Булавки

Стоя у большого окна, Юнги нервно потягивал кофе, глядя на сонный, окутанный легким туманом город. По пышным веткам деревьев, что росли практически вплотную к кирпичной стене дома, скакали воробьи, изредка напевая незамысловатые мелодии, а над линией горизонта медленно проступал бледно-розовый рубец, прикрытый серыми бинтами облаков. Цокнув языком, Мин отвернулся и, опершись бедрами на подоконник, помассировал гудевшие от усталости виски. Этой ночью он так и не смог уснуть — образ Чимина никак не выходил из головы. Мысли о нем душили, безжалостно били по черепной коробке и втаптывали в землю, под покровом которой Юнги самое место. Сначала он не придавал значения тому, что Пак — его глаза, улыбка и воспоминания о бархатной на ощупь коже — возникал в голове снова и снова, но, заметив прямо перед собой стопку эскизов, на которых сам же набросал его профиль, осознал, что влип. Идиот. Какой же Мин идиот. Как можно было не узнать в Чимине школьника? Об этом кричало буквально все: его кукольное лицо, тело, булавки в ушах и даже толстовка с надписью «west coast» из летней коллекции подростковой одежды от «H&M». Проглядел. И хваленая интуиция, как назло, промолчала. Настырный стук в дверь вырвал Юнги из размышлений. Он бросил короткий взгляд на бледные числа на экране часов, встроенных в дверцу индукционной плиты, — семь тридцать два. В такое время он никого не ждал. Поставив чашку с остывшим кофе на кухонный стол, Мин вышел в коридор и, даже не посмотрев в глазок, открыл дверь. — Ты почему так рано? — на пороге его квартиры стоял Сокджин. Странно, обычно он не вылезал из постели как минимум до двенадцати часов дня, — Работу, что ли, нашел? — Делать мне больше нечего, — осек его Ким, — Я только что из клуба. Другой разговор. Мин уже было разволновался: работа и Сокджин — вещи несовместимые, а вот вечеринки, алкоголь и девушки — очень даже. Когда они были в Европе, друг проводил в барах и клубах практически каждую ночь, а вернувшись в их общий номер под утро, с ужасом понимал, что уже к вечеру им нужно быть в другом городе. Юнги не раз приходилось спасать его от похмелья, пичкая таблетками от головной боли или готовя раствор для промывания желудка. И как только они оба садились в туристический автобус, Мин занимал место позади Сокджина, чтобы в процессе поездки не обнаружить на своих джинсах брызги желудочного сока. Да, с ним уж точно не соскучишься. — Как прошел первый рабочий день? — сев за стол, Ким пододвинул к себе чашку с остывшим кофе и, глотнув немного, поморщился, — Успел произвести впечатление на детишек? — Лучше не спрашивай, — приземлившись напротив друга, Юнги прикрыл глаза ладонью. — Так-так, — воодушевленно протянул он, — Давай, рассказывай. Уперев взгляд в стену, чтобы не смотреть на друга, Мин помотал головой. Безопасно ли о таком рассказывать? Он готов был доверить Сокджину даже свою жизнь, но то, что произошло между ним и Чимином, не укладывалось ни в какие моральные рамки. Даже для Кима это наверняка было слишком. — Ну? — Сокджин начал терять терпение, — Что такого ужасного могло произойти? — Я переспал с одним из учеников, — глядя в стену, Мин не видел лица друга, но мог поклясться, что оно исказилось в гримасе непонимания, шока или даже ужаса. — Что, прости? — воскликнул он, стукнувшись коленом о столешницу, — Что значит «переспал с одним из учеников»? Именно это и значило. Мочки ушей Юнги припекло от стыда, ведь то, что он сказал, звучало ужасно, с какой стороны не посмотри. Даже учитывая обстоятельства, Мин не мог отделаться от мысли, что воспользовался мальчишкой, который еще даже не успел окончить школу. Это чувство грызло его изнутри, выворачивало наизнанку, пережевывало и выплевывало. Хотелось спрятаться в глубокую нору и больше никогда из нее не высовываться. Юнги плохой преподаватель. А ведь его карьера едва успела стартовать. — Я не знал, ясно? — попытался оправдаться Мин, — Мы встретились в баре во вторник, и он сказал, что поступил в Пенсильванский. Я и подумать не мог, что в следующий раз мы встретимся в школьной аудитории. Сокджин молчал, обдумывая его слова. Его лицо было абсолютно невозмутимым, а во взгляде не было ни намека на осуждение. — Я даже не знаю, что сказать, — честно признался Ким, — Если то, что ты только что рассказал — правда, то ты переспал не со своим учеником, а с первым встречным. Это не считается. — Что? — не понял Юнги. — Если бы ваш первый секс случился прямо в аудитории на учительском столе, то это можно было бы считать превышением должностных полномочий, — начал рассуждать друг, — А в остальном — это просто досадное стечение обстоятельств. «Досадное стечение обстоятельств» — отличная формулировка. Интересно, сработает ли она в суде, если об этой ситуации кто-нибудь узнает? — Оно хотя бы стоило того? — продолжил Сокджин. Воспоминания о Чимине накатили с новой силой, и внутри у Мина все сжалось. Ему до ужаса хотелось еще раз коснуться губ Пака, провести ладонью по его коже или зарыться с головой в постельное белье, которое до сих пор пахло его парфюмом — теплым и с пряными нотками. Или взя… нет, о таком даже думать не стоит. — Да, — кивнул Юнги, поджав губы, — Это определенно того стоило.

***

Откинув одеяло в сторону, Чимин сел на край кровати и протер заспанные глаза. Желание полежать чуть дольше буквально валило с ног, но время на часах не позволяло поддаться искушению. Поэтому, поднявшись с постели, Пак открыл дверь в ванной, быстро почистил зубы и, умывшись, взглянул на себя в зеркало. Несмотря на плохой сон в последние пару дней, выглядел он вполне сносно: мешки под глазами были почти незаметными, кожа лица никак не отреагировала на половину галлона кофе, выпитую за вчерашний день, а волосам вполне хватило бы сухого шампуня — просто для объема. Выйдя из ванной, Чимин поднял с пола толстовку с надписью «west coast» и, выругавшись, откинул ее в сторону. Помятая плотная ткань выглядела не особо привлекательно. Сказать, что Пак был расстроен этим фактом, — не сказать ничего. Эта толстовка была его любимой, даже несмотря на потертости на рукавах и пару мелких дырок. А еще от нее пахло Юнги. Сидя вчера в школе, Чимин никак не мог отделаться от желания натянуть воротник на нос и вдыхать, вдыхать, и снова вдыхать, полностью растворяясь в воспоминаниях о той ночи, которую они провели вместе. «Разговор окончен, мистер Пак, — его сердце кольнуло, — Вам лучше уйти». Пак не мог смириться с тем, что Юнги сказал это всерьез. Он понимал, что для Мина это стало шоком, но никак не мог принять факт того, что их история закончилась вот так. Нет, это невозможно. Глаза Юнги, которые он осмелился поднять только для того, чтобы попрощаться, говорили об обратном, и слова, сказанные в его квартире, тоже. Ему просто нужно немного времени — Чимин был в этом уверен. Черт, снова это теплое чувство где-то внутри. Натянув джинсы и серую футболку, Пак сел на кровать и, взяв в руки толстовку, зарылся в нее носом. Он улыбнулся, стоило ему почувствовать запах Юнги. Все еще остался — едва различимый, конечно, но все такой же древесный и свежий. Кажется, от Хьюго Босс. Да, точно, это был он. Но уловив звук откуда-то снизу, улыбку как ветром сдуло. Чимин распахнул глаза и подскочил с постели, уткнувшись ухом в пол. Нет, пожалуйста, только не это. Нет, нет, нет. В панике оглянувшись по сторонам, Пак бросился к окну — слишком высоко, не вариант. А если прыгнуть на навес над крыльцом? Нет, он скатится по крутому склону и приземлится прямо на колючие розовые кусты. Черт. Чимин обреченно выдохнул, когда по телу пробежал холод, а ладони ощутимо вспотели. Придется спуститься. Пак взял из-под стола рюкзак, сжав кулаки и уперев ногти в кожу — иногда это помогало, но сейчас явно не тот случай, и, открыв дверь, аккуратно спустился на первый этаж, надеясь, что отец, занятый чтением утренней газеты, его не заметит. — Далеко собрался? — от страха Чимин замер на месте, — Где ты был вчера ночью? В горле застыл ком, который никак не получалось проглотить. За восемнадцать лет Пак прекрасно выучил одно простое правило — чтобы остаться невредимым, лучше промолчать. — Я жду ответа, — вальяжной походкой выйдя из-за его спины, отец встал напротив, — Или мне повторить? — Я был у Миранды, — потупив взгляд в пол, тихо ответил Чимин, мысленно готовясь к худшему. — Разве я не учил тебя, что врать плохо? — замахнувшись тяжелой ладонью, мужчина ударил его по щеке, — Не учил?! От неожиданности и силы удара Пак не смог устоять на ногах и, рухнув на пол, открыл рот в немом крике. От пощечины зазвенело в ушах. — Щенок! — в руках у отца откуда-то оказался толстый, видимо, заранее подготовленный провод, и он замахнулся, пока Чимин попытался увернуться от болезненного шлепка. Первый удар пришелся по колену, оставив после себя обжигающую боль, напоминающую о том, что у Чимина изначально не было права на ослушание. Провод в руках отца свирепо свистел, а сам он бил неразборчиво, беспощадно, махая им в разные стороны, но попадая точно в цель по невинному юношескому телу абсолютно каждый раз. Больно. Пак пытался группироваться, но все тщетно — удары обжигали тело, даже несмотря на наличие одежды, вырисовывая на коже все больше новых, красных, слегка кровоточащих полос. Раны горели, и, стиснув зубы, Чимин лишь жадно вдыхал воздух, прекрасно зная, что каждый произнесенный им звук разозлит отца еще больше. А он попросту не мог этого допустить. Из-за того количества ударов, что успело получить ни в чем не повинное тело, Пак перестал чувствовать боль уже через несколько жалких минут. Он лишь машинально уворачивался, стараясь не убирать руки от лица, — пощечина наверняка оставила на нем след, но ее гораздо проще оправдать случайной дракой на улице или ударом о дверную ручку после кратковременного потемнения в глазах от слишком горячей воды в душе, а шрамы от резиновой изоляции шнура — нет. С этим все намного-намного сложнее. — Поднимайся, — остановившись, строго произнес отец, — Чего ты копошишься? Быстрее, черт тебя возьми! К нижним векам подступили слезы отчаяния, а подбородок дрожал ровно в такт покалеченному телу. Чимин аккуратно встал и вытер мокрые щеки. — Смотри на меня, когда я с тобой говорю, — металлический голос мужчины резко вызвал в нем приступ отвращения, — Если еще хоть раз я узнаю о том, что ты не ночевал дома, я привяжу тебя к трубе в подвале. Ты меня понял? — Да, — кивнул Пак. — Понял, я спрашиваю? — громче повторил отец. Он уже было замахнулся вновь, но Чимин вовремя поднял голову, кивнув в очередной, но последний раз. С него достаточно. — Да, сэр, — Пак несколько раз быстро моргнул, пытаясь остановить слезы. — После школы сразу домой, — откинув провод в сторону, отец вернулся на кухню, — Ты наказан. Чимин снял с вешалки у двери толстовку на молнии и, просунув покрытые свежими шрамами руки в рукава, поднял с пола свой рюкзак. Он ничего не сказал и вышел из дома, не оглядываясь и пусто смотря вперед. Отойдя на приличное от дома расстояние, Пак остановился и, наклонившись, обхватил ладонями колени. Крепко зажмурившись, он попытался сдержать вновь подступившие слезы — ненависть к отцу душила его. Но еще больше Чимин ненавидел себя. За то, что ни разу за всю свою жизнь не попытался дать ему отпор. За то, что был слишком слаб даже для того, чтобы просто взглянуть мужчине в глаза. Он всегда был таким. Пак не мог припомнить ни дня, когда не испытавал боли и унижения от отцовских побоев, ведь для того, чтобы в его глазах вспыхнула ярость, достаточно было одной небольшой искры: плохая оценка за тест, опоздание на одну минуту или лежавший не на своем месте пульт от телевизора. Даже сейчас, когда Чимину уже исполнилось восемнадцать лет, он даже и не подумал сбавить обороты. Пак пытался как можно реже попадаться отцу на глаза — сидел в школе до последнего или оставался у Миранды до тех пор, пока он не уснет. Ее мать обо всем знала. Это она рассказала Чимину о том, что ее брат всегда был таким, поскольку в детстве тете Джейн тоже доставалось. Но у нее хотя бы был тот, кто мог ее защитить, — сначала мать, а после муж. Паку, к сожалению, не повезло. — Вам плохо? — женская рука осторожно легла на спину Пака. — Нет-нет, — выпрямившись, Чимин натянуто улыбнулся, — Я в порядке, спасибо. Кивнув, женщина, изредка оборачиваясь, двинулась дальше. Проводив ее взглядом, Пак достал из кармана телефон, открыл первый чат, набрав лишь короткое: «Встретимся в школе», и вытер рукавом размазанные под глазами слезы. Он громко выдохнул и, выйдя на дорогу, двинулся в сторону школы.

***

— Ничего себе, мистер Пак, — протянул директор Боулз, делая пометки в своем блокноте, — До звонка еще целых десять минут, а вы уже в школе. Разве это не победа? Легко улыбнувшись, Чимин поднял на него взгляд, но, вспомнив об отцовской пощечине, поспешно ретировался. Он надеялся только на то, что директор не станет акцентировать на этом внимание, Пак ведь так и не придумал более-менее правдоподобную историю. — Утро только началось, а вы уже успели с кем-то подраться? — черт. Его колени ощутимо дрогнули, а глаза на секунду округлились. — Вчера в боулинге, — осторожно поправил его Чимин скрипучим голосом, — Какой-то парень толкнул меня во время броска, но не переживайте, ему досталось гораздо больше и сильнее. — Угу, — недоверчиво протянул Боулз, — Надеюсь, не настолько сильно, чтобы по вашу душу сюда прибыл полицейский патруль? — Не переживайте, — Пак нервно потеребил лямку своего рюкзака, — Мне пора на урок. Продолжая чувствовать на себе пристальный взгляд директора, Чимин скрылся за углом и подошел к помятым металлическим шкафчикам. С трудом вспомнив нужную комбинацию цифр, он открыл дверцу и, взяв учебники и тетради, свернул в сторону аудиторий. Первым уроком должна была быть история. Учитель Уиллис был строгим, дотошным человеком, который требовал от учеников безосновательно много, — знать все важные для Соединенных Штатов даты, название каждой захватнической экспедиции и имена всех сорока двух президентов, даже если они уже мертвы или не сделали ничего выдающегося. Чимин смог запомнить всего четыре: Джордж Вашингтон, Томас Джефферсон, Теодор Рузвельт и Авраам Линкольн. Этих людей знал абсолютно каждый житель США еще с пеленок, и никакие уроки истории не были к этому причастны. На гору Рашмор водили экскурсии триста шестьдесят пять дней в году, и уродливые барельефы до сих пор отчего-то вызывали неподдельный восторг у каждого второго туриста. Чимину однажды тоже не повезло побывать на горном массиве Блэк-Хилс. Ничего, кроме непонимания от всеобщей радости, он, как бы ни всматривался, ощутить так и не смог. «Ну и самомнение у этих мертвецов», — думал он, сидя в экскурсионном автобусе, в котором воняло потом и сэндвичами. Прошло уже лет десять, не меньше, а простой вопрос «для чего вообще это нужно?» оставался для Пака открытым. Остановившись у класса английского языка, он помедлил, взглянув на сосредоточенного над чем-то Юнги. Его брови, как и всегда, были нахмурены, он вертел между пальцев карандаш и громко стучал ногой о пол. Быстро оглянувшись по сторонам, Пак, поняв, что никто из учеников еще не пришел, осторожно прошел в кабинет. — Привет, — тихо сказал он, заставив Мина приподнять взгляд. — Доброе утро, мистер Пак, — ответил старший, резко прекратив дергать ногой под столом. — Пожалуйста, не называй меня так, — сглотнул Чимин. Юнги промолчал, повернув голову к окну. Пак не знал, о чем он думал, хотел ли что-то сказать, но возникшая в аудитории тишина с каждой секундой оглушала все сильнее. — Не делай вид, что ничего не произошло, Юнги, — не выдержал Чимин, — Мы оба знаем, что это не так. — Я не отри… — Мин поднял взгляд и, едва взглянув на младшего, резко подскочил со стула, — Что с твоим лицом? Протянув ладони, он хотел обхватить лицо Пака, но вовремя остановился. От его взволнованного взгляда внутри у Чимина разлилось тепло и, перехватив одну из опущенных ладоней Юнги, он сам поднял ее и, не встретив ни малейшего сопротивления, положил на травмированную щеку. Нежные пальцы коснулись кожи, аккуратно поглаживая и забирая остатки боли. — Не переживай, — тихо сказал Чимин, глядя в глаза Мина, — Я, правда, в порядке. — Ты уверен? — заботливо переспросил он. — Да, — кивнул Пак, — Теперь да. Нет, их история еще не закончилась. Мин смотрел на него так же, как и вчера утром, — мягко, нежно и слегка осторожно. Сейчас Чимин понял — все это время в нем говорил страх, шок и оцепенение. Юнги не отказался от него, ему просто нужно было время, чтобы смириться и немного подумать. И, кажется, он уже это сделал. Услышав приближавшийся хор голосов в коридоре, Чимин напоследок провел пальцами по ладони Мина, и они оба отстранились на безопасное друг от друга расстояние. — Надеюсь, теперь вы все поняли, мистер Пак? — произнес Юнги, сев за учительский стол. — Да, — подыграл ему Пак, борясь с желанием дотронуться до него еще хотя бы раз, — Спасибо. Подойдя к выходу из аудитории, Чимин остановился в дверном проеме, взглянув на Мина. Он лишь кивнул, и Пак, пропустив столпившихся в проходе учеников, вышел.

***

Открыв дверь комнаты отдыха, Юнги заглянул внутрь и, расслабленно улыбнувшись, понял, что остальных учителей в ней нет. Приземлившись на мягкий бордовый диван, он достал из портфеля вчерашние сочинения, которые, честно говоря, проверять не было никакого желания. Нет, Мин не был ленивым и не страдал от приступов многодневной прокрастинации, он просто устал. Два дня, проведенных в должности учителя, уже успели выжать из него все соки. Юнги был из тех людей, чья социальная батарейка садилась слишком быстро. Он одиночка, у него всего один друг. А романтическим отношениям с кем-то, он предпочитал мольберт и пару кистей. Так что парни, полагавшие, что осилят такого человека, как Юнги, обычно исчезали или оказывались отсеянными уже спустя пару дней. За тридцать прожитых лет он ни разу не встретил человека, который соответствовал бы одному простому требованию, — быть ровно таким же, как и он сам. Мин мог влюбиться в одно мгновение, если взгляд напротив обжигал сердце и одновременно с этим замораживал время. Но и сливался он так же скоро, ведь все они были совсем не похожи на тот недостижимый идеал, который он рисовал в своей голове. Впрочем, с написанием портретов у Юнги всегда были проблемы. Однако вчерашний день изменил многое. Тщательно выстроенный мир, в котором Мину было тепло и комфортно на протяжении многих лет, начал вдруг рассыпаться, как груда камней, стоило только Чимину обратить на него внимание. Почему к нему так тянуло? По какой причине теперь хотелось смотреть только на него? Из-за чего в квартире Юнги теперь так много его незаконченных портретов? Мин не знал о нем даже одной десятой процента, но и этого было достаточно. К мальчишке тянуло, как железные детальки к магниту, но должность не позволяла превысить полномочий. Юнги преподаватель. Он обязан оберегать, защищать и поучать своих учеников, а не испытывать чувства к одному из них. Стоп, что? Увидев сегодня Чимина со свежим синяком под глазом, Мин не на шутку испугался. Это было не привычное учителю волнение — это был настоящий страх за того, кто ему небезразличен. Пак не выглядел как хулиган. С виду он был хрупким, застенчивым и спокойным мальчишкой, даже несмотря на то, что произошло между ними уже спустя пятнадцать минут после знакомства. Проводя урок в восьмом классе, Мин никак не мог отделаться от поистине ужаснувшего его следа на щеке Чимина. Что-то в его груди жалобно стенало, кололо и ныло, стоило только об этом подумать. Это был след от удара — Юнги сразу понял. Но кто мог причинить боль такому светлому мальчишке, как Пак? Бесчувственный монстр, не иначе. Опустив взгляд на листы с сочинениями, что лежали на его коленях, Мин усмехнулся. Первым в стопке оказался текст Чимина. «Удивительное совпадение», — расценил Юнги. «Всему свое время, и время всякой вещи под небом: время рождаться, время умирать, насаждать и вырывать посаженное. Читать подобные произведения нужно под настроение. В горе, неопределенности и даже в радости. Книги нужны для того, чтобы погрузиться в сказочные миры, отвлечься или прочувствовать чью-то судьбу — не важно, счастливую или ужасающую, главное, чтобы она была настоящей. История, рассказанная Ремарком, как раз из таких. Судьба главного героя Эрнста Гребера — удивительное сочетание абсолютной обреченности, помноженной на тотальный трагизм, — разрухи, как внутренней, личной, так и всеобщей, — и… странно, но спокойствия. Не совсем того, которое можно ощутить, находясь дома или в объятиях родного человека, а фатального, почти мертвого спокойствия. Ремарк между строк говорит о том, что каждый из нас всего лишь пешка в большой геополитической игре, которая неотвратимо ведет к войне, потерям, смертям и национальному горю. Но стоит ли, если жизнь — игра, пытаться что-то изменить? Стоит ли бороться, прекрасно зная, что власть имущие решили все за нас? Гребер и сам не знает. Он простой солдат, брошенный на смерть за навязанные кем-то убеждения и ценности. Будучи на фронте, его не интересовало и не трогало ничего, кроме необходимости выполнить приказ. Но, получив отпуск, он возвращается домой и видит, что его родной город лежит в руинах. Улица, на которой жили его родители, разрушена, а из-под завалов каждый день извлекают раздавленные тела жителей — соседей Эрнста, его давних знакомых и случайных людей, которых до войны он мог встретить в булочной или на скамейке в парке. Одержимый идеей найти родителей — не важно, среди спасшихся или погребенных в безымянную могилу, — Гребер случайно встречает девушку по имени Элизабет, которую знал еще девочкой. Вместе укрываясь от бомбежек, они постепенно сближаются. Но отпуск подходит к концу, и Эрнсту пора возвращаться на фронт. Прощаясь с Элизабет, он мечтает только об одном — встретиться с ней после войны. На фронте дела идут плохо. Советские войска начинают масштабное наступление. Всего нескольких атак хватает для того, чтобы Гребер потерял большую часть своего взвода. В одной из захваченных деревень ему поручают охранять четверых пленных — трех мужчин и одну женщину. Один из трех, увидев в Эрнсте хорошего человека, защищавшего их от командира, предлагает ему сбежать. Гребер отказывается. Как окажется после, зря. После отпуска Эрнст больше не понимает, за что он воюет. Он размышляет о том, что война уже давно проиграна, они продолжали воевать только ради того, чтобы люди, которые это затеяли, продолжали оставаться у власти и успели натворить еще больше бед. Удивительно, но сейчас, спустя семьдесят шесть лет, история может повториться вновь, и никакие параллели в этом контексте не нужны. Книга цепляет и поражает своей глубиной. Она заставляет задуматься над тем, что «время умирать» всегда ведет обратный отсчет где-то поблизости, и иногда для того, чтобы жить, нужно всего лишь перетерпеть переломный момент — случайный, но тот, который заставит взглянуть на собственные убеждения по-другому. Без призмы навязанных кем-то ценностей. Только после этого «время выживать» превратится в «жить». Закрыв глаза, Юнги откинул голову на спинку дивана и помассировал виски. Написанное Паком сочинение удивительно совпадало с тем, что он сам испытал во время прочтения. А его эпилог… черт, невозможно было заключить лучше. Каждый раз, слыша то, что говорил младший, Мин убеждался в том, что их встреча не случайна. Вот почему к нему тянуло — они оба мыслят одинаково. Надо же было так вляпаться. — Мистер Мин, — распахнув глаза, Юнги слегка подпрыгнул от неожиданности, — Сейчас время обеда. Пройдя в комнату отдыха, директор Боулз занял место за компьютерным столом, и Мин, отставив стопку сочинений в сторону, принял невозмутимый вид, закинув ногу на ногу, чтобы скрыть дрожь в коленях. Он чувствовал себя так, будто его поймали за чем-то непристойным. — Я уже поел, — слабо улыбнулся Юнги. Стоило ему сказать это, как желудок жалобно заурчал. Спускаться в столовую не хотелось: во-первых, там слишком шумно, во-вторых, каждый из учителей посчитает своим долгом спросить, как у него дела и сесть за один стол, а в-третьих, если кто-то заметит, как он пялится на Чимина, могут возникнуть вопросы. Поэтому Мин решил перестраховаться и, взяв в автомате на первом этаже «кит-кат» и банку холодного чая, выжидал пары свободных минут. — Хорошо, — кивнул Боулз, включая компьютер, — Как вам наша школа? — Весьма впечатляюще, — честно ответил Юнги, — Уровень знаний у учеников довольно высокий. Иногда мне даже кажется, что это мне стоит у них поучиться. — Мы стараемся держать планку, — искренне улыбнулся директор, — Что вы думаете насчет выпускного класса? — Как раз проверяю их сочинения, — взяв случайный листок из стопки, Мин поднял его в воздух, — Пак Чимин, судя по тому, что я вижу, целит как минимум в Пенсильванский университет. Откинувшись на спинку стула, Боулз задумчиво вытянул губы и цокнул языком. Зря Юнги это сказал. Наверняка все в школе уже заметили, насколько пристально он разглядывал Пака в коридорах, и доложили об этом директору. — Мистер Мин, — многозначительно обратился к нему мужчина, — У меня есть к вам одно дело. Я хотел попросить об этом кого-нибудь более опытного, но, возможно, если это сделаете вы, молодой учитель, Чимин откроется вам с большим желанием. — Что вы имеете в виду? — не понял он, заломив бровь. — Я давно заметил, что периодически на его теле появляются ссадины, царапины или синяки, — начал директор, — Признаться честно, я даже решил понаблюдать за ним, и Чимин ни разу не появился в школе в футболке или, например, в шортах. А сегодня он и вовсе пришел в школу со свежей ссадиной под глазом. — И вы решили, что? — все еще не понимал Юнги. — В его личном деле напротив графы «мать» стоит прочерк, — поднял бровь мужчина, — А его отца ни я, ни кто бы то ни было еще из учителей, никогда не видел. Я даже пытался вызвать его в школу, чтобы поговорить о постоянных опозданиях Чимина, но он так и не пришел. Возможно, имеет место быть домашнее насилие? — он взял со стола зеленый стикер и написал на нем несколько слов, — Не могли бы вы навестить семью Пак, например, завтра утром? Оценить, так сказать, обстановку? Обдумывая услышанное, Юнги вновь ощутил, как начали дрожать его колени. Слова директора Боулза звучали пугающе. Домашнее насилие — Мин читал об этом в книгах и видел в фильмах, но никогда не сталкивался с этим в реальной жизни. Увидев Чимина сегодня утром, он и подумать не мог, что, возможно, ссадина на его лице была самым меньшим из зол. Да, нужно оценить обстановку. — Хорошо, — Мин взял из рук директора стикер с адресом, — Я сделаю это.

***

— Кто это? — спросил Сокджин, взяв со стола наброски портрета Чимина. — Чимин, — сделав пару шагов по гостиной, Мин сел в кресло у биокамина. Другу потребовалось около минуты, чтобы понять, о ком он говорил. Дернув бровями, он сделал пару глотков виски, смакуя языком вкус. — Все настолько серьезно? — Ким закинул ногу на ногу, устраиваясь поудобнее. Юнги не знал, что ответить. Наверное, да, серьезно, ведь утром, когда они с Чимином были в пустой аудитории один на один, Мин отчетливо слышал ритмичное биение своего сердца. А стоило ему коснуться ладони — по спине побежали мурашки. Прошло всего немного времени, но Юнги уже успел соскучиться по его взгляду — светлому, невозможно требовательному, с отчетливой искрой. После разговора с директором Боулзом Мин никак не мог найти себе место. Волнение и страх полностью овладели его разумом. Теперь, закрыв глаза, он не мог отделаться от образа обезличенного отца Пака, вновь и вновь наносящего ему удары по лицу и телу. Юнги вздрагивал, закрывал глаза и мотал головой, стоило ему подумать об этом. Но больше всего пугал факт того, что ни он, ни директор Боулз понятия не имели о том, правда это или же нет. Неизвестность и догадки — вот худшие враги человечества. — Ты, случайно, не знаешь, как определить, является ли человек жертвой домашнего насилия? — мысленно ответив на вопрос друга, произнес Юнги. — С виду? — уточнил Сокджин. Мин кивнул. Сделав еще глоток виски, более смелый, друг поднял глаза к потолку и задумался. Юнги немного напрягся, легко постукивая пяткой по полу. — Смотря о каком насилии идет речь, — Ким лениво развел руками, — С физическим все понятно — это побои, боязнь резких движений и скрытность. А вот с моральным, пожалуй, гораздо сложнее. Мин не мог припомнить ничего из того, что перечислил Сокджин, но с парой важных уточнений: во-первых, они были знакомы два дня, а во-вторых, Юнги не махал перед Паком руками. Ссадина на его лице, если так подумать, могла быть следствием чего угодно, и если бы не директор, Мин и не подумал бы о возможных проблемах в его семье. — Ладно, — он вытер рукавом испарину со лба, — Забудь. — Как скажешь, — пожал плечами Сокджин, — Расскажи мне о нем. О твоем школьнике. Стоило ему сказать это, как Мин вновь ощутил разлившееся в груди тепло. Он мог поклясться, что прямо сейчас пальцы Чимина легли на его ладонь, отозвавшись фантомной болью, а волнение почти отступило. Юнги вспомнил, как они оба в лучах рассветного солнца лежали в его постели, размышляя, что будет дальше. Их планам, к сожалению, не суждено было осуществиться, но Мин продал бы собственную душу, чтобы еще хоть раз увидеть Чимина в своей постели. И без какого-либо неприличного подтекста. — Я почти ничего о нем не знаю, — сказал Юнги, взглянув в пустоту позади Кима, — У него каштановые волосы, пухлые губы и ореховые глаза, но стоило солнцу поиграть светом на его лице, они становились рыжими, как осенние листья, — он неосознанно и нежно улыбнулся, — В ушах у него булавки. Обычные, швейные. Две золотые и четыре серебряные. Та, что в мочке, похожа на маленькую лампочку. Ему очень идет. Сокджин молчал, не спуская с Мина глаз. Он не улыбался, не вздергивал брови и, казалось, даже не шевелился. Просто слушал. Просто наблюдал. — Когда я смотрю на него, — продолжил Юнги, — Мне кажется, что он нереальный, неземной, что ли. В нем есть нечто, как будто потустороннее, не знаю. Будто дотронешься — и он растворится в воздухе. Я пытался перенести его образ на бумагу, пробовал и карандаш, и краски, но его невозможно изобразить. Не потому, что его внешность непримечательная или обычная, а наоборот — он очень красивый. Безумно красивый. В нем так много черт, деталей и особенностей, что если забудешь хотя бы про одну, это уже будет совершенно другой человек. Будь моя воля, я бы смотрел на него всю свою жизнь. Просто смотрел бы. Каждый день. — Хватит, — вскинул ладонь Ким, отвернувшись, — Я понял. Мин непонимающе захлопал ресницами. Он чувствовал, как колотилось его собственное сердце, а тревогу и волнение захлестнуло теплой волной, и вода унесла их прочь. Чимин словно был в этой комнате. Его невесомые прикосновения отпечатывались на коже Юнги, обжигали, но не причиняли вреда. Он действительно отдал бы все, лишь бы Пак на самом деле был здесь — в его постели или напротив, на месте Сокджина, или, быть может, за мольбертом, позируя только для него. Был здесь всегда. Только для Юнги. Проклятье. — Никогда бы не подумал, что услышу от тебя нечто подобное, — выдохнул друг, собравшись с мыслями. — И каков диагноз? — усмехнулся Юнги. — Ты уже мертв, — ответил Ким, — Не могу поверить, что потерял лучшего друга из-за какого-то школьника, — одним глотком допив виски, он встал и вышел в коридор, — Но запомни — если забудешь обо мне, я убью вас обоих. — Иди уже, — Мин, как ни пытался, не мог перестать улыбаться. Закрыв за другом дверь, он вернулся в гостиную и взглянул на время — начало одиннадцатого. Найдя свой телефон, Юнги набрал номер, который записал еще в такси, на котором они с Паком ехали в его квартиру. Хотя «ехали» — это громко сказано. Мин никак не мог отлипнуть от его губ, а Чимин, взгромоздившись на его бедра, этому и не противостоял. Он вспомнил об этом только сегодня утром, когда за ним приехало то самое такси. Водитель, увидев Юнги, расслабленно произнес: «Слава Богу, один», тем самым заставив его краснеть всю дорогу до школы. Но, честно говоря, Мин был ему даже благодарен. Та поездка — лучшее, что случалось в его жизни. — Юнги? — тихо произнес Чимин, сняв трубку. — Чимин, — мягко сказал Мин. Он ведь обещал, что позвонит. Обстоятельства, выпавшие на их голову, не позволили сделать этого сразу, но сейчас Юнги было жизненно необходимо услышать его голос. Просто убедиться, что с ним все в порядке. — Как ты? — спросил он. — Нормально, — ответил Пак, — А ты? — Тоже, — неправда. Если его нет рядом — ничего не нормально. — Юнги, — повторил Чимин. Его сердце, казалось, остановилось. Мин не слышал ничего — ни кипевшей за окном жизни, ни топота соседских ног, только его тихий, манящий голос. — Я скучаю по тебе, — признался Юнги, взяв со стола наброски его портрета, — Ты был прав, я пытался делать вид, что ничего не произошло, но все, о чем я думал, — это ты. Твои губы, твои руки и глаза… Господи, как же я скучаю по твоим глазам. — Я хочу, чтобы ты был рядом, — внутри у Мина что-то оборвалось и рухнуло, сломав все кости, — Юнги, пожалуйста. Мин никогда не верил в любовь с первого взгляда. Этот сюжет казался ему глупым, нелогичным и чуждым. Он считал, что любовь — дело времени и нечеловеческих усилий, но сейчас, когда его сердце замирало, стоило Паку произнести его имя, устоявшиеся за тридцать прожитых лет взгляды на жизнь рассыпались и полетели по ветру. «…иногда для того, чтобы жить, нужно всего лишь перетерпеть переломный момент — случайный, но тот, который заставит взглянуть на собственные убеждения по-другому…» — Чимин был прав. И речь совсем не о книге. Это не было случайностью. Пак должен был появиться в его жизни. Именно он должен был заставить Юнги перетерпеть и принять тот самый переломный момент. Время пришло, больше никаких отрицаний. — Я буду рядом, — пообещал Мин, — Всегда.