше была в этом уверена. Пекарь же занялся остальными клиентами, нетерпеливо мнущимися у прилавка в ожидании порции обжигающего комфорта. Скрипучая лестница выглядела так, будто по ней каждый день проходили сотни китайских туристов. Стёртые ступени обнажали перед Порше все слои краски, в которую когда-либо красилось здание. Короткая лестница привела её к косяку без двери. За ним её взору открывалась небольшая комната. Скромный, но уютный интерьер внушал любому гостю чувство спокойствия и безопасности. Могучие стены шкафов, уставленных всякой всячиной, старая деревянная мебель с тёмной обивкой – эта комната была не просто крепостью, а надёжным аванпостом одиночества и спокойствия в самом центре шумного города. Удивительно как по-разному смотрятся рамки с фотографиями в разных квартирах. Например, здесь они окрашивали комнату в холодные оттенки, ведь в рамках отражалось голубое, глубокое небо. За отражавшейся голубизной едва ли можно было различать даже силуэты людей, будто поглощённых небом. Ни одна рамка не ловила на себе ни единого лучика солнца. И чем дольше Порше находилась в этой комнате, тем больше ей казалось, что лестница привела её в некий небесный замок старого великана. Маленький стул с белой обивкой, приставленный к столу у окна, напоминал ей маленькое облачко, парящее на своих незримых ножках. Она поставила тарелку и чашку на стол и почти сразу принялась уплетать булочку. Кто бы мог подумать, что она была так голодна после стольких километров пробежки. И только откусив хрупкий краешек, она впервые за день ощутила тепло, настоящее тепло. Оно медленно проникло ей в уши с первым звуком хруста булочки. Первый глоток чая не обжог её языка, лишь слегка погладив его. И запах! Он летал по всей комнате. Казалось, что этот аромат готов был, облетев весь земной шар, вернуться в это самое окошко над столом. Но Порше отлично знала, какая судьба ждёт этого нежного фантома на улице. Его задушат и растерзают помойные, дикие запахи. Подобно дворнягам они растерзают домашнюю болонку, а может и возьмут с собой в своё приключение без конца, но дороги назад домашнему запаху на улице не будет. Между тем булочка растаяла у неё во рту, как снег тает под дождём. Теперь она ждала хозяина, невысказанная благодарность и незаплаченные деньги якорем приковывали её к стулу. Но теперь у неё появилось время осмотреть комнату. Наверное, нет в мире ничего так странно привлекательного, как узнавать чужого человека по самым маленьким деталям его жизни. Причём вся суть этого процесса состоит именно в раскрытии маленьких тайн. Такая тайна не заключается в номере карты или том пакетике травы, что вы недостаточно хорошо спрятали после вечеринки. Чужого человека можно понять и без преступного или маниакального вторжения в личную жизнь. Маленькие и безобидные детали, вот что даёт нам почву для самых невероятных и безобидных предположений. Например, сломанный бинокль, недельная пыль или зачитанный томик Каукаловой говорят о человеке едва ли не больше, чем его подвыпившая бывшая. В старом шифоньере пыли не было, каждая статуэтка, чашечка и книга была вымыта и вычищена до блеска. Но больше всего внимание Порше привлекла полка с сувенирными тарелочками. Они выстраивались друг за другом, образуя подобие змеиной чешуи, напоминавшей хозяину о старых путешествиях, проходивших в большинстве своём по югу Европы. Порше потянулась за причудливой тарелочкой из Хорватии, изображавшей крепость на берегу моря. Пара сколов, дешёвый фарфор, ничего необычного. Но только она собиралась вернуть это достояние Китайской Народной Республики на место, как на месте «чешуйки» она увидела ещё оду рамку. Спрятанная за фарфоровой стеной, она не отражала небо, а только пылилась в дали от солнечных лучей. Порше присмотрелась к фотографии, на ней молодой, лет 29, мужчина, отдаленно напоминавший пекаря, обнимал такую же молодую и красивую девушку. Она внимательно всмотрелась в лицо незнакомки. Они были чем-то похожи с Порше, возможно формой лица. Только девушка на фотографии была темнее и твёрже, строже, что бы это ни значило. Между ними стояла маленькая девочка лет шести. Казалось, что она старалась улыбаться каждой частью своего маленького тельца. На её плечах лежали руки родителей, а сама она привстала на носочки, тянясь к небу. Где же Порше могла видеть эти глаза? Кто мог сверкнуть ей этими факелами молодости? Больше фотографий этой девочки в комнате не было. - Дочь это моя, и жена рядом с ней… бывшая, - подал голос пекарь – хозяин мрачной обители, материализовавшийся на пороге. – Это был последний день рождения, который мы праздновали вместе. Растерянная Порше не знала, что делать. Её только, что застукали за кражей чужих воспоминаний, уличили в экзистенциальном шпионаже. - Она её просто забрала и уехала, только документы на развод прислала. С моей работой, тогда не было даже смысла идти в суд и … Он стоял, прислонившись к косяку. Он едва помещался в проём и выглядел как настоящий исполин. Порше же машинально положила рамку обратно на полку и села на стул, не отрывая взгляда от старого пекаря. - И я ведь её потом видел. Один раз. Ей лет 15 тогда было, я её и не сразу узнал. Она меня сразу заметила, но мать её не пустила. А сам добежать я не успел – он закряхтел, будто бы снова совершив этот отчаянный забег за своей уплывающей жизнью. – Так больше и не видел их… Ты на неё похожа очень, только она чуть … - Темнее –закончила за него Порше. - Да… да, наверное. Когда тебя увидел, я вдруг подумал, вдруг она решила… попыталась… - каждое новое слово давалось ему всё труднее и труднее. – И предложил бы я ей, блять, выпечку… - Она Вас обязательно найдёт. – инстинктивно подбодрила его Порше. - И что она найдёт? Для неё я уже даже не воспоминание, а доказательство, приложение к рассказам матери. – он что есть силы зажмурился. - Вы ведь их нашли, так? – говорила ли это Порше, или её рот просто вторил бесконтрольному сознанию… - Да, полгода назад, почти случайно. У них дом в Сан-Франциско, дочь заканчивает Йель, прямо как я, мать, наверное, гордится ею, – он сделал паузу, запыхавшись от непривычно длинного разговора. – Я уже был частью их жизни, а они выбрали побег. Если бы для него и была причина какая-то или конфликт, то я не смог бы его понять, только бы усугубил, снова ворвавшись в их жизни. Она и не хотела, чтобы я её понимал в последние месяцы. Думаю, мы оба сдались, но в ней осталось больше сил изменить жизнь. Вот и изменила, и меня в воспоминаниях дочки изменила… Между ними повисло молчание, бьющее в голову, выбивающее почву из-под ног. - Ты иди и не смей платить, а то напугал, затащил в каморку и присел на уши. Будто бы кому, то есть до этого дело. – пекарь казалось уже с головой ушёл во что-то отвлекающе-бытовое. его взгляд снова упал ей под ноги. Странно, но только во время разговора он смотрел прямо, а в остальное время будто бы уже не мог видеть что-то дальше своего прилавка или стола. Порше хотела что-то сказать, но осеклась, пекарь стал медленно спускаться вниз, кряхтя на каждом шагу. - Я ещё приду, - внезапно крикнула Порше, догнав пекаря на лестнице. - А кто ж тебе запретит, приходи, покупай, поешь. – прозвучал бесстрастный ответ. – Только на место забронированное больше не рассчитывай. А то пришла в гости и чашку горячую на голую столешницу… Его причитания потонули в людском шуме, но главным, что смогла различить Порше была его улыбка, настоящая, а не кассирская. Сколько дней недель или лет он её не примерял? Внушала ли она надежду? Нет. Спасала ли день или, быть может, давала ответы? Нет, конечно. Просто кто-то обронил в её адрес улыбку, согревающую лучше миллиона булочек и океана чая. Для этого же люди должны улыбаться. А она об этом забыла как-то совсем. Теперь и ей придётся мило улыбнуться этому миру, ведь это тепло стоит того, чтобы им делиться со всеми… На первом этаже уже не было матери с сыном, на их место сели три странные раскрасневшиеся девушки. Исчезли и школьники со стариками, семья распалась до следующего дня или недели. Очередь же меньше не стала, а потому, после минутной толкотни, Порше вылетела из пекарни, как пробка из бутылки шампанского. Но улица не подала бокала, только ветер напрасно попытался подставить ей своё плечо. Снова стало очевидно, что колено всё же побаливало, а ветер теперь готовился атаковать её потную спину. Всё это время город жил как-то без неё, отвык, наверное. Что бы это ни было, оно кончилось. Оставалось лишь вызвать такси и вернуться в начало.