Заветные грёзы

Проснувшись от обманно-ласкового сна, он почувствовал, что наглухо заколочен его элегический мир, а его словно пронзает дрожь воскрешения. Он был слаб и тучен, его измождëнный дух наполняется зыбью, а кровь стучит в висках. Осаму, лёжа на продавленном футоне, приподнялся на локтях. Пред ним оказался Накахара с рыжими волосами, жгущими огнём, и люди мафии, которым Чуя приказал выйти, как беспрестанным свидетелям. Внутри он кричит и вопит, как пойманный зверь, но никто не замечает. Накахара подошёл к нему и схватил за подбородок, Осаму стал таким же уязвимым, как некогда. — Ты думал, что долго сможешь скрываться от Портовой Мафии? — произнёс со свойственным нахальством Чуя, но Дазай ничего не сказал в ответ, — Чтож, тебе повезло, что я замолвил за тебя словечко у Мори, и поэтому тебя не казнят, как изменника, — он особо выделил последнее слово. Накахара ошарашен его молчаливостью, но вместе с тем он чувствовал смешанное чувство упоения и досады, видя такого сокрушëнного Дазая. Упоения — от вида покорности его изнемождëнного лица с бледной кожей; досады — от его ожесточённых глаз, пристально на него смотрящих, от того, что между ними возник занавес, который ничто не сможет изгладить. Он вывел Дазая из его хлипкого укрытия за городом и приказал сесть в машину, сам он сел рядом на заднее сиденье. Осаму не мог нормально думать, все его мысли заняло осознание того, что всё это время он провёл во сне, который стал лучшим моментом всей его жизни, но который никогда не может быть осуществим в реальности. И теперь, когда он не чувствует ни слëз, ни надежды, он может взамен былого полюбить ложные дрëмы, которые никто не в силах отнять, как и он забыть. Он думает, что смерть любимого — это кара в возмездие за все земные грехи. Но как бы он не старался их искупить, его не вернуть, как не вернуть и давно утраченное душевное спокойствие, сколько бы он не изнурял себя. Для Дазая любовь становится испытанием. Он решил закрыться в коконе, больше не позволяя себе чувствовать. Осаму не считает возможным личное счастье без него, он лучше будет страдать по минувшему, чем забудет и будет жить дальше. Вершиной его страдания когда-нибудь станет самоубийство от укоров совести. Накахара довольствуется тем, что Дазай такой беспомощный. Он хочет, чтобы тот выстрадал всё, что и он сам. Причиной его страданий стал Дазай, а он находится на поводу у своих трепетных чувств к нему. Находясь рядом с Осаму, можно прочувствовать, как переломились все его надежды. Постижение любимого становится обязательным условием для Накахары. И он сделает всё, чтобы Осаму стал только его ласкать и лелеять в своём сознании. Чуя привёл Дазая в свою квартиру, где он бездыханным телом навалился на диван и исступленно смотрел в одну точку, что становится не по себе. — Эй, ты как? — Осаму как будто даже не слышал его. После нескольких минут он, наконец, подал голос: — Почему? — жалобно пронзил он. — Не строй из себя страдальца. Мори на тебя не в обиде, можешь возвращаться. — А ты? Ты на меня в обиде? — он аморфно посмотрел на него, приподняв край губы. — Ты совсем обезумел, — фыркнул Накахара. — Отвези меня на могилу к Одасаку, — Чуя впал в замешательство, видя это, Дазай продолжил, — Ну же. Накахара не мог отказать, но поставил условие: — Если я отвезу тебя на могилу, то ты забудешь про него раз и навсегда. Осаму долго сидел вопрошающе и что-то обдумывал. — Чего же ты молчишь? — он выглядел удручëнно. — Ты разве закончил диктовать условия? — он исподлобья посмотрел на него. Чуя поддался необузданной слабости. В припадке несдержанной злости он схватил Осаму за руку, а тот самодовольно последовал за ним. Приливы крови топят разум. Он открыл ему дверцу собственной машины, громко еë захлопнув, а Осаму этим чертовски наслаждался. Вечером дороги пустовали, иначе разъярённый Чуя мог бы уже сдуру в кого-нибудь врезаться, споткнувшись о свою гордость. Он остался сидеть в машине, нервно постукивая пальцами по рулю, дожидаясь вышедшего Дазая. Осаму вознесённо вступает во лестнице, ведущей к могиле. Надгробная плита покрыта инеем, на ней высечена дата смерти и имя — единственное, что осталось после его смерти. После его трагической гибели, ещё до того, как он предпринял попытку бежать из мафии, он не мог присутствовать на его похоронах. Боялся, что кто-нибудь посмеет опорочить его память. Если бы он увидел Мори в тот момент, то точно не выдержал всей злости, накопившейся у него и к нему, и к к себе, и ко всему миру. Он не мог держать себя в руках, поддаваясь порывам своих искренних эмоций. — Одасаку, без тебя так тоскливо, — он виновато опустил глаза, — Я никогда не предам наши чувства. Он ещё долгое время сидел рядом, вспоминая все моменты проведённые вместе. Боясь спутаться в светлом лабиринте памяти, его воспоминание непрерывно летело вперёд, как по небу. Дазай смотрит на волны, которые разбиваются о скалы, и ассоциирует себя с ними. Кругом было темно, всё было напитано сыростью и безнадёжностью. Доли секунды и он прогинается навстречу к морю, как вдруг его перехватывает Чуя. Одурманенный Дазай увидел в нём сходство с Одой, чей образ дрожал и поблëскивал во влажных очах, и обессиленный свалился на его плечо. На следующее утро он оказался в квартире Накахары, лёжа на его необжитой кровати, в то время как сам хозяин спал на диване. Его жизнь с тех пор, как Чуя привёл его в чужой ему дом, проходила механически. В последующие дни он просыпался, когда Накахара собирался на работу. Он лежит с ним на постели и оглаживает его руку, но Дазаю претят его прикосновения, он будто видит перед собой пожар, который поглощает всё в своём пламени. Чуя заставляет его встать, умыться и поесть. Казалось, жизнь в нём застыла, в то время как весь мир продолжает жить вместе со всеми своими стремлениями и радостями, у него это в один миг отняли. Когда Чуя на подносе принёс ему завтрак, он не заметил, тогда он ушёл, но вернувшись, увидев, что завтрак не съеден, сам силой начал кормить его. — Отвали от меня, — прекословит Осаму. — Ты хочешь подохнуть с голода?! — сам понимая нелепость своих слов, он замолчал и перестал донимать его, лишь продолжил в напряжённом молчании сидеть на краю кровати. Дазай распластался на кровати, в которой он ютился как нимфа, и потянулся дымчатой прелестью. Его глаза манили сладострастностью из-под припущенных антрацитовой пылью ресниц. Шея Осаму всегда была источником самого сильного, неповторимого искушения Чуи, а от его нестерпимо влекущих ключиц он просто впадает в безумство. Гипнотически, против воли поддаваясь, Накахара останавливается в миллиметре от его губ, а он отворачивается. Расплывчатое выражение радушия ушло из его глаз. — Слушай, мне надо уйти, — его лоб наморщился, как в старые, горькие дни, — Обещай, что не наделаешь глупостей. Чуя ушёл и Дазай остался в одиночестве, сначала он прочитал первую попавшуюся книгу, в надежде сбежать от жизни в эскапизме, а потом завалился спать. После того, как он уходил на работу первое, что делал Осаму — рассматривал репродукцию картины «Сон» Дали. После он долго безжизненно смотрел в окно, видя сероватое небо, лишённое всякой синевы. Сбегает от тоски в объятия сна и расколотого прошлого. Проспал почти весь день до прихода Накахары, но ему как бы он этого не хотел не приснился он. Осаму курил. Чуя впервые видел его курящим, сейчас он бесстыже выпускал пар, сидя в похабной дымке. Взглянув в его карие глаза, в раскосых стёклах можно увидеть отражение отвергнутых надежд. Накахара заметил, что его шея перемотана бинтами выше, чем обычно. Вид у него был самый ужасный: бледно-зелёное, трупного цвета лицо, лихорадочные глаза, крайняя степень измученности. Чуя сорвал его бинты, отчего его кожа приобрела незнакомый ему, истощённый вид, а на его шее зиял покрасневший шрам от верёвки. — Что это?! — он был на пределе, но бессилен против него. — Моя нелюбовь к себе. — безразлично произнёс Осаму. — Я тебя не понимаю. У тебя есть всё, о чём только можно мечтать. — говорить ему такие слова, словно объяснять что-то стене. — У меня нет его, — печать какой-то безысходности явственна в его взорах, — Скажи, что чувствует человек без любви? — Только слабый человек, может позволить себе такую безумную страсть. — По-твоему, любовь — это ловушка, а остальные чувства это обманчивый флëр, — он невольно приулыбнулся, — Всё же, как ты мало знаешь о любви. — А ты как будто много? — раздражённо буркнул Накахара. — В любви раскрывается внеэгоистичная сущность человека, которая является основанием возможности обретения целостности. — он смотрел на него, будто только сейчас осознав неслыханный и никому не нужный факт. Чуя трагическая жертва опасной тройственности, где один ведёт борьбу с чувствами двух нежно влюбленных и своими любовными напастями. Так откуда ему знать, что такое любовь, если он питает лишь чувство мучительной ревности? Накахара произнёс ещё какой-то сокровенный звук, который был самой жизнью этого слова. Он готов был сдать всего себя без остатка на растерзание этому дьяволу в лице Осаму. Он не мог вынести его презрения, он заполыхал от его пренебрежительного взгляда. Ни одна из этих мелочей не вызвала бы в Чуе раздражение, если бы они были только вдвоём наедине, но постоянное незатихающее присутствие Одасаку заставляло чувствовать его досадно и тягостно. Боялся, что может стать жертвой внезапного, неудержимого приступа взывания тела, чем боялся отвратить от себя своего Осаму. Его пылкий абрис так и искушает Накахару написать в стихах его профиль живым, сенсуалистическим прикосновением познать его чело. Осаму обладал красотой едкой, безысходной, и всё это в сочетании с его своенравием. Чуя жадно припал к его слепым губам, словно к яду. На Осаму опрокинулось прошлое. Он мозаично создаёт образ Одасаку, и этим отныне наполнена его жизнь. Он влачил за собой ложь изысканных чувств, словно амброзий, которые он как будто любит. Жизнь воспоминаний, которой жил Осаму, становилась тем, чем она вправду была — зыблимым прошлым. Это было не просто воспоминание, а жизнь, гораздо действительнее, чем жизнь его нынешней тени. Он постепенно воскрешает тот мир, не сумев поместить в него уже реальный, и нарочно отодвигает то, что могло бы его заменить. Он по-прежнему носит в душе своей бесплотное видение, ласкает и как прежде любит. Он не знал своих желаний, не знал себя. Только всё время чувствовал смутную тоску, понимая, что всё сложилось совсем не так, как бы хотелось. А через год, в этот осторожно-темнеющий вечер Чуя расстëгивал ему рубашку, а Осаму молчал, тоскуя и стыдясь, он чувствовал, как туманное видение, заставляет его без страсти прижиматься к этим постижимым губам. Ему приходится скрывать своё неприятие, дабы не лишиться перманентного ощущения Одасаку рядом. Но он до своего конца убережёт любовь к тому самому, истинному, кто ставит выше его нежные чувства. Равнодушие вызывает в Чуе чуть ли не физическую боль; им завладевает порыв и он, будто в состоянии предсмертной агонии, под властью тестестерона, в вожделении припадает к этим дьявольским ключицам. Они оба тяжело дышали и создавали обоюдное созвучие. — Я всё равно никогда тебя не полюблю. — с лукавой улыбкой демона произнёс Дазай. Чуя взвыл, Осаму взвинчивает и выводит каждую струну его души, присутствие рядом с человеком, который никогда не любил и не полюбит тебя невыносимо, Накахара ушёл из их дома, громко хлопнув дверью. Он снова остался в беспросветном одиночестве. Тяжко и муторно у него на душе, он чувствует себя недостойным какого-либо счастья и не смеет давать иллюзорную надежду другим. Он решился стать богом, воссоздающим погибший мир. Он постепенно воскрешал тот мир, в угоду мужчине, которого он не сумел в него поместить, пока весь он не будет закончен. Но он исчерпал своё воспоминание. Он погрузился в ванную и тёплая вода окутала его тело. Вода окрасилась в багряный цвет. И он проводит последним всплеском по лезвию.

Ведь только смерть может сблизить то, что при жизни было разъединено.