За пределами надежды

Час будто ночь, одиночество старит год за три, Сколько бы битв не кипело в твоей голове, Здесь каждый сам за себя, только выживет вряд ли – Дай мне надежду, будь на моей стороне. Ты слышишь, будь на моей стороне, Не надо приказов, я просто прошу. Знаешь, у меня никого больше нет, Я знаю вкус лжи, но сейчас я не лгу. Кошка Сашка – На моей стороне

Знаешь, я опытный сталкер миров и сознаний, Непостоянство изучено вдоль-поперек. Точка отсчета, и самое ценное знание - Координаты, которые шлет маячок. Там, куда можно прийти из любых захолустий, Примут с победой, и примут в кровавых соплях. Я это знаю, и, я дарю тебе чувство, Что в Междумирье есть твой персональный маяк. Знаешь, я на твоей стороне, Знаешь. Просто не можешь не знать. Кошка Сашка – Маяк междумирья

Листопады сменились на дожди. Какаши вышел из дверей школы и нацепил капюшон. Мелкие капли барабанили по ткани. Он шёл к дому и думал: «Как так вышло? Какаши Хатаке и невозможное счастье. А если это счастье возможно, то почему именно теперь? Почему не раньше, почему не потом?» Собственная квартира встретила его книгами и, кажется, тысячу лет назад разложенным диваном. Зелёное кресло и он сам в нём как что-то давнишнее, хоть и не забытое. Книга в руках и горячий чай – всё, что нужно, уверяет он себя, а потом смотрит поверх страниц на разложенный диван. Нет, теперь очевидно нужно что-то ещё. Кто-то ещё. На первый, да и второй взгляд со стороны, можно было подумать, что отношения их остались прежними. Какаши в принципе никогда не был склонен к афишированию чего-либо в своей жизни, а Обито… Хатаке не мог утверждать, ведь даже не думал спрашивать и уточнять, почему тот держался от него на пионерском расстоянии во время дружеских сборищ. Да и вне их. Нет, Обито не был отстранённым, вёл себя как и положено другу-придурку, да так естественно и непринуждённо, что новые опции их отношений вовсе забывались. Правда забывались они ровно до второго поворота замка в закрывавшейся за ними двери квартиры. Какаши придавливали к ближайшей ровной поверхности, и в шелесте оставляющей их одежды он и представить не мог, как они только что спокойно разговаривали минуту назад. Зачем они вообще разговаривали? Иногда Обито не удерживал порыв и лез целоваться в лифте. Обнимал крепко и так всецело погружался в поцелуй, что не замечал, как двери лифта уже закрылись обратно на нужном этаже. В груди каждый раз клокотал радостный, почти по-детски искренний смех. Так смеёшься, когда находишь под ёлкой подарок, о котором мечтал весь год. И непонятно, смеёшься от радости, что теперь у тебя есть этот конструктор, или что в этом мире есть настоящие чудеса. Какаши улыбался в чужие губы и сам удивлялся, как они вдруг оказались на три этажа ниже, а в открывшихся дверях лифта человек привлекает к себе внимание прокашливаясь. Нет, Какаши ничего не скрывал. Просто был наполнен ровно до той степени, чтобы не расплёскивать чувства в слова. Тем более вопрос с друзьями решился сам собой. Асума открыл дверь в Учиховскую пещеру своим ключом ровно в тот момент, когда Обито самозабвенно и совершенно безуспешно не оставлял засос на чужом бедре. Ошалевший Учиха, вскакивая с постели, рявкнул, что Сарутоби припер «вообще, блядь, не вовремя». Вылетел из комнаты и перегородил дорогу пришедшему. В коридоре воцарилась тишина. Длилась она всего несколько секунд, пока Асума весело не выкрикнул приветствие: –Хатаке, на тебя пиво брать в субботу? Какаши поздоровался в ответ: – Можно. И быстро нацепив на себя домашнее, пошёл обсуждать с Сарутоби планы на его день рождения. Как известно, тайна, которую знают двое, – знают все. В последний день осени в город приехал Ямато. Встреча была тёплой, но краткой. В знак ностальгии по давно прошедшим временам, тот угостил Какаши обедом и невзначай обмолвился о Ханаре. Ничего такого в истории про неё не было, но когда Какаши возвращался на работу, никак не мог отделаться от непонятного, но тягостного чувства. Во время заполнения журналов название чувству нашлось. Это была вина. Вспомнилось их прощание. И первый раз Какаши задумался о том, как был жесток в своём спокойствии, даже безучастности. Для неё их связь значила явно больше, чем для него. Хотя это странно. Что Ханаре могла вспомнить о времени, проведённом вместе? Секс в маленькой съёмной квартире? Или ужины на скорую руку, в которых её участие не значило ничего, а он просто хотел есть? Про романтические поступки он любил читать в книгах, а в жизни не видел в них смысла. Он был глубоко одинок и всё, что оставлял после себя, – пустоту. Да. Метафорически акробатическая стойка на хую, как и любой акробатический трюк, требует практики. В книгах всё было как-то красиво и просто, кто же знал, что теория разобьётся о жестокую реальность. Какаши скептично смотрел на фрукты и только что зажжённую свечку. Почему-то казалось, что картину лучше дополнил бы стакан с водкой и куском чёрного хлеба на нём, чем бокал вина. А цветы просились в венок. Когда в коридоре зазвучали шаги только что пришедшего, Какаши решил, что не готов к такому позору и взял свечу в руки, чтобы задуть. Именно в этот момент в темноте кухни появился Обито. – Что происходит? – прозвучало даже с неким испугом. – Какого хрена ты ходишь по дому со свечкой? Обито даже быстро мотнул головой, убедиться, что свет в коридоре горит, а значит других причин происходящего, кроме психического расстройства Какаши, быть не может. – Да я… – он зачем-то продолжал держать горящую свечку в руке и как нашкодивший устыжённый ребёнок не знал как оправдаться. Потому смазанным, неуверенным движением обвёл свободной рукой круг над столом. – Предполагался романти́к. Обито встал рядом и очень глубокомысленно воззрился на стол. – Ты меня прости конечно, но это тянет на что угодно, только не на романти́к, – скрестив руки на груди, констатировал Учиха. – Да блин. Как-то не приходилось раньше. – В смысле? Ты романтический ужин никогда не устраивал? – Как-то не приходилось, – повторил Какаши, продолжая раздосадованно смотреть на стол, куда вернул всё ещё горящую свечу. – У тебя же девушек была сотня, если не больше, – продолжал своё изумленное возмущение Обито. – Джентльмены девушек не считают. – У-у. А гусары денег не берут, – парировал Обито и, схватив со стола яблоко, усвистал в комнату. Какаши плюхнулся на стул и устало смотрел на пританцовывающий язычок пламени. Из комнаты доносились звуки шагов, а потом очень краткий разговор по телефону. Было до чертей обидно. – Я только понять не могу, как ты тогда девушек завоёвывал? В кухне опять появился Обито, но вместо домашней одежды на нём была глубокого синего цвета рубашка, а джинсы он сменил на «парадные» белые, как он их сам называл. – Да не знаю. Не завоёвывал. Бывает же, что и так всё понятно, ну или можно подмигнуть. Обито потемнел лицом и на что-то будто бы разобиделся. – Охереть. Я если девушке подмигну, она испугается. Какаши отвечать бы не стал, но Учиха сам решил резко сменить тему: – Так, ладно, прекращай свой спиритический сеанс, пойдём. А то ща Мадару призовёшь, а с него станется, он явится. – Он же жив. – И я о том же. С живым с ним проблем ещё больше. По дороге выяснилось, что Обито успел забронировать столик, пока переодевался. И хоть Учиха действительно подмигивал так, что это больше походило на судорогу, теперь не оставалось вопросов, чем он покорял девушек. Это было настоящее романтическое свидание, как в книгах. За исключением трогательных и нежных прикосновений и нарочито влюблённых взглядов. Учиха был остроумен, иногда пушил хвост и раздувался от важности как индюк и сам разливал шампанское по бокалам. Вечер вышел по-настоящему запоминающимся. Они вкусно поели и отлично провели время. А после ужина, остановившись на ступеньках у выхода из ресторана, Обито, словно не был уверен в ответе, спросил: – Ну что? Может быть ко мне? Какаши усмехнулся и кивнул. И пусть в итоге Хатаке остался убеждён, что то спокойствие и счастье, которых он не чувствовал ни в каких других отношениях, никогда не заменить громкими признаниями или эффектными романтическими поступками. Но всё-таки стоит оставлять на память себе и другому такие приятные воспоминания, как этот вечер. *** Зима – то время года, когда приходится тратить силы не только на дела в собственной жизни, но и на борьбу со средой. Этой зимой Какаши ощущал неравноценность распределения сил. На улице то случалась оттепель, снег мешался в гажу, то за ней случался мороз, который эту гажу подмораживал. Следовательно ты или идёшь по щиколотку в ледяной грязи, то вдруг неконтролируемо катишься, как на коньках, в самом неподходящем месте. Из-за всего этого великолепия добираться до работы – а спецкурс, который он вёл в своей бывшей школе, закончился – стало одинаково неудобно, что из своей квартиры, что из Учиховской. Какаши часто оставался у себя переночевать, потом шёл на работу, потом ехал в центр к Обито. А Обито тоже совершал маятниковые движения по всему городу примерно в той же последовательности. Никто не жаловался, но это всё равно изматывало. Рабочая неделя выдалась тяжёлой, уроков ему в этой четверти наставили столько, что при всей собственной организованности приходилось задерживаться на работе допоздна. В любом случае Учиха хотел метнуться через свой дом, взяв необходимое для субботнего дежурства, и приехать к нему. Какаши бы усомнился и высказал нецелесообразность этого плана, если бы их последняя встреча не была аж в прошлые выходные. Конечно, скучать было физически некогда, да и Какаши плохо понимал сам концепт такого занятия. Но в очередную ночь в одиночестве у себя дома ловил невнятную тоску. А ещё почему-то стал засыпать не по середине спального места, а слева. В пятницу вечером, когда Какаши валялся на диване с книгой в руках, пришло смс: «Что-то я сегодня не доберусь». Час был поздний, ответив краткое «Ок», Какаши отложил книгу, повернулся на бок и закрыл глаза. Неожиданно накатило раздражение и дурацкое недоброе предчувствие. В любом случае на завтра было много планов, а Обито будет на дежурстве. Хорошо, что сон пришёл быстро, и Какаши не успел задуматься, кому и зачем он пытается объяснить, почему так распереживался. Утром в воскресенье, когда Учиха переодевался в домашнее, на его ноге на наружной поверхности бедра был обнаружен огромный фиолетово-красный синяк. Кажется, Обито этому факту значения не придавал, так что пришлось уточнить: – Что с ногой? – А, да я в пятницу вышел уже из дома к тебе и навернулся. Погода эта мерзкая. В итоге ударился о край бордюра. Штаны мокрые, руки грязные, ногой хорошо приложился. Был бы дедом, точно шейку бедра сломал бы, – Обито отвечал с такой легкостью, даже нашёл в своём повествовании шутку и ей улыбнулся. Видимо, в этот момент что-то и произошло. Какаши сидел себе спокойно, опрокинувшись на спинку кровати и не найдясь, что на это ответить, вернулся к новостям в телефоне. Но Учиха посмотрел на него и зачем-то продолжил: – Да ты чего? Это просто нога. Не головой же я приложился. Вот это было бы нехорошо. Моя голова второго удара не выдержит, – беззаботно улыбаясь, пояснил тот и постучал пальцем по шрамированному виску. Неизвестно, сколько там могла выдержать голова Обито, нехорошо стало Какаши буквально через полчаса. В порыве страсти, когда член был глубоко у него в горле, Какаши вцепился в чужие бедра. Обито вдруг вскрикнул, резко отстранился и болезненно зашипел, сдёргивая чужую руку с левой ноги. – Блин! Кеш, мне больно! Какаши, конечно, извинился и не только на словах, доводя начатое до конца, но в тот момент на него накатил утробный ужас. И сколько бы потом он ни пытался в течение дня от него отвлечься, мерзкое и липкое крутило в животе. На следующей неделе Какаши вроде забыл про инцидент с синяком, а Учиха уезжал на конференцию. Он долго к ней готовился, сильно переживал, не будет ли выглядеть придурком на фоне остальных докладчиков и уверял, что он во что бы то ни стало отчитает лучше всех. Какаши метания эти слушал вечерами, чаще по телефону. Но стоило Обито уехать, началась какая-то дичь. Каждую ночь в течение пяти дней Какаши вскакивал в четыре утра весь в холодном поту. Кошмары были нелепыми и каждый следующий всё сюрреалистичнее предыдущего. Сначала это были повторяющиеся картинки, как Обито падает и разбивает голову о бордюр, потом это был не бордюр, а какой-то валун. В ту же ночь валун оказался не под головой, а на голове у Обито, да и не только на голове, а на всей правой половине тела. На валуне Какаши видел свои почти детские руки, которые бессильно колотят по поверхности. После пробуждения Хатаке заставлял себя уснуть обратно, но в поверхностном забытье ему мерещились могильные плиты с именем отца и почему-то Рин. Иногда он видел огромные серые кубы в чёрном бесконечном пространстве, а на одном находил бесконечную вязь из имен как на мемориалах. Прочесть было невозможно, но он точно знал, что среди них есть то самое имя. В последнюю ночь перед возвращением Обито, Какаши проснулся и, покачиваясь, добежал до ванны, где долго лил воду на руки. Вода успокаивала, но Хатаке всё равно не мог, натирая ладонь о ладонь, отделаться от чувства, что в жизни он совершает только ошибки. И все они как-то связаны с Обито. Вернувшись в постель Какаши больше не рискнул засыпать. В сегодняшнем сне Обито стоял и улыбался, через плечо обращаясь к Наруто. И Какаши отчётливо понимал, что это последняя улыбка Учихи Обито, которую он увидит в жизни. А потом Обито развеялся в мелкий пепел. Какаши знал, что сегодня не получится остаться. Минато с Кушиной давно запланировали приехать к нему в гости завтра. Ссылаясь на какие-то дела, они настояли на утренних часах для визита. Ещё две недели назад Какаши решил, что легче не мотаться из одной квартиры в другую через полгорода, о чём тогда и предупредил Учиху. Сейчас же, когда вернувшийся перемещался по квартире, Какаши снова его об этом предупредил. Обито был хмурым и явно погруженным в собственные неприятные мысли. Разговор не клеился. Учиха отказывался говорить, как всё прошло, но по его настроению было очевидно, что выйти победителем у него не получилось. Все два часа, выделенных под встречу, прошли в ощущении, что Обито не хочет никого видеть и уж тем более с кем-то что-то обсуждать. Он даже не вышел в коридор проводить Какаши и закрыть за ним дверь. Так и остался сидеть на своем кресле за столом на кухне и мрачно смотреть в чашку. – Я ушёл! – предупредил Какаши. В ответ он услышал только шум включившейся кофемашины. Ещё через два часа Какаши снова открыл входную дверь и направился в комнату. Скинул на пол три спортивные набитые до отказа сумки и стал раскладывать вещи в шкаф. – Это ещё что за беспредел? – возмутился Обито. Вид у него был ошарашенный. – Спи. Не хотел будить, – Какаши накинул пиджак на вешалку, придирчиво осмотрел и убрал в шкаф. – Ты здесь жить собрался? Голос сочился такой яростью, что пришлось оторваться от занятия и повернуться к говорящему. Обито приподнялся на локтях и сверкал бешеными глазами с кровати. – Ты чего припер, я тебя спрашиваю? Жить без меня не можешь, что ли? И в этот момент, ещё до того как Какаши открыл рот для ответа, все кошмарные сновидения и липкий мерзкий страх растворились. В голове стало пусто и приятно. Какаши бросил своё занятие окончательно и в несколько шагов оказался у кровати. А потом лёг на бок около безумного Учихи. Губы сами расплылись в улыбке. – Могу конечно, – и, пока у Обито от бешенства не полопались сосуды в глазах, добавил, – только не хочу. Какаши крепко сжимает человека рядом с собой в объятьях. Он хочет видеть грязные руки, испачканные штаны в месте удара, если этот неуклюжий опять упадёт по дороге домой. Видеть радостным, видеть в бешенстве, любым. Он не сможет защитить его от синяков, неудачных выступлений, необратимости прошлого и непредсказуемости будущего, но сможет обнимать до тех пор, пока Обито не выберется из своей чёрной ямы отчаяния. Он может быть с ним в разные минуты, а ведь минут в человеческой жизни не так уж и много. И если это вообще возможно, то, может, Обито и не будет попадать в это безлюдное, пустое заточение, благодаря этим минутам. Застывшее, напряжённое тело в его руках расслабляется, и Обито обнимает в ответ. Утыкается носом в изгиб шеи. И как когда-то давным давно, в похожих объятьях из Какаши лились слезы, а Паккун наматывал круги вокруг, из Обито полились слова. Он говорил о злости, ощущении собственной бездарности, глупости, о том, что он никогда не добьётся признания. Какаши слушал его, как слушают шум моря, как сегодня ночью он слушал воду, бегущую по его рукам. И какие-то слова для ответа вертелись и сжимали горло, но вместо этого он попросил: – Посмотри на меня. Обито, швыркнув носом, оторвался от шеи и положил голову на подушку. Какаши дотронулся кончиком носа до носа напротив. Он посмотрел в эти тёмно-карие глаза, и горло опять свело. Хотелось сказать, нужно было сказать, но не получалось. Потому Какаши выдохнул совсем не то: – Завтра приедут Минато с Кушиной. – Сюда?! – Ну а куда ещё? Обито захныкал и уткнулся обратно в нагретое лбом место на шее. Наверное, он хотел возразить, но просто простонал: – Бляяяяядь. *** – Кеш, вот скажи, кой толк бегать, если всё равно потом поедете на такси? Бежали бы уже тогда с финиша по домам. Обито откровенно потешался, скалился и ёрничал. Куда ему было понять участие в полумарафоне. Хотя это же Обито. Ещё тот любитель посоревноваться. Но в плане спорта он не признавал ничего, кроме ежедневных коротких утренних и вечерних тренировок. При том дома. Какаши ещё в феврале подарил ему пару гирь. Не без доброй издёвки выбрав их в антикварной лавке и потяжелее, чугунные. Нет, конечно подарок этим не ограничивался, но с особым пристрастием Хатаке вручал пакет именно со спортинвентарем. И не удержался от едкого комментария, наблюдая как неожидавший подвоха завис в попытке не оставить дыру в полу, приняв дар. И пусть рука, одарившая Обито, давала о себе знать неприятной тянущей болью ещё пару дней, Какаши был собой страшно доволен. Кстати, в пакете Учиха дополнительно обнаружил майку-алкоголичку и треники. На самом деле, Обито давно хотел эти гири, а Какаши точно знал, что тот будет ими пользоваться, так что ощущение отмщения было сугубо личным и неочевидным. Просто если бы Обито не удержал пакет в миллиметре от пола, то… Какаши надеялся, что тому бы пришлось всем приходящим объяснять, откуда вмятина на паркете. И может хоть раз бы признал бы перед другими людьми его – Какашино – наличие. Потому что Обито продолжал избегать хоть какого-то физического контакта с ним в людных местах или малознакомых компаниях. Один раз Какаши поделился радостью, что получил личную премию за заслуги на работе, а Учиха, стоя в кругу своих коллег… Пожал ему руку. А потом сел в баре за стол, всё в той же компании, напротив, а не рядом. И времена, когда Хатаке думал, что категорическое эмбарго на прикосновения в начале их отношений Обито соблюдал по привычке, прошли. Обито явно гасил в себе порыв каждый раз, становился суетливым на пару секунд, но дистанцию не сокращал. В любом случае Обито не был тем человеком, который умел оказывать поддержку и демонстрировать природу отношений, а Какаши – озвучивать подобные потребности. Какаши перемещался по квартире, собираясь. – Да ты когда увидишь, что такое полумарафон и как после него хочется скорее в душ, сам поймешь всё про такси, – заржал Гай. – В смысле? – Ну встретишь Какаши после забега, всего в поту, грязного от пыли из-под моих ног! – уперев руки в боки, Гай явно призывал Хатаке к их обычному ритуалу перед состязанием. – Сегодня жарковато, наверное, надо посмотреть, что там с магазинами рядом с финишем. Воды бы после, – проходя мимо констатировал Какаши. – Да вот ещё! Ты думаешь я поеду на это смотреть? – прыснул Учиха. – Не в древней Греции живём, смысла в подобных развлечениях бессмысленных не вижу. – Я готов, и нам надо выходить. Гай сверкнул улыбкой и не стал комментировать последнюю Обитовскую фразу. Учиха несколько смутился и потёр рукой затылок, провожая взглядом Какаши, перед выходом махнувшего ему рукой. – Привет! Вот скажи мне, почему мы не участвуем в бегах? – Обито стоял и смотрел в окно. Из калитки внизу вышли двое и бодрым шагом отправились в сторону метро. – Да блин, мы с тобой не лошади. Я про полумарафон. – Блин, точно. Я забыл, что Куренай тоже бежит. Ну ладно. – В смысле ты свободен? Ты её что, не будешь на финише встречать? Ну ты блин даёшь. А поддержать любимого человека? Ну и вообще. – Ладно. Тогда через час у метро. Май был прекрасен. Солнечный, теплый, сегодня ни одной тучки. Обито даже пожалел, что накинул на себя ветровку, во время ходьбы немного парило. Они встретились с Асумой чуть позже оговоренного времени. Учиха долго не мог найти свои солнечные оранжевые очки. В этот раз он опять купил авиаторы, при том дорогие. Хотелось шикануть. Не так много в этих широтах времени, когда ими можно воспользоваться по назначению. До финиша они добрались тоже не совсем сразу. Учиха настоял, чтобы они зашли в магазин и купили пару бутылок воды. Асума дымил своей сигаретой и искал в толпе пронумерованных людей Куренай. Но первым на них вышел Гай. – О, ребята! – тяжело дыша, обрадовался тот. Обито протянул ему одну из бутылок. – Я только прибежал буквально, – похоже майка у него была и так вся мокрая, так что он не думая плеснул воды себе на голову и грудь. – А где остальные? – Обито озирался и почему-то ловил себя на чувстве тревоги. – Какаши финишировал раньше. Должен быть где-то здесь, – объяснил Гай, периодически прерывая фразу для глубокого выдоха. И действительно. Обито заметил белую макушку. Какаши беспрерывно ходил по тротуару чуть поодаль от основной толпы финишировавших. На скулах у него расплылись яркие красные пятна, он то подпрыгивал, то встряхивал поочередно ногами. Обито оставил ребят и направился в его сторону. В груди нарастала тревога и вместе с ней непонятно откуда – тоска. В своем кратком пути Обито смотрел на не замечающего его, и во всём облике Хатаке почему-то виделось одиночество. Пускай самодостаточное, но Обито стало горько и стыдно. – Привет. Учиха застыл на расстоянии вытянутой руки. Кругом сновали люди, кто-то кого-то поздравлял, кто-то сетовал, кто-то выкрикивал нечленораздельное. – Привет, – Какаши помрачнел. Обито протянул ему бутылку. – Спасибо. Хатаке ухмыльнулся и начал жадно пить. Потом вытер плечом рот и молча воззрился на Обито. Они стояли друг напротив друга. Пауза затянулась. Какаши явно чего-то ждал. Стало неловко. – Я так понял, что ты хорошо пробежал. – Нормально, – опустив взгляд к ногам, пояснил Хатаке. – Ты весь мокрый. – Есть такое. – Дорогой, где ты был? – вдруг решил пошутить Обито, чтобы хоть как-то избавиться от натянутости диалога. – Что? – Ну, это же реклама была. Не помнишь? Дорогой, где ты был? Бегал. – Ааа, – протянул Какаши, улыбнувшись самой формальной из своих улыбок и сделал ещё один глоток воды. Обито воровато посмотрел по стороном и был готов сделать шаг вперед, но как бывает в этой гребанной, не подвластной никакому разумению жизни, около них вдруг выросли двое. Один из них был Яхико, коллега по работе, а рядом с ним стояла девушка с фиолетово-синими волосами. Они явно тоже сегодня бежали полумарафон. – О! Привет! – Яхико пожал руку сначала Обито, а потом видимо вспомнив ту встречу в баре, и Какаши. – Привет-привет! – Обито хотелось запихнуть этих двоих обратно под землю. – Это Конан, – Яхико нежно посмотрел на девушку и притянул её за талию. Та поздоровалась и ответила своему парню, в чём не имело смысла сомневаться, таким же нежным взглядом. – Она бегает лучше всех, – заулыбался рыжий и с радостью обвел взглядом присутствующих. Какаши сощурился в улыбке. – О, слушай, ты же Какаши Хатаке, – Конан смотрела на Кеша с любопытством и восхищением. – Яхико! Это он бегает лучше всех, – рассмеялась она. – Ты что, первый прибежал? – изумился Учиха. – Есть такое, – Какаши потёр рукой затылок. Вдруг Обито сделал два шага и приобнял его за талию. Казалось, что Учиха сейчас лопнет от напряжения, но тот не отпустил, а только с силой стиснул бок и привлёк ближе к себе. – Поздравляю! – голос дрогнул. А потом Обито чмокнул Какаши в потный, но уже холодный висок. – Хотите воды? – Учиха вдруг опомнился и протянул ребятам пакет. Те поблагодарили и взяли последние две бутылки. Потом мило попрощались, ещё раз поздравили Какаши и так же быстро, как и появились, исчезли. Пускай момент был очень приятным, который не хочется разрушать возможными итогами разговора, но Какаши решил, что спросит. – Ну? Что-то сегодня изменилось, я так понимаю? Обито продолжал держать его, кажется, сведённой судорогой рукой. – Да блин. Я всё равно не хочу потом никому ничего объяснять… – договорить Хатаке ему не дал. – Бля, если ты сейчас опять начнёшь про наше прогнившее общество, которое не признает однополые отношения… – он даже поперхнулся от злости. – Чего? Да ну нет. Я не об этом. Нет, государство наше, конечно, да, всё правильно, но я не о том, – Обито запнулся и глубоко ушёл в себя на несколько секунд. Он явно не мог подобрать слов или не находил достаточной решимости. – Кеш, я не хочу потом никому объяснять, почему мы не вместе. – Что? – Одно дело близкие. Они не станут травить неуместными вопросами. Я так заебался в своё время объясняться, придумывать и отшучиваться по поводу Рин. Не хочу. Не касается это никого, кроме нас. Понимаешь? – Правильно ли я понимаю, что ты уверен, что мы расстанемся? Обито выпучил на него глаза. Какаши почти слышал, как у того в голове что-то хрустнуло. – Обито, ты взрослый мужик. Так вышло, что у тебя теперь есть ещё один такой же взрослый мужик. Это правда никого не касается. Но… Обито запечатал последние слова в поцелуй. Губы у Хатаке были холодными, а язык горячим. А Обито вдруг всё понял. – Прости. Выходит я опять идиот, – выдохнул он в губы напротив, – ты отлично справился с забегом. И, видимо, никогда ничего не боишься. Какаши грустно усмехнулся: – Конечно! – уже представляя, как через минуту Учиха будет брезгливо сдирать с себя влажную от его пота джинсовку, Какаши закинул обе руки ему на плечи. – Я просто думаю, что бояться нам будет веселее вместе. *** Лето выдалось непереносимо жарким. Даже в темноте ночи, с открытыми настежь окнами и балконной дверью стоит лечь в сантиметре от чужого плеча – и своё начинает печь. Изнуряющий тяжёлый жар не мешал им каждую ночь томиться в огне из прикосновений. Простыни становились влажными, липли, а потом их сбивали в крупную рябь. Иногда Учиха нетерпеливо сучил ногами в попытке избавиться от влажной ткани, но от резких движений становится только хуже. Только ножки кровати недовольно елозят по полу, а простыня и пустой пододеяльник липнут ещё сильнее. Видимо, Обито хочет почти тропической влажности – обнимает, прижимается всем телом. Искренний, открытый. Какаши тонет в нежности, в ощущении горячей кожи. Оба покрываются испариной, плывут как в температурном болезненном бреду. Хочется срастись каждой клеткой, растечься, раствориться, чтобы потом никто не смог сказать, кто из них кто. Это пытка. Остановиться невозможно. Руку, казалось, обожжёт, когда Какаши пробирался между животами вниз к самому исступлённо горячему и у себя, и у Обито. Дотрагивался, гладил, скользил, обхватывал. Каким из этих прикосновений можно показать близость? Невероятную, всепоглощающую. Когда в груди почти больно, когда невозможно выразить словами. Язык проводит дорожку от плеча по шее к уху, собирая, лежащие блестящим капли на коже. Солёный. Может тогда море просолило их до мозга костей и теперь отдаёт свои воды, омывает их. Он помнил соль той морской воды. Но как можно было не попробовать тогда её с Обито? Это была бы навечно иная вода. Первый глоток в бесконечной череде только усиливающих жажду. И теперь Какаши знает, ловит себя на том, что он никогда не напьётся. Эту воду пьют не для того чтобы жить, это – живая вода. Собственное плечо опаляет дыханием. Обито дышит через рот, то морщится зажмуриваясь, то неотрывно смотрит на чужие движения. От этого внутри щекочет и зудит, и черт бы с тем, что дышать им обоим уже решительно нечем. «Что ты чувствуешь, что? Ты сможешь найти слова?» Какаши втягивает и прикусывает нижнюю губу открытого рта. Учиха стонет, ёрзает, нетерпеливо подаётся несколько раз вперёд. Изнывает, отдаётся чужим рукам. «Какой же я идиот. Как же можно быть таким слабым, размякшим? Я же умру, если ты меня оттолкнёшь. Ты же не оттолкнёшь?» – Какаши… – Обито хочет спросить, убедиться, что это не обман, не иллюзия, но горячая мокрая ладонь ложится на шею сзади и давит. Его целуют пошло, развязно, так глубоко, что можно поперхнуться и закашляться. Какаши в азартном нетерпении, не контролируя силу, сжимает в руках чужие ягодицы и со стоном выдыхает последний воздух. Хочется довести Учиху до исступления. В этой духоте пусть зовёт его по имени, просит, умоляет. Хотя Какаши знает, что сам может не выдержать. Если Обито попросит, он отдаст ему всё, всю жизнь ему отдаст, что уж там про любые части тела говорить. Какаши перехватывает руку, и два пальца покидают его тело. Решив, что хватило и этой прелюдии, Обито чуть слышно недовольно рычит и закидывает на себя чужую ногу. Он знает, Какаши обожает смотреть поверх собственного плеча ненасытными глазами, как в нём движутся сзади рвано и глубоко. Провести руками по спине, надавить промеж лопаток, заставляя лечь грудью на кровать, и он сложит собственные дрожащие от напряжения руки под голову. Но когда Обито опрокидывают на спину одним движением, выясняется, что у Хатаке сегодня совершенно другие планы. Обито красивый. Совершенно чудовищной красотой. Всё в нем хорошо – руки, ноги, даже шрамированная щека и посечённая губа. Он бы выпил этот вид сверху до последней капли. Но чувства, красоту, ощущения, самое настоящее, что есть в этой жизни. – как выпить море. Потому Какаши склоняет голову и делает ещё один глоток. Обито приоткрывает рот, и под пальцами оказывается шершавый, почти сухой язык. Нет, ему никогда не напиться и никогда не перестать мучаться жаждой. Какаши медленно убирает указательный и средний из сложенных трубочкой губ и сразу проталкивает обратно большой. Обито зажимает его зубами и ухмыляется. – Отпусти, – со всей возможной серьезностью командует Хатаке, чуть прогибается в пояснице и плавно покачивает бедрами. Обито приходится собрать всё самообладание, чтобы не закатить глаза, погрузившись с головой в очередную волну жара и возбуждения. Член скользит по его собственному, горячо, влажно. Но Обито резко выдыхает и продолжает удерживать палец в заложниках, и с нажимом гладит чужую спину, притягивая в плотную к себе. – Ты же так ничего сказать не сможешь, – ухмыляется в ответ Какаши и цепляет свободной рукой бугорок соска. Быстро облизывает пальцы и повторяет нечестный приём. По Учихе идет мелкая дрожь, и, не в силах вытерпеть, он со стоном отпускает палец. – А я разве должен что-то сказать? Нет, на самом деле это Какаши хочет что-то сказать, но так и не может подобрать слов. Как собрать всё воедино, каждый удар сердца, спокойствие, то счастье, которое здесь и сейчас и всегда рядом, вместо той чёрной пропасти одиночества. Потому Какаши не отвечает, а усаживается сверху и заводит чужие руки за голову. Волосы влажные, как будто после душа. – У меня затылок мокрый, – констатирует Обито. Но зачем он это говорит, он сам бы не смог объяснить. Какаши сидит на нём, и время вокруг словно останавливается. Свет неестественно огромной луны из распахнутых окон, очерчивает фигуру и прорисовывает отблесками мокрую кожу и капли пота на висках. Он никогда не мог описать своего друга словами, которые слышал тысячу раз от других: красивый, эффектный, смазливый. Нет, всё это про какого-то другого ненастоящего Какаши. А этот такой реальный. Эта поза, невыносимый жар в месте соприкосновения, желание, яркое, заполоняющее Обито до кончиков волос, – настоящее, такое мягкое, как лунный свет, как волосы на этой упрямой умной голове. Обито резко садится и прижимает Какаши к себе. «Мы как две половины раковины, – мелькает образ в голове. – Тонким кальцием своих спин мы сможем защитить зародившееся между нами». – Господи, жарко же. Ты мазохист. – Жарко, – шёпотом повторяет Учиха в чужое ухо. Какаши в его руках вздрагивает. «Какой же ты…», – Обито не додумывает. Ласково и долго целует плечо, а пальцами растягивает капли смазки с головки по всей длине. Вниз – аккуратно, почти невесомо, вверх – сжимает крепко. От Обито пахнет чем-то сладким, немного горьким. Этот неженка обожает целовать, щекотать языком, оставлять следы в местах мучительно долгих поцелуев. В глазах мутиться и Какаши теряет самообладание. Стонет протяжно, пытается вернуть контроль, хотя бы движением, но Учиха только крепче обхватывает его свободной рукой. Тот сам возбуждается сильнее, шумно втягивает носом чужой запах, прикусывает кожу на шее и изумляется. Удивительно, как этот человек в его руках, в обычной жизни говорящий только по принуждению или из одолжения, скептичный, спокойный, оказывается падок на ласку, чувствителен и податлив. С каждым следующей стоном неведомый страх, что этот мир обманет его снова, тает. – Мне кажется, я нарушил какой-то твой хитрый план, – усмехается Учиха в чужое ухо, в зазор между очередным тягучим стоном. И сам жалеет, что тем самым прервал эту череду. Лучше бы сам отвечал такими же стонами. Какаши бросает на него до дрожи прекрасный помутневший взгляд. Давит на грудь, чтобы Обито лёг на спину. А потом становится ещё горячее, в глазах мелькают вспышки, и Обито жмурится, выдыхая со стоном. Какаши двигается сначала медленно, только бедрами, а потом ускоряет темп. Ладно, он красивый, можно любоваться, а можно трогать. Обито гладит по подтянутому животу, бокам, кончиками пальцев проводит по груди. Хатаке закатывает глаза, откидывает голову назад, лунный свет очерчивает кадык и мышцы шеи. Красивые, точёные, словно в камне высечены. На шее бьётся пульс. Хочется укусить, хочется лизнуть. Обито берёт чужой член в руку. Если он кончит так на него, отлично, этого он тоже хочет. Сжимает член и двигает рукой в темпе чужого движения на собственном члене. Тело напрягается, все мышцы звенят от напряжения, ноги вытягиваются вперёд, и Обито не может оторвать взгляд. Оргазм вот вот накатит единой волной, но Какаши вдруг приподнимается и встаёт на коленях. Собственный член со шлепком опускается на живот. – А? – изумленно выдыхает Учиха, – что? Я почти! Что? Уууу... Неразрядившееся возбуждение почти выламывает всё тело. – Хитрый план, – пересохшими губами, чуть хрипя, отвечает Хатаке. Ему самому нестерпимо, но план есть план. Тумба рядом, но всё равно приходится поменять положение и слезть с насиженного места. Тюбик в горяченных пальцах кажется прохладным. – Себя-то ты не пожалел, – голос подрагивает и прерывается. Во рту сухо, хочется пить. Обито дышит открытым ртом и завороженно следит за тем, как смазка оказывается на чужих пальцах. Она оказывается холодной, и Обито чуть слышно шипит. Хотя на самом деле прохлада приносит хоть какое-то освобождение от возбуждения. Это Обито тоже любит. Ему нравится ощущение наполнения, сначала пальцами, потом членом. Какаши как обычно нетороплив и аккуратен. Учиха же нетерпелив, ведь терпеть невозможно. Он начинает насаживаться сам, глубже, дёргается. У Какаши самого уже темно в глазах от желания, но план есть план. Язык проходится по яичкам, Учиха замирает и, вцепляясь пальцами в чужие волосы, надсадно мычит. «Блядь! Да чего же ты ждешь?» – Какаши добавляет третий палец. – Да трахни ты меня уже! Я тебя умоляю, – рычит Обито, опять в нетерпении ерзая, – у меня сейчас в голове помешается! – Повтори, – собрав остатки воли в кулак, требует Хатаке. – А? – Обито глохнет от ударов сердца. «Ну давай, ещё разок!» – терпеть у самого сил совершенно не осталось. В собственном горячечном бреду он цепляет зубами Учиху за коленку. Но Обито упрямый, как баран, берёт свой член в руку и, видимо, собирается сам себе помочь. Приходится не дожидаться просьбы. Какаши входит резко, без предупреждения и, перехватив чужие руки, прижимает их за запястья к кровати. Толчок, ещё один, третий. Резче, глубже. Обито мечется головой по подушке, нечленораздельно стонет. И Какаши кончил бы сразу, но он терпит. Обито сжимает в кулаках простыни так, что ткань вот-вот разойдётся. Всё, терпеть больше невозможно. Какаши ложится и накрывает животом чужой член. Двигается ещё несколько раз. Всё закручивается в воронку жара, реальность идёт волной и судорогой. Обито последний раз задыхается в ощущениях и кончает. Какаши чувствует, как горячие капли разливаются по их животам. И с каким-то нереальным успокоением кончает сам. Роняет голову вниз над чужим плечом и расслабляется. Почти одновременно они выдыхают одну и ту же фразу. Какаши, не в силах поднять голову, слушает биение чужого сердца под своим. Обито тоже тяжело дышит, теперь его точно мучает дикая жажда. Он облизывает пересохшие губы. – В таких случаях положено выяснить, кто сильнее. – Это кем это положено? – усмехается всё ещё лежащий на нём всем телом Хатаке. – Боишься проиграть? У меня есть тысяча доказательств, что ты меня обманываешь. Какаши от такого поворота даже скатывается на кровать. В голове всё ещё шумит. – Во-первых, аудиозаписи, сделанные без разрешения, в суде доказательством не считаются. Во вторых, – не обращая внимания на резко пришедшего в недоумение Обито, продолжает Какаши, – это должно мериться доказательствами, а не опровержениями. Обито с усилием думает, а потом понимает, о каких записях идёт речь. Закрывает ладонями лицо и ржёт. – Ладно. Ты невыносимый человек. Но я умею толкать патетичные речи. Ща! Обито несколько раз чмокает в попытке найти хоть немного слюны во рту и рычит, прочищая горло. – Итак! Какаши Хатаке! – он смотрит на Какаши, который повернулся к нему лицом. Тот слушает внимательно, и, если присмотреться, на скулах у него снова выступил лёгкий румянец. Сердце пропускает удар. Какаши ждёт. Ждёт доказательств. Превратился в слух и замер в ожидании. В груди вдруг щемит, сердце пускается в новый хоровод. Это – много. Этого всего так много. Кажется, что чувство так велико, больше тела, комнаты, а может и всей планеты. Нет у этого чувства границ и пределов. Или на самом деле оно само родится вокруг, спускается тонкими мягкими лучами от самой луны, пропитывает воздух, не дает дышать. – Я… – голос срывается. В глазах вдруг на секунду мутнеет, образ Какаши смазывается. Обито берёт чужую руку и прикладывает горячую ладонь к губам, – ...люблю тебя… – приходится проморгаться и потереть глаз. – Очень сильно, – чужая рука напрягается, – так сильно, что пущу тебя первого в душ. Он отпускает запястье и сильно жмурится, пряча причину этого в широкой улыбке. Хочется плакать. Хочется упасть лицом в подушку и заорать. Это чувство заполняет все пустоты в сердце, заполняет всю жизнь вместе с этим моментом, изгоняет самое тёмное и страшное. Наверное, демоны его так покидают. И он бы так и сделал. Правда. Отвернулся и заревел, как маленький ребенок, ревущий от непонимания, что сейчас произошло. Но руки берут его в круг, стискивают. Какаши наваливается, выбивая последний воздух, и даже ноги их переплетаются. Он горячий. Целует в лоб, висок, скулу, губы, щеку. Сжимает сильнее и ещё, и дышать становится решительно невозможно. – Эй! Ты чего? – Нет, ну правда, отпускай, дышать нечем! – Кеш! Кеш! Я не шучу. Любовь моя тает. – Ща растает совсем, и в душ пойду я первым! – Ну ты чего? Чего ты? – Блин, вцепился как клещ! – Обито. – У? Я сказал, в душ первый иду я. В комнате или всём мире становится очень тихо. Пространство даёт возможность услышать что-то очень важное. – Я люблю тебя. – А в душ пойду первый я. Ты уже успел слезами умыться.

***

– Ну вот и что интересного в этих отношениях? Никаких проблем, кроме собственной глупости. – Если тебе про проблемы, то открой папку 2D жизни «Наруто», в той вариации про трудности. Хотя мне кажется, что человеческая жизнь – это всегда про трудности в голове. – Ну хорошо. А какой в этих отношениях толк? Детей-то у них не будет. – Эта папка называется «гендерсвап» или «омегаверс», но они на другом судьбоносителе. И вообще, чего спрашиваешь? Знаешь же это всё. – И опять нам дадут имена. И часто они не «Какаши» и «Обито». – Скорее почти никогда. Но какая разница? Это же просто сочетания букв. – Нет, ну ты только посмотри, что творят. – Да, возможности, которые даёт тело, просто прекрасны. – А как же всякая боль? – Вполне возможно, и она нужна. Воцаряется недолгое молчание. Два сгустка чакры продолжают наблюдать за происходящим на экране. – А ты скучаешь по книгам? – Ты же знаешь, что это чувство человеческое. Помню, что это что-то мне присущее. – У. – А ты? Чего-то хочешь в новой вариации? – Не знаю. Я тоже не помню телесного. Но есть краткий миг, во время перехода, когда ещё не человек, но уже вроде и да. – Угу. – Я помню, что каждый раз боюсь не встретить тебя. – Хм. Понятно. И как это ощущается – «страх»? – Сложно описать, но я его не хочу. Одна чакра вдруг получает сигнал. В ней начинается движение, а края идут мелкой рябью. – О! Тебе пора. – Ну и всё-таки время решает, – не обращая внимания на происходящее продолжает Душа, – война, голод, мор, потери. Человеческое тело хрупкое, недолговечное. Вообще жить… – Вот именно. – Что? – Мне кажется, что главное – жить. Сияние чакры становится неровным, вдруг вспыхивает ярче и начинает медленно светлеть, пропадая. Пора в новый путь. И последнее, что удаётся разобрать, похоже на молитву: – И ничего не бойся! Мы всегда найдёмся!