Сокол. Пылающий туман

Как только пошёл дождь, духи — та горстка, оставшаяся после битвы с драконами, — насторожились внезапным изменением атмосферы. Прежде, ощущая подъём, они знали, ради чего бились. Их цель, как проклятие, нависла над ними, и духи убивали драконов, ведь месть, подпитывающаяся неиссякаемой злобой Вальтегарда, делала их намного сильнее.   Теперь же они не ощущали присутствия своего предводителя — того, кто освободил их тела из Тюрьмы. Духи заметались в поисках Вальтегарда, отвлеклись от выживших драконов, воспользовавшихся чужой рассеянностью, чтобы нанести контрудар. Для духов это было во второй раз — теряться от того, что главный, ведущий по тьме, оставлял их совсем одних. Сначала Бероз, поработивший Сущего, чтобы убить Тенерию, и погибший в итоге в схватке с ней. Затем Вальтегард, обрушивший на мир всю свою силу, чтобы теперь исчезнуть, словно его никогда не существовало. Драконы и духи, на самом деле, имели много общих черт. Они одинаково зависели от своих предводителей, командовавших ими и дававших цель, ради которой они умирали. Обе расы могли бы объединиться, чтобы изменить мир и сделать его лучше, чем он есть. Однако вместо этого они враждовали, и никто не мог это перебороть — слишком уж глубоки были раны. Конечно, драконы могли пойти на уступки, но духи — слишком горды и злопамятны, чтобы забывать все обиды, нанесённые им когда-то крылатыми монстрами. Если бы кто-то из драконов предложил сплотиться, то обязательно нашёлся бы дух, которой убил бы своего милосердного врага. Увы, такова ненависть двух рас. Но появись у Ахерона собственная оболочка после встречи с Соколом, он бы задумался над тем, чтобы уменьшить вред, причиняемый его сородичами миру. Он встал бы на путь преобразований, столкнулся бы с протестующими, от которых бы избавлялся не самым гуманным образом. В итоге он добился бы того, чтобы драконы, невыносимо подлые создания, наконец-то изменили мнение о духах, которые, возможно, продолжали бы ненавидеть. Но эта вражда, длящаяся между ними столетиями, постепенно сошла бы на нет, и тогда бы больше не было жертв. Идеальный мир, где все едины. Как жаль, что его никогда не будет. Сокол, сощурившись, смотрел за тем, как духи отступали, а драконы гнали их прочь. Он не имел ни малейшего понятия, сколько изначально было с каждой стороны, но сейчас, без сомнений, что духи, что драконы заметно поредели. Их осталось пару десятков, а то и меньше, и это довольно грустно: видеть, как вымерли расы, с которых всё началось. Сокол подошёл к валявшемуся кинжалу, чтобы понять, как с первого взгляда красивое и совершенно обыденное оружие победило Вальтегарда. Прикоснувшись к мокрому лезвию, его кожа на пальцах задымилась, и Сокол моментально одёрнул руку. Пристанище. Именно такие же пакостные ощущения возникали у него тогда, когда он находился там, перед Святым, и не мог воспользоваться магией, чтобы дать отпор. Пристанище делало из него слабака, оно заключало его в собственное тело, как в клетку, и Сокол чувствовал себя невольно птицей, горящей заживо внутри металлических прутьев, не дающих ему выбраться наружу. Лоб, когда-то помеченный Солнцем, отозвался фантомной болью. — Это зуб Сущего. Тебе… не стоит его трогать. Сокол медленно повернулся к Вестейну, будто тот был его жертвой, которую он собирался растерзать. Он обвёл его долгим задумчивым взглядом, прежде чем спросил: — Почему же? Вестейн мог признаться ему, что всё знал с самого начала, что дух в нём и артефакты из Пристанища — совершенно несовместимые между собой вещи. Ему нужно быть аккуратным, чтобы случайно не пораниться. Но глядя в голубые глаза этого Сокола, он думал, что на него смотрел сам дух, с трудом сдерживающий себя от того, чтобы наброситься и пустить кровь. Исходивший от него холод обжигал, и от него хотелось как можно быстрее сбежать. — Келиан, я… я не желаю тебе зла. — А раньше? Когда ты ничего не знал. Ты сочувствовал мне или просто играл моими чувствами? — Сокол обхватил чаронит. — Каждое твоё действие имело определённый умысел. Ты не мог подарить мне просто так «камень, приносящий удачу». Ты видел во мне покорного зверька, который готов был сделать всё ради ласки. Ты пользовался моей доверчивостью. Но когда ты узнал, что я твой сын, какого это осознавать, что из-за тебя я превратился в монстра? Вестейн хотел воспротивиться, убедить и его, и себя, что его действия не имели злых умыслов. Он не пользовался своим сыном. Он не бросал его совсем одного. И он всегда надеялся на лучшее. Однако Вестейн знал, что это — наглая ложь. Любая попытка оправдаться будет выглядеть позорно, она ещё больше загонит его в яму. Поэтому он должен быть перед ним открытым. Они же семья. — Я ошибался. Сокол бы фыркнул, да только этого недостаточно, чтобы выразить весь спектр эмоций на эту сказанную глупость. — Нет. Ты крупно облажался. Ты тот, кто возомнил себя вершителем судеб. Ты хуже Святого, который отравлял сознание своего стада. Ты хуже Вальтегарда, который был создан, чтобы убивать. Из-за своей боли ты причинил боль всему миру. Ты никогда не заслужишь прощения. — Прошу, позволь мне всё исправить. — Уже нечего исправлять, — сухо отозвался Сокол. — Я прожил в отвратительном приюте, где нас заставляли пахать, как взрослых. Ты не знаешь, какого это — вставать спозаранку и идти на поля, чтобы ты и тебе подобные были сыты. Ты ничего не знаешь. — Я искал тебя. Клянусь, я… Сокол оборвал его. Ему было тошно от голоса Вестейна. Советник больше не выглядел для него статно и уверенно, как на балу, когда он, оборванец с улицы, старался быть таким же, как Вестейн. Сейчас это звучало смешно. Соколу было противно от своей наивности, неоднократно его подводившей. Он никогда не разбирался в людях, но то, как он проглядел в советнике его истинную сущность, — было позором, и от него уже не отмыться. Вестейн потерял своё прежнее очарование. Его компания стала для Сокола мучением, и он ничего не мог с собой поделать. Он хотел его задеть. Унизить. Хотел доказать, какой он мелочный. Сокол искренне желал проучить его. — Это ты отправил наёмников в ниврийский храм, не так ли? Ты был тем человеком из Циннии, где состоял и отец Медеи. Думаю, ты забыл, кто такая Медея. — Сокол пнул ногой кинжал, прокатившийся в сторону Вестейна. — А из-за тебя она лишилась сестры и отца. Ты дал ему магию, которой он уничтожил племя оуви. В нём находился Стриго, и он бы мог сейчас жить, только вот он умер в Пристанище. — Лиднер действовал без моей указки. — Конечно. Без твоей. Это очень умный ход — давать людям магию, чтобы те сходили с ума. Ведь это их вина, а не твоя. Их слабости, а не твои. — Прошу тебя, остановись. — Из-за тебя я лишился своего наставника, заменявшего мне отца, — проигнорировав просьбу, продолжил Сокол. — Он дал мне имя, и он дал мне любовь, которую я никогда от тебя не получал. Слова резанули больнее лезвия. Вестейн пригладил мокрые от дождя волосы назад и с прискорбием опустил голову, выглядя как осуждённый. Одно дело, когда сам понимаешь, что пропустил более двадцати лет жизни своего ребёнка, живущего без твоего ведома в тяжёлых условиях. Но другое, когда этот ребёнок прямо обо всём говорит и не стесняется прибегать к выражениям, задевающим все струнки души. Вестейн являлся советником. Он знал, как нужно общаться с людьми, дабы те воспринимали его так, как ему нужно. Но Вестейну было невероятно сложно общаться с этим человеком, давившим специально на самые больные места.  — Келиан… — Меня зовут Сокол, — бросил он. — Я был бы Келианом, если бы ты нашёл меня и воспитал, но ты погубил меня. Ты погубил всё, что было мне дорого. Ты не имеешь права называть меня как-то иначе. Как это унизительно: слышать, как тебя отчитывали за совершённый проступок. Вестейн плевал на мнение народа или любое другое, однако он дорожил сыном, который его презирал, который прямо ему заявлял, что для него не существовал родной отец. Было глупо надеяться на что-то другое. Конечно, Вестейн не знал, что из себя на самом деле представлял Сокол. Он потерял его, а теперь старался нагнать упущенное, чтобы загладить перед ним вину и успокоить совесть, грызущую сердце. Но это опрометчиво. Вестейну стоило наконец-то смириться, что он не добьётся расположения сына и все его старания никогда не найдут отклик. И это совершенно заслуженно. — Я виноват перед тобой… — Ты виноват перед своим народом, — поправил Сокол. — Тебе нет смысла извиняться передо мной. — Пожалуйста, дай мне шанс. Я знаю, что я не заслужил твоего прощения, но я очень хочу, чтобы мы не были с тобой врагами. Умоляю! Взгляд Сокола, Вестейн готов был в этом поклясться, подобрел, будто наружу вырвался настоящий он, умеющий сострадать и прощающий других за их оплошности. Тот Сокол, каким его помнил Вестейн. Которого он спас. Но помутнение быстро прошло. — Надеюсь, тебя не прикончат. Смерть — слишком быстрое избавление от мук, на которые ты обрёк всех нас. — Сокол завёл руки за спину. — Советую взять с собой кинжал. Кто знает, что ещё произойдёт? Он прошёл мимо Вестейна, и тот осознал в полной мере, что навсегда потерял сына. Он подвёл Эллису. Снова. Наверное, она окончательно в нём разочаровалась. Сокол, сжав кулаки, тряхнул головой. Он настойчиво избавлялся от различных мыслей, валившихся на него бурным и неконтролируемым потоком. Ему было некомфортно от своего поведения и от того, как грубо он обошёлся с Вестейном, и без него пережившим немало горестей. А потом он вспоминал Солфас и своих друзей, мёртвые тела и разрушенные дома, и в нём нарастала злоба на того, кто это сотворил. Она перемешивалась с горечью, что отец, о котором он когда-то грезил, был так поглощён смертью матери, что совсем забыл про него. Сокол не понимал, что чувствовал. Ему не нравились эмоции, путающие его и мешающие адекватно воспринимать реальность. Он уже поддался им и позорно разрыдался, когда Эллиса поцеловала его. Он больше не мог позволять себе становиться размазнёй, когда от него зависело очень многое. Ему нужен чистый рассудок, не омрачённый ненужными переживаниями, утягивающими в пропасть. Страдания — это удел людей. Появившись в поле зрения Медеи, рядом с которой крутились Делеан и Цирцея, Сокол дёрнулся от проскользнувшего воспоминания, где он откинул её, израненную, прочь от себя и Вальтегарда. Он так переживал за её безопасность, что сам же причинил Медее боль. Вдруг он поранил её? Покалечил? Что, если её рука не пройдёт — и всё из-за него? — Сокол! Он заметил, как бодро она подскочила, когда увидела его — целого и невредимого. Медея помчалась к другу и проигнорировала окрик Цирцеи, взывавшей к благоразумию. Скудная горстка людей позади них, стража и праведники, от которых не скрылись необычные способности Сокола, побросали разом свои дела, перестали спорить и обратили всё внимание на молчаливо идущего к ним человека, защитившего их от духа. Для них он — воплощение самой смерти, и они открыто боялись. Сокол не осуждал их. Медея на бегу прыгнула на него, и Сокол чудесным образом не упал вместе с ней на камни. Он притянул её в крепкие объятия, и она обвила рукой его шею. — Как я рад, что ты в порядке, — произнёс Сокол. — Как ты… ты выглядишь чудесно! — Я знаю. — Это здорово! Она неожиданно отодвинула его от себя, но не убрала ладонь с плеча. Медея смутно помнила, как Сокол выглядел до Пристанища и столкновения с духом. Определённо, тогда в его внешности было что-то дерзкое, несмотря на подавленность. Но сейчас то, что она наблюдала, разнилось с прошлым. На его лице отныне ни царапины, даже бровь не рассечена, оно — идеально чистое, как будто сделано искусным мастером из дорогого камня. А взгляд — пустой, однако пытающийся быть заинтересованным. В нём пропал тот азарт, делавший его дурачком, попадающим в неприятности. Он сменился пугающей решимостью, которой Сокол редко когда мог похвастаться. Медея трепетно провела по щеке, и Сокол осторожно поцеловал её в лоб. — Совсем как в нашу первую встречу… — прошептала Медея. — Сущий, я… я так счастлива, что у тебя нет той жуткой костяной части. Но как? Как это возможно? Ведь даже Норфекс оказался бессилен. — Родная мать объявилась. У Медеи округлились от удивления глаза. Она приоткрыла рот, чтобы задать вполне себе уместный вопрос, и быстро закрыла. Медея перебирала возможные варианты, даже абсолютно несерьёзные, звучащие абсурдно, и никак не могла сообразить, о какой «родной матери» говорил Сокол. Неужели он так шутил? Это было вполне в его духе, только вот учитывая его внешние изменения, она сомневалась, что это и правда шутка. Наконец, Медея заставила себя задать хоть один вопрос: — Что? — Эллиса. Она моя мать, — пояснил Сокол. — А советник мой отец. Абсурдные идеи оказались совершенно не абсурдными. Медея подавилась воздухом и закашляла. Она ожидала многое, но точно не такое. Как так вышло, что Сокол — сын советника? Медея могла строить много предположений, однако навряд ли хоть одно будет приближено к правде. Её очень волновало, почему советник не искал его, хотя, если честно, она больше озаботилась состоянием Сокола, эмоции которого было сложно понять. Что он чувствовал? Он рад? Расстроен? — Сущий! Сущий… я… у меня нет слов. Советник… О Сущий! Это же он… м-м… и её тело захватил дух… Ты… как ты… воспринял эти новости? — Никак. — Он отвёл взгляд. — Они звали меня Келианом. — Келиан? — Да. Но мне принадлежит другое имя. — Сущий… А где теперь твоя мать? — Её душа отправилась на Небеса. — Сокол… мне… мне так жаль. — Медея взяла его за руку, крепко стискивая. — Мне очень жаль. — Да, мне тоже. — Он заправил прядь ей за ухо и задержался костяшками пальцев на царапинах, разбросанных по всему её лицу. — Я не хотел тебя ранить. Зачем ты пошла ко мне? Дважды. — Тебя могли убить! Этот прокля́тый дух повалил Норфекса! Разумеется, я испугалась за твою шкуру. Ты же совсем безбашенный! — А если бы он убил тебя? Медея собиралась зачитать Соколу целую нотацию о том, как неправильно рисковать собой, и удивлённо замолкла, когда он спокойно задал ей вопрос, с потрохами выдавший его беспокойство. Он ведь тоже переживал за неё. Заботился о самочувствии. Он был готов на всё, лишь бы дух, душивший Медею, не прикончил её на месте. — Какой же ты дурак. — Она прильнула к нему. — И как сильно я тебя люблю. — Я тоже тебя люблю. Делеан и Сандальф неловко мялись в сторонке, и Сокол приглашающе потянул к ним руку. — Не стойте, как чужие. Мы команда. Мы должны быть вместе. Сандальф на радостях накинулся на Медею и Сокола. Он был выше обоих, поэтому без проблем заграбастал их в свои объятия. Делеан, впрочем, тоже отличался высоким ростом, и с Сандальфом они невольно создали своеобразный кокон, где Медея и Сокол находились под их защитой. — Твоё личико совсем как новенькое! — засмеялся Сандальф. — Просто красавчик, ха-ха! — Ты тоже ничего. Бледнее обычного, правда. — Говорят, бледная кожа придаёт аристократичности! — Не забивай свою голову ненужным бредом, — фыркнул Сокол. — У тебя по-прежнему рана в боку, а мы не нашли лекаря. Для всех вас. — И всё же он прав, — сказал Делеан. — Ты выглядишь хорошо. — Ты переводишь тему. — Вы плохо на меня влияете, — усмехнулся Делеан. — Но мне повезло. Я рад этому влиянию. — Какие вы все слащавые… — нарочито недовольно отреагировал Сокол. Медея пихнула его. — Лучше бы порадовался! В слащавости нет ничего плохого! — И то правда... Делеан обратил внимание на сгорбленного человека, идущего к ним так, словно на него взвалили тяжёлый груз, с которым он с трудом справлялся. — Это… Он моментально узнал в нём советника. Делеан распознал бы его и с закрытыми глазами — уж очень сильно он его ненавидел. Злость, прежде утихнувшая, снова о себе напомнила. Он вознамерился его убить — это единственное, что заслуживал человек, из-за которого все они оказались в незавидном положении. Делеан, отойдя от команды, направился прямиком к советнику, и Сокол тут же схватил нивра за запястье, не позволяя воплотить задуманное в реальность. — Не надо. — Ты сказал, что не будешь меня останавливать, — процедил Делеан. — Я тебя не останавливаю. Я предотвращаю кровопролитие. Ты не думаешь, что если убьёшь его, то он отделается слишком легко? — Он уничтожил наш мир, — проговорил сквозь зубы Делеан. — Ты защищаешь его так же, как Норфекс. — Я не защищаю его. Я пытаюсь вразумить тебя. — Делеан, милый, прислушайся к Соколу, — попросила Медея. — У нас возникли непредвиденные обстоятельства, поэтому давай не будем устраивать самосуд? — О каких обстоятельствах вообще речь? — Просто не трогай его. — Объясните мне, — потребовал нивр. — Делеан... Мимо них пронеслась женщина — прямиком к советнику, который от незнания, куда деться, со смирением принял смачную пощёчину — этот звук услышал каждый. За ней семенил Мавор, и он остановился рядом с Соколом и его командой и вымученно им улыбнулся. Всем своим видом он говорил, что вспышку Цирцеи надо принять и переждать. — Ты гад! Ты убийца! Рад ли ты тому, что ты устроил?! Вся наша столица — в руинах! Дети, старики, мужчины и женщины — умерли! — прокричала она. — Нерождённые младенцы никогда не увидят свет! Наш Король — умер! Что теперь нам делать?! Цирцея ударила бы его с ноги, но даже будучи рассерженной она умудрялась сохранять рассудок. Она понимала, что должны быть рамки приличия, за которые нельзя переступать. При виде Вестейна Цирцея закипала, и всё же его помятость, рассеянность и утомлённость отрезвляли её, что только сильнее гневило. Она должна ненавидеть, правда, у неё это не получалось. Вестейн сделал для Цирцеи много хорошего. Он был мужем её подруги, и она помнила, с какой заботой тот со всеми общался. Сейчас этот человек — призрак себя прежнего — трагедия, которую он пережил, подорвала его, и Вестейн изменился. Бесспорно, он перестал понимать, что можно, а что — нет. Его разум с годами помутнел. Он ожесточился. Но, что бы не испытывал Вестейн, это не давало ему права обрекать Солфас на гибель. Из-за него не должны страдать другие. Это слишком эгоистично. — У Короля был бастард, — сказал Вестейн. — Да какой к духам бастард! — Цирцея влепила ему ещё одну сильную пощёчину. — Что тобой двигало?! Как ты докатился до этого, Вестейн? Ты изничтожил столько невинных жизней, что духи должны принять твою душу с распростёртыми объятиями! Почему? Скажи, ради чего это всё?! — Я хотел вернуть Эллису. Все действия привели его в итоге к одному. Цирцея отшатнулась от Вестейна, хотя она догадывалась по летавшему в небе трупу, к чему он стремился. Но всё равно это оказалось неожиданно. Она с шумом выдохнула. Цирцея тоже скучала по Эллисе. По Фелиции. Они были единственными, кто помогал ей справляться с проблемами. Они её поддерживали. Однако они умерли, и Цирцея приняла это. С болью, со слезами, но такова их судьба. Нет смысла пытаться её переписать, ведь рано или поздно она всё равно заберёт человека с собой. Жизнь скоротечна, и нужно получать от неё максимум, а не прозябать в печали и скорби. Цирцея это поняла. Но Вестейн оказался, к несчастью, безнадёжен. — И ты доволен тем, чего ты добился? Стоило ли это того? — Ради неё я бы обрёк мир на гибель ещё раз, — признался Вестейн. — Но ничто её не вернёт. Больше никогда. Он даже не раскаивался. Слова, прозвучавшие из его уст, звучали до омерзения равнодушно к человеческим жертвам, и Цирцею вывело это из оцепенения. Он сам выбрал свой путь. Знает Сущий, она пыталась. Но ей не дано пробиться через панцирь, в который он себя добровольно поместил. — Ты убийца, Вестейн. Не духи. Не драконы. Ты. — Я всё знаю. — Вестейн заметил подходившего к ним Адъяра. — Мавор… От обращения к себе лицо Мавора с болью исказилось. Он боролся с тем, чтобы, как обязывала его должность, вынести приговор за все совершённые злодеяния. Только Адъяр был другом Вестейна, убийцы, и он рвался к нему, чтобы сказать, как рад видеть его живым, а не погребённым под обломками. Мавор волновался за Вестейна, и для него на короткий миг перестали существовать страдания народа и разрушения Куллара. Перед ним находился замученный друг, которого он проглядел. Было бы всё иначе, если бы Мавор напирал? Если бы проявил чуточку настойчивости к Вестейну, а не пускал состояние на самотёк? Он с ужасом осознал, что обижался на него не из-за того, что тот натворил, а из-за того, что Вестейн ничего не сказал ему, Мавору, почти всегда находившемуся рядом. Они вместе выросли. Вместе проходили трудности. Мавор знал многое о его печалях. Он понимал Вестейна лучше всех. По крайней мере, когда-то он действительно так думал. — Мавор, послушай… Однажды Цирцея спросила у Мавора: смерть высокопоставленного лица за жизнь сотни невинных или смерть невинных за одну жизнь. Тогда Мавор знал ответ. Он бы выбрал высокопоставленное лицо, ведь если сотня бунтует против одного, то это — восстание, которое необходимо подавить. Но теперь он осознавал подвох в её вопросе. Они оказались как раз в этой ситуации, и Мавор, как бы не ценил Вестейна, не мог позволить своей дружеской связи командовать его действиями. — Вы арестованы, Вестейн Мориа, — строго отчеканил он. — Пока ваша судьба не решена, но она не за горами. Цирцея с изумлением повернулась к Мавору, сохранявшему беспристрастный вид. Она даже не знала, как тому паршиво на душе, поэтому просто кивнула, чтобы показать: это — правильный поступок. Другого исхода здесь не существовало. Вестейн же, столкнувшись с Мавором, почувствовал боль, кольнувшую сердце. Он же главнокомандующий. Это его роль — следовать кодексу. Он предал первым, когда утаил и нарушил спокойствие столицы. Вестейну не следовало надеяться на тёплый приём от Мавора, на прощение. И всё же в глубине души он рассчитывал перед ним оправдаться, хотя бы поговорить, чтобы Адъяр не считал его предателем, наплевавшим на годы дружбы. По сути, он как раз и наплевал. Вместе с женой Вестейн лишился сына и лучшего друга, и это — неравноценный обмен. Но он пошёл на него, и теперь пожинал плоды своего бесчеловечного труда. — Я признаю свою вину, — произнёс Вестейн. Адъяр неловко взял бывшего советника за плечи и повёл, как преступника, мимо Сокола и его команды. Вестейн задержал короткий взгляд на Соколе, посмотревшем на него в ответ, и поспешно опустил взгляд вниз. Он заслужил. — Э-э-эх, грустно как-то! — Сандальф, они ещё не ушли, — шикнула Медея. — Будь тише. — Народ его растерзает, — озвучил мысль вслух Сокол. — Навряд ли стража захочет его охранять до вынесения приговора. — И отлично, — сказал Делеан. — Умереть от рук своего народа — вполне уместная смерть для этого убийцы. — Гады бывают живучими. — Медея с извиняющейся улыбкой глянула на Сокола. — Ну, вы поняли… — Да. Но и до живучих добираются, — фыркнул Сокол. — Драконы! — выкрикнул кто-то из толпы, и остальные подхватили: — Драконы! Драконы! Один за другим на землю начали спускаться крылатые существа. Они окружали выживших плотным полукругом, будто намеревались оттеснить их и предотвратить малейший побег. Они словно собирались добить их — как планировал изначально Хароз. Люди, не успев прийти в чувства после духов, запаниковали. Сокол изучал морды драконов, чтобы прочитать по ним, какое очередное испытание они для них подготовили. Только они ничего не выражали, что напрягало ещё больше. Если бы они злились, то было бы ясно, что они задумали. А так оставалось только гадать и ждать. — Сущий! Они хотят продолжить миссию своего Короля, да? — нервно спросила Медея. — Ещё этого не хватало… — Неважно, что они хотят. Пусть только посмеют тронуть вас. — Сокол, их много для тебя… Он пожал плечами. — А что поделать. Некоторая часть драконов расступилась, и показался хромающий Норфекс: потрёпанный и остающийся, несмотря ни на что, властным созданием, способным на многое. Он оглядел Вестейна, которого крепко держал Мавор, и устало вздохнул. Он был слишком мягкосердечным, чтобы мстить за смерть Хароза и своих сородичей. Это — его проклятие, переданное от матери. Он уже неоднократно за это платил. — Дети Сущего, — ровным голосом, вселяющим уважение, проговорил Норфекс, и толпа угомонилась, чтобы внимать ему. — На мир, в котором мы живём, обрушилась губительная сила духов. Мы все оказались в одинаковых условиях. Наши дома уничтожены. Наши сородичи — убиты. Люди, драконы, нивры или любая другая раса — сейчас это не имеет никакого значения. Пора оставить любые распри позади и объединить усилия, чтобы восстановить то, чего успели коснуться духи. Отныне мы, драконы, будем жить на земле, а не в облаках. Гордыня предыдущего Короля погубила его, но теперь я — Король, и я обещаю, что мы позаботимся о всех вас. Наступила гробовая тишина. Драконы переглядывались между собой, принимали новость, что они обрели нового Короля, не посещавшего много столетий Тиллум, который больше для них не существовал. Они опять, как и раньше, будут обитать на земле, и с этим сложно смириться. Хароз подарил им безопасность и безмятежность, а Норфекс возвращал их в безумный мир, где каждый мог их найти и потревожить. Драконов это не устраивало — они привыкли жить вдали от цивилизации, без войн и вражды. Но обстоятельства поменялись. Духи больше не были заточены в Тюрьме, а перечить ребёнку Сущего и Тенерии для них слишком дерзкий и непозволительный поступок. Они, выражая покорность, одновременно склонили перед Норфексом голову. Люди же, находясь в смятении, держались особняком и не изъявляли желание поклясться в верности дракону. Единственный нивр на человеческой территории впервые разделял их мнение. Цирцея, поборов страх, вышла вперёд. Если драконы не представляли для них угрозу, то у неё появился шанс воспользоваться их милостью и наконец-то исполнить обещание, данное Медее. Это было рисково и нагло, но что ещё ей оставалось делать? Медея, увидев самоотверженность тёти, бросилась к ней, и Сокол моментально её поймал и притянул к себе. — Стой смирно. Подожди, а потом действуй. — Я не хочу тревожить вас, — громко начала Цирцея, неотрывно глядя на дракона, — но только вы можете помочь мне. Норфекс опустил голову к Виге, и та не дрогнула от того, насколько близок к ней этот огромный дракон, способный сожрать за один раз. Её смелости невольно восхитились все — никто и ни за что бы не столкнулся лицом к лицу с Норфексом, выглядящим как минимум опасно. — Ты отчаялась, дитя. Твоя боль знакома мне. Я чувствовал её раньше. Цирцея сняла с шеи медальон и протянула его Норфексу. — Моя племянница в нём. Пожалуйста, освободите её. Прошу! Норфекс перевёл внимание на Медею. — Юное дитя говорило мне, что человек заключён в медальоне. Тогда я спросил, с собой ли он у неё, но получил отрицательный ответ. — Он снова обратился к Цирцее: — Я сказал, что она освободится. И так будет. Золотистые спирали подхватили артефакт, сковавший в себе сестру Медеи. Через щели закрытого медальона полилась блестящая полупрозрачная вода, со столкновением с камнем тут же испарявшаяся. Когда магия полностью открыла его, то во вспышке образовался силуэт, пока с еле видимыми очертаниями, маленький, но быстро увеличивающийся в размерах. Артефакт пошёл трещинами, на стенке, внутри, пропала фотография. Он треснул, разломался на множество крохотных частей, и магия засосала их в себя, чтобы в следующий момент появилась из пустоты молодая девушка, упавшая с небольшой высоты. — Розали! Розали! Сокол отпустил вырывающуюся Медею, и она помчалась со всех ног к Розалии, которую приподнимала Цирцея. Она бросилась к ней, с трудом соображающей, и стиснула одной рукой. Медея заплакала — и было это от искреннего счастья, что она, спустя столько времени, воссоединилась со своей сестрой. — М… Медея? — Розалия с вопросом посмотрела по сторонам. — Тётя? Что… что произошло? Где мы? Она не успела толком ничего разглядеть, как Цирцея прижала её голову к своей груди. Розалии не стоило сразу испытывать стресс — не после того, как она пробыла в медальоне и пропустила несколько лет. Драконы, духи, смерти — это должно остаться на потом, когда она окрепнет и готова будет к новой информации. Сейчас они были вместе, и это самое важное. Те, кто наблюдал за ними, завидовали. Многие, потеряв семьи, больше никогда не смогут так же обняться и сказать детям, супругу или супруге, как они любимы и дороги. Они были обречены на одиночество, которое с годами будет тяготить всё сильнее. Люди отворачивались, чтобы обида не терзала их сердца. Они выжили, но лучше бы умерли. — Это долгая история, — прошептала Цирцея. — Ты обязательно её услышишь. — Я сейчас расплачусь! — Сандальф, державшийся от них на расстоянии, вытер слезу с уголка глаза. — Как это трогательно! — Иди сюда. — Сокол обнял праведника, и Сандальф с довольной ухмылкой воспользовался возможностью, чтобы вытереть лицо об его одежду. Удивительно, что он, как раньше, не брезговал. — Медея так счастлива… — Делеан положил ладонь себе на грудь. — Я так рад, что она счастлива! — Да. — Сокол глянул сначала на Медею, а затем на Делеана. — Она хотела освободить сестру с самой первой нашей встречи, и у неё это вышло. — Её целеустремлённость восхищает меня. — Точно. Сокол притянул к себе и Делеана, не воспротивившегося неожиданному приливу нежности. Они прошли столько всего, каждый сталкивался с препятствиями, рушащими их надежды. Но это не помешало, чтобы хотя бы мечта Медеи воплотилась в реальность. Делеану не надо было что-то другое, чтобы ощущать себя сейчас живым. Он даже забыл про свои планы, сконцентрировавшись лишь на Медее — Делеан радовался за неё, как за себя, и благодарил Создательницу, что она не была так жестока к бедной и невинной душе. Как Норфекс и сказал, всем расам нужно объединиться, чтобы восстановить мир, разбитый из-за ошибки Вестейна. Придётся похоронить трупы, построить новые дома. Начать всё с нуля. Конечно, это будет сложнейшим трудом для тех, кому повезло выжить. Однако только они могли подарить следующим поколениям то будущее, которое они хотели бы сами, поэтому у них нет иного выбора, кроме как собраться с силами и приступить к глобальной перестройке. Для живых всё продолжалось, пускай они этого ещё и не понимали. А души же, отправленные против воли на Небеса, оплакивали свою смерть и родных людей, вынужденных возрождать из пепла целую цивилизацию.

***

Вернувшись в Майгу, Делеан обомлел. Его небольшое Королевство, где когда-то бродили нивры, было стёрто подчистую. Его Королева умерла под беспощадной магией драконов, а вместе с ней и его растерзанный острыми когтями народ, ради которого Делеан приложил столько усилий. Он остался совсем один среди трупов, смотрящих стеклянными глазами в небо. Он переступал через них на негнущихся ногах, пока не добрался до небольшого тронного зала, где царил хаос. Когда-то здесь находилась Королева, обманувшая и давшая ему указания отправиться к людям, чтобы подписать мир, который привёл в итоге к катастрофе. Она его не любила, и Делеан, чувствуя это, всё равно тянулся к ней, пытался быть самым лучшим. Теперь в этом нет никакого смысла. Он сел на нетронутый драконами трон, пока из его горла рвался крик, полный боли и безысходности. Делеан его подавил. Он вытер слёзы, стекавшие по щекам, перехватил любимый инструмент Королевы, валявшийся на полу, и сыграл мелодию, которая всегда ему нравилась. Из-за некоторых оборванных струн это получилось плохо. Делеан не понимал, что ему делать, куда обратиться за помощью. Но он точно знал, что не позволит своей расе так бессмысленно вымереть, даже если для этого придётся идти в Лес Трёх Хранителей и принуждать Кенриэла выйти из пещеры на свет. Он должен вернуть ниврам былое величие. Иначе зачем он вообще старался?