Заветные грёзы

Валёры синего цвета охватывают весь надлунный мир, в нём чудится бьющееся солнце, сверкающее над фатальной юдолью. А солнечное кольцо чуть затлевает; и блуждает эфирное уныние, что сердцу кажется притворным и напрасным людские переживания. В сон Дазая втекает мерцающий свет, оттого-то и его томление и спокойствие, пока ветер из открытой форточки целует ему веки. Его сцепляют в нерушимые объятья грёзы. Осаму нежился на постели, подлинно казавшийся райским ложе. Только вдруг он не почувствовал рядом с собой Одасаку, нащупал лишь мятые складки постельного белья и почувствовал ощутимый, оставшийся от него запах водяных лилий. Волнение прямо таки вырывается у него из души, заставляя подняться на поиски любимого, так волнует полуоткрытая дверь, ведущая к новому, ещё непривычному нам. Страх потери скоковал и лишил его возможности трезво думать. Но беспокойство было напрасным, ведь Сакуноске никогда не покинул бы его так бесцеремонно. Он нашёл его в садике их крохотного жилища. Дом был старенький, деревянный с фундаментом из белого кирпича, щели которого покрыты мхом. Но именно такой незатейливый домик был для них пределом мечтаний, ведь ещё год назад они и фантазировать не могли о том, чтобы сбежать от всего и жить друг для друга. Здесь под простой черепичной крышей они познали счастье и блаженство любви в полной мере. Дазай выбежал в сад через массивные дубовые двери, которые никогда не запирались. Яблоневое дерево, с которого Ода собирал плоды, раскидистое и густое на ветви. Ветки его низко склонились к земле, так что можно, стоя, достать до него. Он прошёлся по дорожке, усыпанной миндальными цветками и подступил к Сакуноске, заключив его в объятия. Они ещё целый бесконечный миг стояли обнявшись, среди их маленькой мечты, упиваясь своим благодатным счастьем, ощущаемым как нескончаемая сказка. – Я потерял тебя, – спокойно произнёс Осаму. – Я бы никогда не покинул тебя не попрощавшись, – почти шёпотом сказал Одасаку. – Просто, я так боюсь вдруг проснуться и осознать, что тебя больше нет. В ответ он лишь поцеловал его кончик носика. Одасаку для него условие существования безграничного счастья. А их чувства – чисты и соприкасаются с вечным. – Я собрал яблоки, испечём шарлотку? – Вместе? – Ты будешь мне помогать, я буду тебя контролировать. Осаму радостно подпрыгнул на Сакуноске, от чего, тот обронил корзину с собранными яблоками. Он помог их собрать и повёл Оду на кухню. Он вбирал всю солнечную прелесть дома. Кухня как и сам дом была, словно кукольная. На кухне все полки загромождены разными склянками, но она была лишена аляпистой меблировки. Два окна выходили на улицу из-за чего помещение делалось ослепительно солнечным. В то время как Сакуноске замешивал ингредиенты в тесто, Осаму нарезал яблоки на дольки. Закончив своё дело, он завидел копошащегося Осаму, руки которого были в мелких царапинах, и положил свои ладони ему на руки, помогая с нарезкой, пока он жутко смущался. Они залили смесь в форму для пирогов и распределили яблоки, затем поставили в духовку. Осаму обнял Сакуноске со спины, а тот в свою очередь, лаская ему шею, поднял его и направился в спальню. Они завалились на постель, а Одасаку начал как хрупкую драгоценность зацеловывать его шрамы. Открывающаяся ямочка на его бледных щеках, излучающих свет - это было так неожиданно, и в то же время так ожидаемо. Ластящиеся в объятиях они испытывали ощущение хрустально-расплывчатой вневременности. Сакуноске пришлось удалиться, ненадолго оставив Осаму в неизбежном одиночестве. Он долго один нежился в шелковистой постели, словно на волне воздуха, и, правда, ему казалось, что он живёт на перине, колеблющейся и плывущей куда-то, он думает, что именно так и ощущается благодать. Потянувшись, он нечаянно задел фотографии на прикроватной тумбочке, на которых запечатлены они с Одасаку, только его смутило, что на всех снимках они находятся поодаль друг от друга. Дазай чует запах душистого пирога, и покорëнный предвкушением вкусить и испытать этот вкус в своём рту, он точь как заворожëнный плетётся вслед за духовитым ароматом. Проходя по коридору его сбило с толку то что его отражения нет в зеркале, но зазывающий лелейный голосок Оды переключает на себя внимание. Осаму сыскал его в саду под деревом багряника с раскидистой и шатровидной кроной, с розоватыми лепестками, цветущими по стволу и веткам. Одасаку постелил плед на траву и положил карамельно-румяный пирог, которым со своей увядающей руки кормил Осаму, и говорил, что бесконечно его любит. Проведённое время останется идиллической отрадой. Осаму остался лежать на пледе, читая книгу, пока Сакуноске возился с клумбами цветов. Все кусты шиповника, жимолостии сирени посажены его руками. Он молча сажал цветы в глиняных горшках, и был отдан сам себе. — У тебя такие красивые цветы, как называются вон те, красные? — Это амарант. А вот маргаритки, дальше бархатцы, незабудки и мак. — Ты знаешь, что значит амарант на языке цветов? — с молчаливого ответа, он продолжил, — Амарант — символ исцеления, верности, постоянства любви и безнадёжности. — Безнадёжности? — переспросил Одасаку с непониманием. — Да, безнадёжность. Чувство, утраченной веры найти понимание, бессилие от непонятности миром — Может, жизнь – вечная надежда, пока человек жив, он должен надеяться и не отчаиваться. — Надежда и отчаяние всегда идут рука об руку. — Даже в минуты отчаяния, мы всё ещё надеемся. Дазай воздыхательно смотрит на Одасаку, и он отвечает тем же взглядом. И всё то, что он все замечал в нём отдавало свежей любовью. Каскад тёмных волос, ниспадающих к лицу, и жест, которым он их откидывал назад, мягкая серьёзность карих глаз, таинственно-непостижимые губы – всё это создавало ангельский образ Одасаку. – Сходим прогуляться по лесу? – Нам ведь и так хорошо, разве тебе не нравится находиться рядом со мной, – ему вовсе не неохота, просто ему стало как-то не по себе, но видеть лицо просящего Одасаку ему невыносимо, – Если ты так хочешь, то давай. Только возьмём корзинки, я хочу насобирать цветы. Они вышли с территории их дома через калитку, заперев её. Дазай тоскливо оглядел их дом, насупившись. Одасаку бежал по шуршащей темной тропинке, точно как мотылёк. Под аккомпанементом трели соловья, Дазай собирал фиалки. Он сам того не заметив забрёл подальше от Одасаку, как тут его взор привлёк одиноко растущий посреди лесной поляны, синий цветок, опоясанный отлетающими бабочками, от которого веяло безрадостностью, а странные звуки шёпота ещё больше нагнетали обстановку. Он поспешил к Сакуноске, и они вместе вышли из журчащего сумрака на светлый прилесок, где протекает небольшая небесно-умозрительная речушка. Рядом с ней установлена ржавая качель, от одного скрипа которой послетали все воробьи. Осаму сложил корзинку нагруженную собранными фиалками, из которых расплывчато бьëтся по чёрному бархату незамысловатый сиренево-жëлтый узор, и сплëл из них венок, который украсил голову Оды. От лёгкого ветерка старые качели начали раскачиваться, и стало жутковато. Они ещё некоторое время таращатся на призрачную речку. – Тебе не кажется всё это слишком ненормальным? – с отчаянием спросил Осаму. – Ты о чëм? – его лицо спокойно, как и всегда. – О том, что не может всё быть настолько идеально, – взгляд его потускнел. – Значит, ты понял? – Я давно начал замечать странности, – он слабо улыбнулся с долей истерии, – Например, часы не ходят. Я не вижу себя в отражении ни воды, ни зеркал. А ещё, представляешь, здесь комары не кусаются. – Ты так хочешь вернуться в реальность, нам ведь так хорошо вдвоём, ты сам говорил, – Одасаку протянул ему тот самый синий цветок, – Останься тут со мной навсегда. Хотел было Осаму взять цветок, как Одасаку исчез, а воздух разразил протяжный крик. Лес позади сгорел от огня, а Дазай бегствовал, перебежав через реку. Он раскатистым воплем звал своего Одасаку. Сон его окончен, он проснулся. Он чувствовал с беспощадной ясностью, что навсегда отступили тени его изгнаннического сна. Грёзы встретились с реальностью. Их мечты о любви и счастье столкнулись с жестокой действительностью, от которой не убежать, даже во сне. И образ Одасаку остался там, в доме теней, который сам уже стал воспоминаньем. Единственное, что у него было отняли, хотят снова погрузить его во тьму. Это было пробуждение от сна воспоминаний, ставящее реальное и нереальное на место, диктуемое здравым смыслом. Бессмысленная вселенная смотрела на него сверху вниз, а время проведённое в грёзах было фальшивым дубликатом.