Однажды

Я любил тебя. Когда-то. Давным-давно. Кажется, это было в прошлой жизни. И не со мной, а с кем-то другим. Ныне оглядываться назад и не смеяться над этим глупым мальчиком, что доверчиво смотрит в глаза и заглядывает тебе в рот, попросту невозможно. История, обречённая с самого начала. История, что не вызывает во мне больше тёплых чувств, только нервные смешки провоцирует, постепенно переходящие в адский хохот. Как глупа молодость, что верит в бесконечное счастье, что ослеплена ненужным флёром романтизма, и за ним не замечает очевидного. Смотреть на тебя сейчас — всё равно, что открыть дверь в прошлое, распахнув её настежь и не сумев закрыть. Слушая, как воет ветер. Видя, как привычный мир ломается, превращаясь в обломки. Встреча с тобой — не дар небес. Это крах, от которого удавалось бежать много лет подряд, но который настиг меня в самый неподходящий для этого момент. Когда все раны затянулись. Когда я вычеркнул тебя из памяти. Когда мне перестало казаться, что кожа всё ещё хранит тепло твоих прикосновений, а простыни — отголоски природного аромата, что прежде сводил с ума. Того самого запаха, без которого я не мог жить, без которого свет был не мил. Без которого было больно дышать. Запаха, что преследовал по пятам, загоняя в угол, заставляя оглядываться по сторонам в надежде, что ещё немного, и наши взгляды пересекутся, ещё немного, и мы снова окажемся лицом к лицу. И ты, — само очарование, а не человек — протянешь руку, предлагая следовать за тобой, вновь рисуя перед этим наивным идиотом, неспособным мыслить логически, картины несуществующего, невозможного будущего, в котором мы вместе и счастливы. В котором ты занимаешься любимым делом, а я исполняю мечту детства, и не зарываю таланты в землю, а методично продвигаюсь к своей цели, в конечном итоге настигая её. Не всё в этой жизни даётся просто, а потому... Моя цель непростая. Сквозь боль и слёзы. Сквозь страхи и сомнения. Сквозь постоянные срывы и недовольства собой. Сквозь бессонные ночи, проведённые за созданием мира, который когда-то принадлежал лишь мне, а после — мы разделили его на двоих, и в тот момент ты был единственным, кто поддерживал меня. Кто помогал, давал советы, кто верил в меня, мой талант и мой успех. Верил в моих персонажей и сюжеты даже тогда, когда в них не верил я сам, начиная ненавидеть всё, к чему прикасался, и считал себя бездарностью, что только портит бумагу и впустую тратит время. Ты всегда находил для меня нужные слова, словно читал мысли и понимал без слов. Появлялся в моей жизни внезапно и так же внезапно исчезал. Наверное, для того, чтобы я не привыкал к тебе. Для того, чтобы не было этой чёртовой зависимости, которой так боятся все люди, ратующие за свободу и кричащие на каждом углу, что им никто не нужен. Я был как раз таким человеком. Равнодушным, слегка заносчивым, как будто намеренно отгораживающимся от окружающего мира, не желающим играть по навязанным правилам. И только в моменты, когда рядом появлялся ты, моя уверенность рушилась, рассыпаясь на осколки, превращаясь в пыль. И, кажется, это понимали все, кроме тебя. Замечали. Убеждались раз за разом в своей правоте. Кто-то сочувствовал. Кто-то откровенно смеялся. Кто-то готов был сжить меня со свету. Только бы наше общение прекратилось, и ты больше никогда не смотрел на меня, не заговаривал со мной и не вспоминал о моём существовании. Я знал, что моя зависимость уже сформировалась. Ждал. Каждый день наивно ждал, что однажды ты прозреешь. Однажды ты поймёшь. Однажды почувствуешь то, что уже чувствовал я. Позовёшь по имени, поманишь за собой, и весь мир перестанет для меня существовать. Останешься только ты. Но чуда не случилось. Меня никто не позвал. Ничего не объяснил. Просто исчез, ни о чём не сказав, ничего не объяснив. Даже не попытавшись этого сделать. Как будто боялся посмотреть мне в глаза. Боялся сказать правду. А, может, просто решил, что я не заслуживаю даже пары слов. Случайный эпизод в твоей жизни, о котором твои пассии с самого начала отзывались с пренебрежением, не скрывая своего отношения, не пытаясь замаскировать его притворными улыбками. В вашем мире я всегда был лишним. Не вписывающимся в его стандарты, но отчего-то наивно верящим, что истинность решает, и наши чувства смогут преодолеть все препятствия, встающие на пути. Ты показал мне рай. Это длилось недолго. Несколько месяцев буквально. Рай, сотканный из грёз. Хрупкий. Легко рассыпающийся на части. Ставший в один миг осколками, изрезавшими меня, заставившими истекать кровью, кусать в отчаянии подушку, промокшую от моих слёз, а ещё — губы, ставшие одной сплошной кровавой раной. Когда человек уходит из твоей жизни, предварительно оповестив о своём решении, тебе больно, но рано или поздно миришься с таким раскладом. Принимаешь его. Двигаешься дальше. Когда же человек исчезает, будто призрак, хотя ещё недавно клялся тебе в любви, заливая в уши трогательные признания, целовал руки и обещал сказочную жизнь, ты едва находишь в себе силы, чтобы подняться, отряхнуться и двигаться дальше. Твоё сердце расколото на части, превращено в мелкое крошево. Точь-в-точь, как и мечты, которые лелеешь, представляя счастливое будущее. Перед глазами снова Коннор. Омега, что был в твоей жизни до того, как родители подыскали Леона. Его омерзительная кривая ухмылка. В ушах — его голос. Омега, расклеивающий ярлыки. Определяющий мою роль и степень значимости в твоей жизни. «Замарашка со своими жуткими каракулями». Навязчивый, глупый, недальновидный. Не понимающий, что это всё не более, чем талантливая игра. Не понимающий, что рано или поздно всё закончится. И лучше бы мне закончить всё самостоятельно. Как можно раньше. До тех пор, пока не стало мучительно больно. Вместе с тобой из моей жизни ушла и литература. Больше некому было вдохновлять, поддерживать и направлять. Не было человека, убеждавшего, что всё обязательно получится, обещавшего устроить моё будущее и утверждавшего, что в один прекрасный момент моя звезда ярко засияет на литературном небосклоне. Роман, начатый много-много лет назад, ещё до знакомства с тобой, так и остался недописанным. Его сожрал огонь, копий не осталось. История погибла, не родившись. Наш единственный общий ребёнок, которого ты, кажется, хотел, которым гордился, но которого отказался воспитывать, поняв, что эта книга стала слишком скучной. Ты ненавидел скуку. Наши пути разошлись, и на моих литературных поползновениях был поставлен крест. Не хотелось иметь ничего общего ни с тобой, ни с твоей семьёй. Не хотелось вспоминать, как ты сидел на полу, у моих ног, глядя на то, как мои пальцы порхают по клавишам — старая печатная машинка, купленная когда-то просто так, смеха ради, но пробудившая во мне желание творить. В моменты вдохновения я мог стучать по клавишам часами, забывая о сне, отдыхе и еде. Вспоминал о необходимости перерыва лишь в тот момент, когда становилось больно, а на гладкой поверхности клавиш оставались кровавые следы. Увлекающаяся натура, неспособная вовремя останавливаться. Обычно такая забота свойственна омегам. Они окружают ею своих альф. Следят, чтобы те не отрывались максимально от реальности, смотрят на них с восхищением, тихо выдыхая: «Гений...». И не сомневаясь в том, что говорят правду. Веря, что судьба действительно свела их с талантом. Пока непризнанным. Но только пока. Тебе нравилось смотреть, как я создаю историю. Ты говорил, что в такие моменты, когда вдохновение накрывает, будто снежная лавина, моё лицо становится прекрасным, невероятным и восхитительным в своей одухотворённости. Протягивал руку, но никогда не прикасался, боясь нарушить что-то, сломать и спугнуть мою ветреную музу. Ты хотел этот роман. Ты им почти бредил. Горел сильнее, чем кто-либо. История, что увлекла тебя на время. История, начинавшаяся довольно глупо, наивно... Но тебя чем-то зацепила. Сейчас понимаю, насколько нелепо звучало в ней всё, начиная с самых первых абзацев. Зашкаливающая сентиментальность, что неизбежно преследовала меня во всех моих опусах, создаваемых прежде, а здесь будто достигла пика. Однажды мне сказали: омега, предначертанный тебе судьбой, будет пахнуть персиками и флердоранжем. Ты узнаешь этот запах из тысячи. Почувствуешь и пойдёшь за ним куда угодно, хоть на край света, хоть за этот самый край. Не сможешь устоять перед ним, потому что это будет аромат твоего персонального сумасшествия, вместе с тем — твоего персонального счастья. А кто, будучи в твёрдом уме и трезвой памяти, добровольно откажется от счастья, плывущего прямо в руки? Я не был оригинальным. Писал роман о нас. Почему-то начав его словами от твоего лица. Вернее, когда-то, когда работа над этим текстом только начиналась, это был роман о безликих тенях, что не имели ни имён, ни биографий. Исповедь абстрактного альфы, сходившего с ума от столь же абстрактного омеги. Лишь одно роднило меня с главным героем. У него был мой запах. Белый персик и цветы апельсина. Едва уловимый, тонкий пудровый, дополненный яркими, выразительными нотами. Запах, который в самом деле, стойким шлейфом тянулся за мной, а ты говорил, что это лучший аромат на свете. Он был таким для тебя. Таким же и должен был оставаться. Ни секунды не сомневался я в нашей истинности, но, как оказалось, для тебя она не значила ничего. Ты выбросил меня из своей жизни, будто конфетный фантик, перестав верить в мою уникальность и в мой литературный гений. А, может, и вовсе никогда не верил. Просто ставил эксперимент, проверяя, насколько меня хватит. Теперь этого уже не узнать. Я годами бежал от тебя. От воспоминаний, связанных с кратковременными моментами счастья. От всего, что могло бы напомнить о нашей мимолётной связи, которая когда-то имела место, и для меня была смыслом жизни, а для тебя — не более, чем забавным развлечением, отказаться от которого оказалось столь же просто, как отшвырнуть в мусорку дотлевающий бычок. Хотя, настоящий окурок ты бы не выбросил. Ты бы долго крутил его в пальцах, смотрел задумчиво, прикидывая, как поступить, а после, отринув сомнения, приложил его к моей коже. Наслаждаясь болью и страданиями. Представляя, что обжигаешь не запястье и не ключицу. Представляя, что прикладываешь прямо к сердцу, оставляя на нём вечные напоминания-шрамы, что с течением времени станут ещё более глубокими и болезненными. Я годами бежал от тебя. Боясь остановиться хотя бы на мгновение, закрыть глаза и вдохнуть сильнее, чем прежде. Почувствовать твой природный аромат, когда-то лишавший воли, а затем начавший провоцировать отторжение, потому что стал для меня ароматом боли и предательства. Боялся услышать твой голос и снова попасть в зависимость от него. От всех слов, что ты говорил мне. От тёплого, сладкого шёпота на ухо, от которого вдоль позвоночника появлялась россыпь мурашек. Забытое ощущение, что так ни разу и не довелось испытать в руках других альф. Я годами бежал от тебя. Чтобы не плюнуть в твою надменную рожу при встрече. Не скатиться в банальнейшую, пошлую истерику. Не начать обвинять, бросаясь с кулаками и шипя, что ненавижу. Не хотелось давать повод заявлять, что я слишком эмоционален, и натура у меня неоправданно истеричная. Не вспоминать снова, что в момент, когда ты ушёл, ни сказав ни слова, не предупредив о своём решении, во мне уже зарождалась жизнь. Ребёнок, которому не суждено было появиться на свет. Ребёнок, о котором я всегда мечтал. Омега. Я избавился от него, о чём время от времени жалел. Но чаще приходил к выводу, что не сумел бы растить его, не оглядываясь на прошлое и не припоминая ему грехи отца. Ребёнок не был виноват в том, что ты оказался трусливой мразью, но я всё равно вымещал бы на нём свою злость. Я годами бежал от тебя. И от твоего супруга, появившегося так внезапно, будто по щелчку пальцев. От той идиллической картинки, что вы рисовали передо мной, желая казаться счастливыми. От воспоминаний о том, с каким торжествующим видом ты вложил в нагрудный карман моего пиджака приглашение на вашу свадьбу, прошептав напоследок, прежде чем уйти, что мне стоит провести переоценку ценностей, иначе расставить приоритеты и снизить планку. Выбирать альф попроще. И мечты... Мечты более приземлённые. Едва ли Леон знал о моём существовании. Едва ли его вообще что-то в тот момент интересовало, кроме мысли о договорном браке, в который вы вступали. Появись я на вашей свадьбе, ты пустил бы в ход своё завидное красноречие, назвал бы другом детства, дальним родственником, чёртом лысым, но никогда бы не признался, какие отношения, на самом деле, связывали нас когда-то. Я не пришёл на ваше торжество. Приглашение сгорело в камине. Вместе с недописанной рукописью. Смятые листы, разорванные в клочья, ставшие серым пеплом. Я смотрел на свою печатную машинку, на кончики своих пальцев, что когда-то были стёрты и кровоточили. Смотрел и не понимал: как так вышло, что истинный отказался от меня. Как вышло, что его сердце ни на мгновение не сжалось от боли, в то время как моё болело, не переставая. Твой безразличный взгляд ранил меня. А слова, наполненные холодом и насмешкой, добили окончательно. Я истекал кровью, а ты стоял и смотрел, не пытаясь помочь, не давая никаких надежд, наслаждаясь той картиной, что перед тобой открывалась. Чёртов павлин, упивающийся собственной важностью. Едва ли не кончающий от чужих страданий. Я годами бежал от тебя. И в какой-то момент удача улыбнулась наивному омеге, когда-то поверившему в сказку. Позабывшему о том, что чудес — и идеальных альф — на свете не бывает. Твой образ стёрся из моей памяти, воспоминания выцвели, словно старые фотографии, пожелтевшие со временем и ставшие абсолютно невыразительными. Бледные кадры нашего прошлого, к которому я старался не возвращаться. И в самом страшном сне я не мог представить, какой удар готовит для меня жизнь. Она, вероятно, проверяла меня на прочность. Она хотела, чтобы я чувствовал униженным и раздавленным. А ещё хотела окончательно уничтожить мои тёплые воспоминания о тебе, заменив их чернотой. Несмываемой, маслянистой, пятнающей и уничтожающей всё, к чему прикоснётся. Мы столкнулись случайно. Открытие театрального сезона. Красивейшая постановка. Талантливые актёры. Звёздный состав. Ты был в одиночестве. Впрочем, как и я. Было бы забавно, окажись наши места соседними. Но, вероятно, не настолько извращённое чувство юмора оказалось у жизни, чтобы заставить нас обоих сидеть несколько часов, как на иголках. Мы столкнулись на выходе. Я почувствовал твой запах. Как и ты почувствовал мой. Не было радости от встречи. Осознания, что все обиды в прошлом, и я готов протянуть тебе руку, пожимая, как старому другу. Момент узнавания. Тягучий. Напряжённый. Стирающий краски дня. Наверное, тебе всё виделось именно так. Думал, мои чувства не сгорели. Думал, я всё ещё тот наивный омега, что смотрит на мир широко распахнутыми глазами и верит в своё великое литературное будущее. Думал, брошусь тебе на шею, залью слезами брендовую рубашку, поддамся сентиментальным порывам, и снова окажусь у твоих ног. Побеждённый, а не победитель. Но... Нет. Я смотрел на тебя, спустя годы, и не понимал: что мог любить в тебе прежде? Холодность? Равнодушие? Прагматизм? Зашкаливающую самовлюблённость? Мозги, заточенные исключительно под ведение дел, а не под восприятие человеческих чувств? Или же меня просто покорило то, как восторженно отзывался ты о моих нелепых литературных опытах, забытых и заброшенных с годами? А ведь когда-то казалось, что это моё призвание. Что именно книги станут смыслом моей жизни, а литературный путь — единственным возможным. Тем самым, по которому захочется пройти от начала и до конца. Путь человека, витавшего в облаках, а не твёрдо стоящего на ногах. Путь, с которого я свернул, закопавшись с головой в медицину. Быть может, я любил другого тебя. Совсем другого. Нисколько не похожего на того человека, что ныне сидел передо мной. Стоило бы пройти мимо. Сделать вид, что мы обознались. Оба. Увидели не старого знакомого, с которым ворох общих воспоминаний, а кого-то, слишком на него похожего. Просто на мгновение показалось... Не прошли. Ты заговорил первым, а я почему-то ответил. Быть может, не хотел выставлять себя трусом, бегущим от прошлого, в твоих глазах. Нам не стоило разговаривать. Не стоило вспоминать прошлое. Не стоило трепаться о настоящем. Вернее, я этого и не делал. Тебя потянуло на откровения. Тебя. Человека, который в былое время слова лишнего не говорил, если не видел в этом выгоды, а теперь вдруг стал невероятно разговорчивым. Не стоило нам коротать тот вечер за бокалом вина. Не стоило поднимать тему моих литературных опытов, канувших в Лету. А тебе — откровенничать о том, какие цели ты преследовал, окружая меня заботой и вниманием. Вернее, что когда-то давно ты не мне литературное будущее пророчил, а Коннору, который двух слов связать был не в состоянии, если эти слова не были оскорблениями или попытками самоутвердиться за счёт более слабых. Любовь зла. Тебе действительно нравился этот хабалистый придурок, и именно его, а не меня ты жаждал продвинуть, сделав кумиром миллионов читателей. Не знаю, сколько усилий пришлось бы тебе приложить, чтобы пробудить в них любовь, но ты хотел. А потом Коннор исчез из твоей жизни так же стремительно, как и ты из моей. Появился Леон, которого вполне устраивала роль молчаливого супруга и заботливого папочки, и необходимость в поисках подходящей Коннору рукописи отпала сама собой. В тот вечер ты много пил. Пожалуй, слишком много. Алкоголь развязал тебе язык. Алкоголь сделал тебя слишком уязвимым и чрезмерно открытым для посторонних. Невероятно откровенным. Болтливым. Даже в прошлом ты никогда не позволял себе столько говорить, предпочитая слушать и запоминать, изредка вставляя в чужие монологи короткие, незначительные реплики. Разговорчивым становился лишь в моменты, когда видел в этом выгоду, когда по тем или иным причинам жаждал расположить собеседника к себе и заручиться его поддержкой. Чувства никогда тебя не волновали. Неизбежно мы заговорили о прошлом. О моей рукописи, ставшей пеплом. О таких же чувствах, сгоревших в тот же день, что и текст. Оставшиеся тем же самым пеплом в камине. А ещё... О странностях жизни, и о том, как у двух таких разных людей может быть такой одинаковый запах. О твоём новом протеже, которого ты продвигал всеми правдами и неправдами. О котором отзывался с нескрываемым восторгом, расписывая в красках всё то, что я и так знал. Ты, человек, чья эмпатия была на нуле, внезапно почувствовал себя романтическим героем, потерявшим голову и утонувшим в этом чувстве, будто в самом глубоком омуте. Рассказывал что-то о том, что прежде, до его появления на пороге кабинета, тебе не хватало какой-то остроты ощущений, живости, трепетности чувств и надрыва. А потом появился он. Мальчик — для тебя, с вашей-то разницей в тридцать лет — с каплями дождевой воды, срывающихся с волос, с подрагивающими от холода пальцами, с дурацкими шарфами и любовью к чёрному цвету. Мальчик, который пах, будто твоя ожившая мечта. Мальчик, который был альфой, но даже понимание этого тебя не остановило и не заставило отказаться от вожделенной игрушки. Ты говорил вдохновенно, смакуя свои чувства и ощущения, наслаждаясь их сладким вкусом. Не замечая того, что творится со мной. Не видя, как бледнеет моё лицо и едва заметно подрагивает нижняя губа. Быть может, только мне казалось в тот момент, что мир раскалывается на части, а на деле ничего такого не происходило. Как символично... Как же, чёрт побери, символично! После того, как ты бросил меня, беременного, одинокого и несчастного, мой мир впервые раскололся на части. Созданный из стекла, он в одночасье покрылся трещинами и рассыпался мелким крошевом. Осколки ранили. Мне пришлось залечивать раны. А после — собирать те самые осколки, восстанавливая по крупицам тот стеклянный купол, выбираться из-под которого не хотелось. Складывать свою хрустальную вечность в надежде, что больше ни один альфа не ранит меня и не причинит боли. Наивная надежда, конечно. Тот, кто был после тебя, оказался совсем не подарком. Тиран. Деспот. Властный социопат, от которого мы бежали под покровом ночи, надеясь, что он никогда нас не найдёт, и никогда больше его руки не доберутся до моего горла. Что если однажды наша встреча и состоится, то только в суде. Никак иначе. Мне не везло с альфами. Никто из них не был подарком судьбы. Лишь эпизоды, призванные закалять и формировать характер. Лишь те, кто ранил и убивал, не прикладывая особых усилий. Ты отличился дважды. Сначала растоптав меня, а после, прикрываясь какими-то нелепыми, пошлыми чувствами, ещё и... моего сына. Ты так детально и вдохновенно описывал его, что мне хватило пары фраз для узнавания. Верить не хотелось, но каждая новая реплика дорисовывала всё новые и новые штрихи к портрету. До тех пор, пока образ Тейта не стал навязчивым, затмив собой всё остальное. Сложно не узнать того, кого знаешь, как свои пять пальцев, по столь подробному описанию. Я знал его запах. Я знал его внешность. Знал его стиль. Знал о его любви к нелепым шарфам, продиктованной вовсе не попытками сделать образ хоть сколько-нибудь элегантным и возвышенным, а стремлением защитить горло от тех, кто жаждет сжать на нём свою ладонь. Я знал всё, что ты говорил мне, и внутри меня разгоралось пламя. Ты упивался своими больными, неправильными чувствами. Смаковал их, будто дорогое вино, используя множество восторженных эпитетов, и если бы я не знал всей правды, возможно, поверил бы, что это великое чувство накрыло вас обоих. Поверил бы, что талантливый, возвышенный мальчик так же отчаянно влюблён в тебя, как и ты, возомнивший себя Пигмалионом, способным оживить своего Галатея, вдохнув в него жизнь и сделав звездой большой литературы. Наши отношения с Тейтом никогда не были безоблачными. Мы редко находились на одной волне, ещё реже понимали друг друга. Он не доверял мне, а я никогда не находил для него нужных слов, совершая множество ошибок, особенно в самом начале, когда пытался отчаянно ухватиться за прошлое и воспитывать его, как некогда не увидевшего свет омегу. Я не оправдываю себя, не пытаюсь выставить невиновным. Напротив, признаю все свои промахи и осуждаю, жалея, что время ушло, и нет шансов на исправление тех ошибок. Но... Как бы то ни было. Тейт всегда был моим сыном, и я всегда чувствовал его, понимая, когда в его жизни штиль, а когда всё катится под откос. Я видел в нём своё отражение. Слишком многое он взял от меня. Природный аромат — почти точная копия его, — страсть к литературе, определённые черты характера, от которых он старательно открещивался, не желая признавать, насколько мы похожи. Ему казалось, что я лишь порчу его жизни, что это едва ли не основная моя задача и главная цель, но, на самом деле... Мне никогда не было наплевать на него. Я пытался добиться ответа, а он закрывался от меня, не желая откровенничать. Ничего не говоря, отделываясь лишь общими фразами. Шарфы не спасли его шею от твоих рук, а потому на бледной коже то и дело расцветали синяки, а губы постоянно были искусаны до крови. Он пах тобой, Дэвид. И этот аромат не дополнял гармонично его собственный. Он был чужим, как будто искусственным, налипшим на его кожу против воли. Аромат насилия и принуждения. Аромат боли и ненависти, который ни с чем не спутать. Аромат, когда-то сводивший с ума меня, но вызывающий тошноту у моего сына. Неудивительно, если знать природу ваших отношений. Неудивительно, если вспомнить многочисленные синяки на тех самых хрупких запястьях, которые ты воспевал с таким восторгом, не замечая, какими холодными становятся мои глаза, и как отчаянно хочется мне сейчас не слушать тебя со всем вниманием, потягивая из бокала безвкусный сок, а схватить нож поострее и вогнать его тебе в шею, по самую рукоять. Так, чтобы ты захлебнулся своей кровью и больше никогда не отравлял своим существованием ни мою жизнь, ни жизнь моего сына. Мою — своим равнодушием, его — своей никчёмной и совсем не нужной ему любовью. Поразительно, как такая дотошная, внимательная к деталям тварь, как ты, настолько похуистически отнеслась к чужой биографии. Поразительно, что даже не озаботилась поисками информации. И даже на мгновение не закралась в твою голову мысль о нашем возможном родстве. Чтобы запутать тебя и обвести вокруг пальца, оказалось достаточно разной — Тейт больше похож на отца — внешности и таких же фамилий. Слепота, Дэвид. Вот какой диагноз должны были поставить тебе врачи. Ты жаловался на настоящее и прошлое. На Леона, ставшего с годами невыносимым и жаждущим после смерти старшего сына контролировать всех родных. На того самого сына, умудрившегося изнасиловать свою истинную пару, а после свалить в горы, и погибшего там из-за схода лавины. На деловых партнёров. И на здоровье, которое в последнее время всё чаще подводит, но ты всё ещё борешься за жизнь, считая, что нужен ему. Идиот, ломавший чужую жизнь, но возомнивший себя спасителем её и путеводной звездой. Тебе казалось, что ты чуткий и понимающий, заботящийся о других, отдающим им много больше, чем они того заслуживали. На деле же всё обстояло иначе. Ты всегда был эгоистом, думающим лишь о себе и своих желаниях. Просто ты так хорошо играл, что в итоге перестал отличать, где ложь, а где правда. Да, ты многое давал людям, но отнимал гораздо больше. Я не открыл тебе глаза. Ни слова не проронил о родстве с Тейтом, унося с собой новые знания. Не заламывая руки, не отвешивая тебе одну за другой пощёчины и не крича об ублюдке, поломавшем чужую жизнь. Я ушёл тихо, молча, мило улыбнувшись на прощание, а не сбежав, как когда-то сделал ты. Ушёл, понимая, чем завершится наша новая встреча. И пусть меня осудят небеса, но я сделаю своего ребёнка счастливым, подарив ему свободу от тебя и от твоей разрушительной любви, усугубившей его состояние, а не давшей крылья. Любви, что позволяла тебе чувствовать себя юным и прекрасным, а его уничтожала и подтачивала, заставляя ненавидеть самого себя. Наша жизнь — ничто иное, как череда совпадений. Иногда счастливых. Иногда — не очень. В моём случае сыграл первый вариант, а тебе, дорогуша, достался второй. Мир тесен. Плюнь, и попадёшь в знакомого. Мир медицины оказался слишком тесным, моё знакомство с твоим лечащим врачом достаточно близким, а отношения достаточно доверительными для того, чтобы замыслить и провернуть маленькую шалость. Не так зрелищно и красочно, как если бы нож действительно вошёл в твою шею, будто в тёплое масло. Вовсе нет. Почти естественная смерть, спровоцированная приёмом особых таблеток. Простой сценарий. Простая причина смерти. В последнее время ты порядком сдал, часто жаловался, не думал, что проживёшь до глубокой старости. Судьба. Предчувствие конца, которое не обмануло. Оторвавшийся тромб. Мгновенная смерть. Безутешные родственники, рыдающие на твоей могиле. Хотя... Рыданий-то я и не заметил. Твои родственники оказались такими же сдержанными, холодными и равнодушными, как ты сам. Леон, похожий на дохлую рыбину. Ваш младший сын, мрачно смотревший на всех и каждого, кто пришёл на церемонию прощания. Будто выслеживал в толпе кого-то определённого, но так и не нашёл. Я не приехал на вашу с Леоном свадьбу, состоявшуюся много лет назад. Смотрел на фото твоего избранника в светской хронике, чтобы после собрать все эти газеты, смять и выбросить, сказав себе, что вместе с ними выбрасываю воспоминания о тебе. Я не хотел видеть счастье на ваших лицах, даже если оно было соткано исключительно из лжи. Я сам не хотел улыбаться и желать вам крепкой семьи, детишек и долгих лет совместной жизни. Но на твоих похоронах я появился. Не вместе с толпой. Нет. Что-что, а их пропустить не имел права. Пока проходила церемония, выступал в роли стороннего наблюдателя, вспоминавшего историю нашей жизни и как будто бы любви, в рамках которой любил только один, а второй позволял это делать. И прежде мне казалось, что роли распределены иначе, но ты показал мне истинное положение вещей, и мои розовые очки превратились в крошево. Сделал из наивного мальчика, верившего в свой талант, циничного ублюдка, которому оказалось намного проще жить в этом насквозь прогнившем мире. Доказал, что истинность не имеет ценности. Доказал, что образ рыцаря не более, чем талантливо сыгранная роль. Ты показал мне настоящую жизнь, Дэвид. В которой не случилось сказочного финала. В которой ты не узнал омегу, предначертанного тебе судьбой, и не пошёл за ним на край света. Но уловив тот же аромат на моём сыне, не смог устоять перед соблазном и едва не сломал ему жизнь, душа ненужными, омерзительными ему чувствами. И когда кладбище пустеет, когда процессия тянется к выходу, когда Этан Эшберри, — твоя юная копия, — последним покидает это место, так и не обнаружив того, кого ждал, я, наконец, выхожу из машины, прихватив с собой букет кроваво-красных, как будто чёрных роз, что ты дарил мне когда-то, говоря, что они идеально отражают мою натуру. Дарил не от чистого сердца, а просто, чтобы выманить рукопись, что казалась тебе довольно талантливой и достойной внимания, а после — осчастливить своего дружка, приписав авторство ему. Ненавижу быть должным кому-то, а потому возвращаю частично то, что получил от тебя. Не так уж и много, если задуматься. Пара веников и жизненные уроки. Последнее, пожалуй, оставлю себе, а цветы с радостью верну. Под вуалью нет ни единой слезинки. Говорят, омеги — слабые существа, рыдающие по поводу и без. Если я и заплачу сегодня, то только от счастья. Я не кладу букет на твою могилу целиком. Разбираю на составные части, бросая на свежую землю по одному цветку. Прощай, Дэвид. Теперь уже не на время, а навсегда. Когда-то я действительно любил тебя. Но время идёт, люди меняются. Кто-то хватается за прошлое, а кто-то отпускает его и двигается дальше, больше никогда не оглядываясь и не пестуя прежние раны, не упиваясь своей болью. Однажды я отпустил тебя. А теперь и ты отпусти моего сына, позволив ему быть счастливым, не думая, не вспоминая, не обвиняя себя за то, что случилось. Не заставляя считать себя ничтожеством, добившимся высот не за счёт таланта, а только потому, что ты не смог отличить его запах от моего, и это стало его личной трагедией. Отпусти, а сам гори в аду. Там тебе самое место.