Сокол. Пылающий туман

— …и вот люди, собравшись с силами, трудились долгие тринадцать лет, чтобы отстроить новую столицу и близлежащие города и деревни, которые задели злые духи. К сожалению, это было очень тяжело, но к ним на помощь пришли драконы, а вскоре и нивры, покинувшие Лес Трёх Хранителей. Вместе, объединив усилия, они создали удивительное место, где всё теперь хорошо. — А раньше было плохо? — Ну, раньше каждый народ жил на своей территории — это были Королевства самых разных размеров. Они не обладали той связью, которая есть между нами сейчас. — Мама, а папа так стал Верховным Советником? — Ох, он всегда занимал эту должность. Понимаешь, Ка́мелин, во времена Королевств существовали Короли и Королевы. Король людей. Королева нивров. Король драконов. А им помогали свои советники. Мы были очень сильно раздроблены, и поэтому духи смогли забрать с собой немало жизней. Люди не любили нивров, а нивры — людей, драконы же предпочитали игнорировать. Но, как это бывает, общая угроза объединила народы. Всем пришлось пойти на уступки, именно поэтому теперь у нас есть Совет Трёх, где вместо Королей — Верховные Советники: твой папа, дракон Норфекс и Ро́ссбил, сын бывшего людского Короля. Они управляют всем-всем, чтобы никого больше не обидели. — Ух ты! — выкрикнула радостно Камелин. — Мой папа — лучший! — Точно, моё сокровище. Благодаря ему нивры и покинули Лес. Он первым сделал шаг в сторону людей. Он сражался с предубеждениями и отстаивал права своего народа, — с гордостью поделилась Медея и погладила дочь по волосам. — Твой папа всегда был за справедливость, поэтому он и стал Верховным Советником. — Мама, а когда я смогу снова увидеться с дядей Соколом? Он такой крутой! — Камелин бодро спрыгнула с кровати и начала издавать различные звуки, пока выставляла руки и представляла, как выпускает магию. — Получайте, злобные духи! — О, он очень много путешествует, пух, — с грустью отозвалась Медея, наблюдая за Камелин. — Всё же он из Усмирителей, а они постоянно должны быть в дороге. Но, как только он появится в столице, он обязательно к нам зайдёт. Поверь, Сокол тоже очень хочет увидеть такое прекрасное чудо, как ты! Камелин прыгнула обратно к Медее, и та убрала рыжеватую прядь с детского личика, украшенного бледными рисунками и редкими чешуйками — совсем как у Делеана. — А дядя Сандальф будет с ним? — Конечно. Должно быть, они сейчас вместе выслеживают духов. Ты можешь спросить подробности у Сокола, как только он вернётся. Уверена, он с удовольствием расскажет тебе о забавных случаях, которые произошли с ними. Камелин улеглась рядом с матерью, но совсем скоро снова поднялась и села на кровать. — Быстрее бы они вернулись! Я уже знаю, какие вопросы им задам! А ещё с ними будет Феви! Я так скучаю по нему! Медея улыбнулась. Её дочь была такой нетерпеливой. Впрочем, оно и понятно: Камелин, и без того неоднократно пересекавшуюся с Соколом, вдохновили новые приключения из прошлого, с которыми Медея делилась с ней по вечерам. Любой бы ребёнок после такого, даже самый не впечатлительный, захотел бы вживую встретиться с тем, кто расправился с плохим Вальтегардом. Однако даже без её рассказов о Соколе знали почти все. Он стал легендой, пускай и всячески отрицал свою причастность к смерти духа. Скромность и молчаливость создавали вокруг него ещё более загадочную ауру, распалявшую интерес окружающих. Некоторые распространяли слухи, что, мол, Сокол сам являлся когда-то духом, братом Вальтегарда, который на него обозлился, и потому проник в У́тфлер, в прежний Солфас, чтобы отомстить. И после всего драконы, благородные создания, не стали убивать Сокола, а направили силу в нужное русло: Сокол стал Усмирителем — тем, кто выслеживал духов и убивал их. Другие же крутили пальцем вокруг виска на подобные россказни и предлагали свою версию, где Сокол всегда был человеком, просто однажды он столкнулся с духом, с которым заключил соглашение. Так или иначе, но Норфексу и правда пришлось вступиться за Сокола и навесить на него множество ограничений, чтобы люди и другие существа, прознавшие про нечестивую силу, прекратили его бояться. Это сработало, воцарилась гармония, только не для Сокола, которому за любое лишнее действие грозило подобающее наказание. Поэтому в столице он всегда чувствовал себя скованным, редким экспонатом для любопытствующих, и из-за этого предпочитал как можно меньше в ней задерживаться. — Немного терпения, Камелин. — Я устала ждать! — громко отозвалась девочка. — Мои сверстники постоянно хвастаются, что видели Сокола, и это ложь! Когда я говорю им, что я знаю его лично, они считают, что обманщица я! — Тогда есть ли смысл им что-то доказывать? Главное, что ты знаешь правду. Остальное уже не так важно, верно? Камелин опять легла на подушки, подвинулась к матери, обнявшей её и прижавшей к себе. Медея укрыла дочку одеялом и чмокнула в лоб. — Поспи немного, моё сокровище. А вечером мы пойдём к Розалии. Согласна? — Да! А Розалия приготовит пирони? Они так таят во рту! — Обязательно. Она знает, как ты их любишь. — Тогда я буду очень крепко спать! Медея тихо рассмеялась. Её дочке — семь лет, и она была удивительно красивой. Она одновременно принадлежала двум расам — людям и ниврам, и во времена, в которых сейчас жила Медея, это стало распространённым опытом. Границы между расами размылись, и неприязнь к ниврам и полукровкам встречалась лишь в глубинках, где люди по-прежнему тяжело переносили изменения, происходящие вокруг них. Тем не менее, в столице Авасти́р, в самом сердце Утфлера, общество было прогрессивным, и потому на улице можно спокойно встретить нивра не с серебристыми волосами и золотистыми глазами, а, например, кареглазого блондина. Их прозвали це́нтди, и они занимали существенное место, чтобы Совет Трёх задумался над тем, чтобы выделить их в качестве новой расы. Могла ли Медея подумать, что у неё когда-то будет ребёнок? Да ещё и от Делеана? После того, как он вернулся с Кенриэлом и ниврами, они серьёзно поговорили, а потом всё так завертелось, что она уже и не помнила, как у них родилась дочь. Сокол тогда не отходил от них ни на шаг и относился к малышке Камелин так трепетно, будто это его ребёнок. Медея вспоминала те года с улыбкой и теплотой. Тогда Сокол ещё не был так занят, что пропадал месяцами не пойми где. Ей не хватало его. Она скучала по другу, хоть Делеан и успокаивал Медею и постоянно утверждал, что с ним всё хорошо, и он к ним вернётся. Она верила. И ждала каждый день в надежде, что Сокол действительно совсем скоро объявится у них на пороге. Но Сокол не появлялся, и Медее ничего не оставалось, как прятать свою тоску за рутинными делами, освобождавшими её голову от не самых приятных мыслей. И всё же она, несмотря ни на что, не отчаивалась, ведь Сокол возвращался. Всегда.

***

Он прижал ладонь к костяному уродливому лицу, и сила сцепила кричащего духа, чтобы затем его душа, высвободившаяся из рассыпавшегося тела, навсегда слилась с магическими спиралями. Горстку образовавшегося праха подхватил ветер, и Сокол тряхнул рукой, отдавшей тянущей болью от частого использования. Она была не такой невыносимой, как раньше, и он уже успел привыкнуть к ней. — Минус один. — Сегодня уже минус два, ха-ха! — посмеялся Сандальф. — Впервые за месяц! — Они прячутся. Очень умело. Но это их не спасает. Сандальф что-то промычал, а затем прыжками добрался до Сокола, обхватил его шею и легонько потряс. Сандальфу нравилась выделяющая белая прядь на тёмно-русых волосах Сокола, пускай и появилась она из-за того, что тот постоянно поглощал духов. Благодаря тому, что Эллиса исцелила его, он больше не проходил через уродство, как тогда, в самый первый раз, и это было хорошо. Но даже с этим Сокола всё равно что-то угнетало. Он сильно исхудал, его лицо, не постаревшее за тринадцать лет, сохранившее свою молодость, сильно осунулось, будто он не ел неделями. И сколько бы Медея вместе с Сандальфом его не откармливала — всё бесполезно. Сокол стал тенью себя. Он больше не улыбался и не шутил, не относился к делам и жизни легкомысленно, как раньше. Он являлся полной противоположностью Сандальфа, который постоянно улыбался. С возрастом ничего не изменилось, разве что у Гойена появилось больше морщинок, придававших ему статности. — Подумай о чём-нибудь другом! — крикнул Сандальф. — Ты такой злюка, когда размышляешь о своей работе! Лицо Сокола смягчилось, и Сандальф широко улыбнулся. Любой был наслышан о жажде Сокола всё контролировать, и только Сандальф знал, через какие испытания тот проходил, чтобы соответствовать тому самому образу грозного Усмирителя. — Да. — Сокол коснулся маленького металлического ловца снов, висевшего на груди Сандальфа, провёл по птице, крепившейся крыльями к верёвке. — Ты прав. — Может, вернёмся? Я так скучаю по добротной кровати! И по вкусной еде… О-о, какое мучение — думать об этом! — Мы ещё…  Сандальф крутанулся и оказался за спиной Сокола, ненавязчиво положил руки ему на напряжённые плечи и начал их массировать. — Мы и так задержа-а-ались! Пошли в столицу! Ну пошли! Пошли! Пошли! — Сандальф, мы убили второго духа. Вдруг мы напали на их след и где-то недалеко их муравейник? — Это всё совпаде-е-ение, — пропел Сандальф и склонился, как искуситель, к уху дрогнувшего Сокола. — Они бы не стали вылезать из своего убежища и в открытую противостоять, если бы кучковались рядом. Так что твоё предположение хоть и логичное, но ошибочное! — А вдруг я не ошибаюсь? Сандальф потуже затянул короткий хвост Сокола, отчего тот недовольно скривился, и поправил ворот красного жакета. Красный и белый — цвета Усмирителей, которые сам Сандальф нагло нарушал, предпочитая, в отличие от Сокола, более тёмные оттенки. Красным у него были только манжеты синего пальто и подкладка. В остальном же он себе не изменял, и продолжал носить практичную одежду с обилием кармашков. — Ну-у давай не будем проверять! — протянул гласные Сандальф. — Я так устал! Феви, скажи что-нибудь! Коричнево-оранжевый зверёк со светлым пятном под большим носом в форме усов, лазивший прежде по деревьям, при звуке своего имени прыгнул на Сандальфа, а с него — на землю. Он махнул пушистым хвостом, подобрался к Соколу и приподнялся на задних лапах, чтобы передними упереться в тело человека. Взгляд животного был таким жалобным, что Сокол страдальчески простонал. — Это жестокий трюк. — Видишь, — самодовольно изрёк Сандальф. — Феви со мной согласен! — Ты его этому научил. — Вовсе нет! Феви очень умный! — Это не отменяет того факта, что ты научил его давить на меня. Сандальф опустил подбородок на макушку Сокола, почувствовавшего себя какой-то подставкой или ещё хуже — столом, куда складывали вещи. — Ну-у-у-у-у-у-у дава-а-а-а-а-а-авай вернё-ё-ё-ё-ё-ё-ёмся! — Мы пройдём ещё немного, и если духов больше не будет, то мы вернёмся. Устраивает такой вариант? — А если я скажу, что нет? — спросил Сандальф. — Что ж, тогда тебе придётся смириться. Сандальф отстранился от Сокола, подозвал к себе Феви, забравшегося на него по одежде прямиком на плечи, и от своей горестной судьбы захныкал. — Злодей! — Мы уже проходили через это, Сандальф, — сказал Сокол, скрестив руки на груди. — Заставляешь бедные души страдать! — Ты не страдаешь. — Страдаю! — возразил Сандальф. — Ты лишаешь меня кровати! — Для полноты картины мне нужно завоевать мир, так полагаю. — Негодя-яй! — Не задерживайся. Сандальф удручённо поплёлся за Соколом, который, кажется, забыл, что отдых — основа для того, чтобы быть здоровым. Они шли целый день, но на нового духа так и не наткнулись. Тогда Сандальф снова напомнил, что им пора в столицу, и Сокол, плюнув на работу, к радости Сандальфа согласился. К тому же Сокол очень хотел увидеть Медею. И Камелин, растущую так быстро, что он не успевал удивляться, какой красоткой она становилось за время его отсутствия в Авастире.

***

Розалия бежала так быстро, как будто за ней кто-то гнался. Она держала множество свитков, заслонявших обзор, и это всё равно не мешало ей маневрировать между людьми и ниврами, иногда — оуви, отскакивающих от неё. Она каждый раз перед ними извинялась, и что оуви, что люди, что нивры в этом районе одинаково вздыхали, привыкнув к тому, какой порой бывала Розалия — вечно витающей в облаках. После увлекательнейшего рассказа о том, что она пробыла в медальоне несколько лет, Розалия тяжело воспринимала происходившее в мире. Со временем она адаптировалась, но ей, в отличие от других, приходилось затрачивать на это куда больше сил. Возможно, это продолжала сказываться магия артефакта, а, может, она сама по себе была человеком, не любящим перемены. Но если бы рядом с ней не находились Медеи и Цирцеи, то она, без сомнений, свихнулась бы в одиночестве в Авастире, над которым регулярно летали драконы, а дома больше не имели скучную прямоугольную форму. Они отличались разнообразностью: от самых высоких до самых низких, от изящных до чуть попроще. Теперь в новой столице имелись как широкие улицы, специально для больших драконов, так и более узкие — для созданий поменьше. Авастир заметно разросся, и чтобы его обойти целиком и не забыть ни про один район, надо потратить явно больше недели. — Госпожа Розалия! Куда вы так спешите? Она резко остановилась напротив небольшой Моленной, построенной в лучших традициях ниврийской архитектуры. Возле неё, в скромном мешковатом зелёном одеянии, на котором повязан широкий пояс с вышитыми на нём стеблями, стоял Жрец — взрослый нивр; его волосы аккуратными серебристыми прядями спадали на острые плечи. Моленные заменили единственное Пристанище, куда могли заходить только люди, верящие в Сущего. Моленных было много — на юге — в честь Тенерии, на севере — в честь Сущего, а на стыке — в честь Тенерии и Сущего. И в каждой имелся свой Жрец, помогавший верующему отдать уважение своему покровителю и попросить, если нужно, что-то взамен. В Сущего отныне верили не только люди, а в Тенерию — не только нивры. Всё перемешалось, и для Розалии это тоже стало удивительным открытием. Ещё в некоторых районах, как правило, на востоке, возвели Святилища, и в них желающие могли поставить свечку и помолиться за душу своего умершего близкого. Розалия часто туда приходила вместе с Медеей, чтобы вспомнить Сильвию и Вемунда. — Господин Бераллиа́н… то есть… Уважаемый Жрец, я как раз к вам! — Ко мне? — Он улыбнулся. — С чем же вы пожаловали на этот раз? — Я принесла вам информацию, которая вам понравится… Снова? — В прошлый раз вы принесли мне целое пособие, как ухаживать за ночными луми́нами. — Вам понравилось? — искренне поинтересовалась Розалия. — В смысле… лумины обладают целительным свойством. А ещё они красиво светятся ночью. Я посадила их у своей сестры и ей, знаете, очень понравилось. И моей племяшке тоже. Она любит растения. А сейчас я вам притащила про февулов. Они очень распространены! — Я нивр, Розалия, — мягко напомнил Жрец. — Да, и что? — Мы раньше разводили февулов, — пояснил Бераллиан. — И луминами мы тоже пользовались, чтобы лечить раненых. Розалия сначала не особо поняла, как нивр связан с февулами и луминами, но потом, как следует поразмыслив, до неё снизошло долгожданное озарение. Именно они приучили первых диких февулов. Конечно, они знали о них всё! Розалия точно стала думать очень долго. Как она не догадалась, что Бераллиан, на самом деле, прекрасно разбирался в таких мелочах и без неё? Почему она вообще не замечала, что он — нивр? Какой кошмар! Кем теперь он её считал? — А! Как же я… упустила это из виду? Точно. — Розалия нахмурилась, и складка пролегла между её бровями. — Вы же всё знаете. О, простите меня, уважаемый Жрец, у меня совсем вылетело из головы! — Всё в порядке. Вы можете оставить у меня свитки. Я обязательно их посмотрю. Вдруг там будет то, чего я не знаю? — Вам меня жаль, да? — спросила Розалия. — Вовсе нет. Я ценю ваше желание поделиться со мной чем-то новым. — Но для вас это уже не новое. Мне очень перед вами неудобно. — Розалия, пожалуйста, не волнуйтесь. Вы чудесный человек. Вам не нужно стыдиться из-за таких пустяков. Розалия прикусила нижнюю губу, немного помялась, а потом подошла к жрецу, принявшему все бумаги. Его пальцы задержались на её, она смущённо отвела взгляд и заметила Цирцею, гулявшую с двумя светловолосыми детьми — мальчиком и девочкой. Несмотря на возраст, Цирцея по-прежнему оставалась крайне статной и влиятельной женщиной, перед которой хотелось трепетать. — Тётя! Розалия, оставив тяжко вздохнувшего Бераллиана, бросилась к Цирцее. Она потрепала кузена, на радостях обнявшего её, а после и кузину, прильнувшую к ней. — Ты уже такой сильный, Джуд, — радостно отметила Розалия. — А Си́нтия как всегда неотразима! — Вы тоже великолепны! — О, давайте вы будете обращаться ко мне на «ты» и по имени. А то я чувствую себя, — Розалия хохотнула, — очень старо. Скажите, тётя? Цирцея утвердительно кивнула. — Да, я тебя прекрасно понимаю. — О! — Розалия мысленно ударила себя по лбу. — Я не подумала… Я сегодня совсем рассеянная. Представляете, я отдала Господину Бераллиану свитки о февулах. А он ведь… нивр? — Может, тебе стоит прийти к нему без свитков и просто поговорить? Ни к чему не обязывающее предложение, но оно облегчит твою задачу. — Тётя, о чём вы? Цирцея сделала невинное выражение, а Джуд и Синтия, предугадав взрослый и скучный диалог, принялись дурачиться и бегать. Они добрались до Бераллиана и принялись подначивать его присоединиться к игре. — Я ни о чём, — улыбнулась Цирцея. — Честное слово. Розалия, не уловив ни намёка, ни недосказанность, посмотрела за спину тёти, а затем — с вопросом на неё. — А где господин Адъяр? Цирцея моментально помрачнела. — Навещает старого друга. — О-о… да-а… это серьёзно. Ой, Джуд и Синтия атакуют уважаемого Жреца! Подождите немного, тётя, я сейчас верну их вам! Выбравшись из медальона, Розалия изменилась, и Цирцее пришлось буквально привыкать к своей племяннице. Она больше не брала на себя роль Сильвии, чтобы заботиться о Медее, и как будто стала другой по характеру. Может, Розалия наконец-то была такой, какой могла бы быть, не повернись всё плачевным образом, и заточение в амулете пробудило её настоящую — невинную, неловкую и искреннюю. Цирцея хотела в это верить. Розалия, извиняясь перед Бераллианом, всё норовила поймать Джуда и Синтию. В итоге она осалила Джуда, а тот — Жреца, которому невольно тоже пришлось втянуться в эту детскую игру. Шаг, на который пошла Цирцея, оказался для неё судьбоносным. Она отринула от себя все волнения и позволила Мавору повести. У них родилось двое детей — двойняшки — и они оба целиком посвятили себя им. Мавор больше не был главнокомандующим, а Цирцея не состояла в Совете. Цинния, куда она однажды вступила, чтобы искоренить жестокость и несправедливость, была вынужденно расформирована, когда бо́льшая часть людей попросту погибла. Да и Древо, дававшее им когда-то силу, сгнило и превратилось в безжизненный чёрный ствол, рассыпающийся на глазах. Вместе с Медеей и Розалией они создали новый приют, и он, как того хотела Эллиса, распространился по всему Утфлеру. Делеан предложил название Лотос — в честь болотного растения, которое по вечерам скрывалось, а утром, как будто преодолевая все ненастья, снова возвращалось. Лотос помогал всем расам, и любой мог стать добровольцем, чтобы тоже оказывать безвозмездную помощь. Цирцея и Мавор поселились в собственном, заново отстроенном доме. Мавор, свободный от всех забот, преодолевший страх к воде, ходил рыбачить — у него это получалось так же хорошо, как командовать воинами. Иногда к нему обращались за помощью, и он не отказывал. Жалела ли Цирцея, что связала свою жизнь с Мавором? Он любил её и их детей, которые пошли полностью в мать. Он дорожил ими и отдавал всего себя, чтобы они не грустили. Мавор всегда находил время побеситься с неугомонными Джудом и Синтией, и, смотря на них, Цирцея могла только благодарить Сущего за этого мужчину, с которым ей действительно повезло. Пожалуй, Цирцея нисколько не жалела о том, что столкнулась с Мавором. Она была счастлива с ним, а он — с ней. Это дорогого стоило. Цирцея, специально выждав небольшую паузу, направилась к Розалии, Жрецу и детям, чтобы помочь первым справиться с Джудом и Синтией — они могли потратить хоть целый день и при этом — ни за что не устать. Как же, однако, Цирцея любила их и эту детскую непосредственность, которая когда-то была и у Розалии с Медеей, бегающих по улице и тормошащих всех взрослых. Она улыбнулась своим воспоминаниям, а затем Синтия её осалила. И игра началась по-новому.

***

— Мы думаем переехать в какое-нибудь отдалённое место, но… у Джуда и Синтии здесь друзья. Они общаются с Камелин, а она явно будет жить в столице. Её же отец Верховный Советник — сам понимаешь. Это, в принципе, нас и останавливает. — Чистый воздух и свобода лучше суматохи. — Да… да. Мы тоже размышляли в таком ключе. Наверное, когда они подрастут, мы поговорим с ними. Не знаю. Это очень тяжело. К тому же ты тут. Я… — Тебе не нужно из-за меня здесь оставаться, Мавор. Адъяр, перестав нервно заламывать пальцы, поднял голову и встретился со спокойным взглядом Вестейна. Им пришлось пережить долгие молчаливые посещения, чтобы их отношения стабилизировались, и Мавор смог с ним чем-то делиться и при этом не чувствовать себя виноватым. Впрочем, он всё равно часто считал себя подлецом, затащившим друга в камеру, в которой тот обязан теперь находиться до конца своей жизни. Хоть не казнили — и на том «спасибо». — Да, я знаю. Знаю, но… как ты тут без меня? Я же скрашиваю твои будни. — Он тихо посмеялся, правда, Вестейн не поддержал его. — Серьёзно, я… не могу. Каждый их диалог возвращался в итоге к одному: Мавор говорил о том, как он привязан к Вестейну, и это сдерживало его. Они обсуждали эту проблему и с Цирцеей, однако Адъяр был бессилен перед сильным чувством вины. Именно из-за этого он перестал быть главнокомандующим: работа и чувства несовместимы между собой, сколько не пытайся их соединить. — Мавор, — позвал его Вестейн, когда тот снова замкнулся в себе, — тебе пора прекратить. Адъяр испуганно глянул на него исподлобья. — Ты же мой друг, Вестейн. Да, я в курсе, сколько дерьма ты натворил. Я помню, как мы разбирались с последствиями, но я не могу тебя ненавидеть. Ты делал всё для меня. А я оплатил тебе… предательством. — Ты поступил по совести. — Я поступил так, как требовала от меня должность! — Нет, Мавор, — возразил Вестейн. — Это правильно. Если не веришь себе, то поверь мне. — Сущий… Раздался лязг открывающейся двери, а следом — равномерные шаги. Из черноты вышел Сокол, и Мавор, уловив, что его время подошло к концу, поднялся. — Я ещё приду, — сказал он Вестейну, подошёл к Соколу и дружески похлопал его по плечу. — Поручаю его тебе. Сокол никак не отреагировал на шутку. Он дождался, пока Адъяр уйдёт, приблизился к стулу и придвинул его к решёткам камеры. Она выглядела как маленькая комната, где было всё для удобства: начиная от кровати и заканчивая письменным столом и библиотекой. Будь Вестейн в Кулларе, то его бы поместили в замызганную клетку, где кровать жёстче камня. Он бы скончался там от переохлаждения быстрее, чем успел вздохнуть, и это было удивительно, что убийца находился в хороших, добротных условиях, разве что без возможности выйти на улицу. То, что его не казнили, оказалось новостью. Делеан до последнего настаивал на том, что прилюдная казнь — это правильно для Вестейна. Но Норфекс, в свойственной себе манере, предложил альтернативу. Она была гуманной и одновременно с этим — достаточно жестокой. Вестейна не собирались пытать. Его не собирались убивать. Ему позволили жить, однако при этом навсегда заперли в камере, ведь нет ничего ужаснее того, чтобы существовать и каждый день думать о совершённом злодеянии. Вестейн при виде Сокола оживился, закрыл книгу и сложил на столе руки. Он, как это обычно бывало, внимательно изучал лицо напротив, дабы убедиться, что его сын не пострадал за время своего отсутствия. — Ты снова не спал? Сокол вяло, с явной неохотой, кивнул. Под его глазами, будто не видящими перед собой ничего, залегли тёмные мешки, выдававшие усталость. Вестейн жалел, что не мог дотронуться до него и хотя бы обнять эту ранимую душу, сидевшую от него так далеко. — Мы гнали до столицы много суток. Мне было не до сна. — Ты же знаешь, что это не есть хорошо? — спросил Вестейн. — Да. Просто… я слишком зациклен. — Сокол, — мягко назвал его имя Вестейн и по привычке покрутил кольцо на пальце, — ты не можешь всё контролировать. Мы обсуждали это много раз. Сокол отвернулся, недовольно скрестил руки на груди. У него была одинаковая реакция на заботу Вестейна, хотя, без сомнений, он неприятно удивился бы, если бы отец проявил к нему равнодушие.  — Другие слабы. — Ты их недооцениваешь. К тому же есть те, кто выше тебя. — Совет Трёх? — Сокол фыркнул. — Да, пожалуй. Они, как это положено, сидят на своих задницах. Их навыки никуда не годятся. А духи порождают монстров. Как они их одолеют? — Они справятся, если вдруг что-то произойдёт. Пожалуйста, не издевайся над собой.  Сокол, чтобы защититься, подметил, что и Вестейн был не лучше него: растрёпанный, в мятой одежде и с такими же синяками под глазами. — Ты тоже выглядишь уставшим. Вестейн улыбнулся кончиками губ. — Целую ночь читал. — Да? И что же? — поинтересовался Сокол. — Небылицу. На самом деле, ничего особенного. Ты бы не тратил на такое время. — Может, я бы потратил, если бы ты рассказал мне подробности. — Мне за это очень стыдно, — усмехнулся Вестейн. Бровь Сокола взметнулась вверх. — Да ну? — Я не знаю, кто эту книгу сюда притащил, но она о тебе. — Обо… мне? — Да, ты тут совращаешь бедных людей, — буднично поделился Вестейн. — Стереотипное видение духов. — Я что… — На щеках Сокола появился румянец, когда до него дошло. — И ты читал это целую ночь? — Было интересно узнать, как тебя видят другие. Плюс, здесь были увлекательные подробности. Если ты найдёшь автора, прошу, пусть он подпишет один экземпляр, — Вестейн подмигнул. — Надеюсь, я дождусь второй части. Сокол закрыл лицо руками. Он не имел ни малейшего понятия, что написано в этой книге, но явно ничего хорошего, если Вестейн реагировал настолько несерьёзно. И какие «увлекательные подробности» он вообще подразумевал? — Если я найду автора, я его убью. — Ты так хочешь присоединиться ко мне? — поддел Вестейн. — Быть запертым довольно… однообразно и скучно. — Подстрою так, что это будет несчастный случай. Вестейн улыбнулся, и возле его глаз и уголков рта чётче прорисовались морщинки. С Соколом оказалось наладить язык проще, чем с Мавором, хотя Вестейн был убеждён ровно в противоположном. Сокола не грызла совесть, как Адъяра, он перестал воспринимать его как врага после первых пяти встреч, где во время последней они разговорились по душам: и об Эллисе, и о том, что она — первый человек, заполучивший магию от нивров. Тогда Сокол сделал предположение, что в нём сохранилась её частичка, и это спасло его от порабощения Ахероном. Последующие встречи протекали так, будто Вестейн никогда никого не убивал, а Сокол всегда был его сыном, пришедшим к отцу за обычным советом. У них были совершенно будничные семейные посиделки, разве что с необычным дополнением в виде решёток, разделявших их. Они совсем скоро привыкли и к этому. — Будет неправильно, если я одобрю чьё-то убийство. — Я разрешаю, — проговорил Сокол. — Что ж… тогда, прежде чем его убить, пускай он выпустит вторую часть. Я хочу узнать, кого мой сын способен охмурить ещё. — Ужас. — Сокол нарочито недовольно отвернулся. — Не говори мне ничего. Если бы Вестейн нашёл Сокола ещё младенцем, он бы посвятил всего себя ему и горе от потери Эллисы не сделало бы его безумцем. Но судьба обошлась с ним плохо — она лишила его всего. Однако, как будто сожалея о содеянном, она подкинула ему новый шанс, за который Вестейн вцепился изо всех сил. Да, он не растил своего ребёнка, не наблюдал его первые шаги, но его повзрослевший сын относился к нему без прежней неприязни. У них было всё в порядке, пускай и не так, как хотелось им обоим. И даже это малое — уже для них огромное достижение. Вестейн благодарил Сокола за то, что тот не отрёкся от него полностью, иначе это было бы окончательным ударом, и дни в камере, несомненно, стали бы куда мучительнее, чем они проходили сейчас. Они, навёрстывая упущенное, разговорились до позднего вечера, и охраннику, стоявшему на страже, пришлось тактично напомнить Соколу, что пора закругляться. Он попрощался с Вестейном, и тот знал, что сын придёт к нему снова. Через сутки, неделю или даже через месяц, но он придёт. Вестейн, если честно, жил ради этих дней и ждал их, как верный пёс, повязанный на цепи.

***

Вечером в таверне «Жирный Кабан» всегда собиралось много народу. Пьяные люди перекрикивали таких же пьяных нивров, доказывающих несущественную чепуху. До драк здесь редко доходило — хозяин был мужиком серьёзным, не терпящим в своём заведении насилия. Все об этом знали. И никто не злоупотреблял его гостеприимством. Сокол вместе с Сандальфом вошли в таверну, протиснулись мимо шебутных посетителей и набрели на столик в отдалении, где сидели Делеан, прикрывавшийся капюшоном, и Медея, наплевавшая на бессмысленные прятки, с идеально уложенной причёской, закреплённой красивым цветком. На её шее висело изящное колье, изображавшее ирис, — подарок от Делеана. Сокол, хлопнув громко по столу, испугал их обоих, отчего они дрогнули и с негодованием глянули на него. — Что же забыл наш многоуважаемый Верховный Советник, — Сокол, сняв капюшон Делеана, раскрыл собранные в длинный тугой хвост серебристые волосы, на что Делеан, разозлившись, ударил его по рукам, — в этой вонючей таверне? — Сокол! — шикнул он. — Я прячусь. — Приношу искренние извинения. — Он глубоко поклонился и отсалютовал Медее. — Как ты справляешься с этим вечно занятым господином? — Тяжело, — решила поддержать Медея Сокола. — А как ты приноровился к живности? — Ты о Сандальфе или Феви? Делеан, склонившись, прыснул, а Сандальф, севший на свободное место, обиженно надул губы. — О Феви! — пояснила Медея. Феви перебрался от Сандальфа к Медее, и та погладила его шейку, из-за чего февул, прикрыв большие зелёно-синие глаза, довольно встрепенулся и замурчал. Он уткнулся ей в ладонь длинной мордочкой, и Медея рассмеялась от его маленького мокрого носа. — Прекрасно, — ответил Сокол. — Но они пользуются моей добротой к ним. — Да? — наигранно удивлённо переспросила Медея. — Какое кощунство. — Абсолютно согласен. — Ты бессовестно выставляешь нас с плохой стороны! Сокол подмигнул недовольному Сандальфу и тоже погладил Феви. — А что, разве я не прав? — Не прав! — ответил Сандальф, нахмурившись. — Вот видишь, — он обращался к Медее. — Мне тоже тяжко. — Объединились два варвара… — тихо проговорил Делеан. — Давайте не как в прошлый раз. — Это когда Медея пожаловалась, что ты забираешь всё одеяло? — Сокол… — прошептал Делеан. — Или о том, как однажды ночью ты свалился с кровати и разбудил Камелин? Бедная девочка… — Сокол! Он примирительно поднял руки. — Без проблем, — пожал плечами Сокол. — Обойдёмся без подробностей из личной жизни. — Ты храпишь! — Сандальф, я же сказал: без подробностей. У них завязалась дружеская перепалка, из которой Сокол вышел победителем, так как вовремя закатил глаза и отказался продолжать участвовать. Он плавно поинтересовался самочувствием Камелин, и Медея ответила ему, что она очень ждёт встречи с ним и Сандальфом. Он обещал, что они обязательно навестят её. Делеан расспросил его, как продвигались дела с духами, и Сокол снова пожаловался на Сандальфа, отвлекавшего его от работы. Впрочем, он быстро поменял тему и обо всём, без утайки, рассказал. Делеан слушал его и кивал. Вскоре им принесли по кружке отборного пойла, и Сокол встал. — Хочу посвятить этот тост Стриго, — а ещё Ахерону. — За самого прекрасного и смелого оуви. Надеюсь, он находится сейчас в лучшем мире. — За Стриго, — поддержал Делеан. — За Стриго! — За птенчика! — выделился Сандальф, который хоть и не знал вживую Стриго, но по историям Сокола проникся к нему тёплыми чувствами. Они выпили залпом, и Сандальф, как все предыдущие разы, скривился от жгучего алкоголя, который он просто не переваривал. Диалог продолжился в прежнем темпе. Медленный, тягучий, слегка ленивый. Им некуда спешить — вся ночь была их, и никто не помешает им наслаждаться временной свободой. Совсем скоро они вернутся к своим прежним обязанностям. Делеан будет Верховным Советником, следящим за порядком, а дома — чутким мужем и отцом. Медея будет лепить из глины вазы и прочую посуду, будет навещать с Камелин Розалию или Цирцею, которые будут рады их обществу. Сокол и Сандальф покинут столицу, гнетущую первого своей шумностью и обилием правил, созданных специально для него. Но каждый раз они будут собираться вместе, чтобы вспомнить былые времена, помянуть Стриго и поделиться накопленными новостями. Ведь, невзирая на занятность, на различие в занимаемых положениях, они оставались друзьями, готовыми на всё ради друг друга. Они были маленькой и дружной семьёй, и для них не существовало ни времени, ни расстояния, чтобы любить друг друга. По-своему, однако одинаково сильно. Ныне — они навсегда связаны, и Сокол будет делать всё для того, чтобы Медея, Делеан и Сандальф никогда не повторили судьбу Стриго. В конце концов, кто их защитит, если не он?