За пределами надежды

Я закрываю тебя от злобы, обид и лжи,

Я поменяю миры местами –

Я приглашаю тебя на танец длиною в жизнь.

Лишь скажи.

Моё вдохновение, вдох озона, смысл и суть

Я приглашаю тебя на танец

Дорога к дому, и ключ от дома и вечный путь.

Длиною в жизнь Кошка Сашка – Танец длиною в жизнь Проводив взглядом дверной проём в комнату без какого либо понимания, почему проход продолжает отдаляться, а Обито продолжает тянуть дальше в коридор, Какаши на секунду испугался, что тащат его за дверь из квартиры. Сказать, что он облегчённо выдохнул, когда оказался посажен на край ванны, ничего не сказать. Возбуждение вернулось с тройной силой, подстёгнутое перепадом адреналина. Обито стоял напротив, и руки сами схватились за чужие плечи в попытке притянуть и поцеловать. Когда ладони легли сзади на горячую шею, а кончики пальцев погрузились в чёрные волосы, Обито снова вздрогнул и зашипел, выворачиваясь из хватки: – Какаши, блин! А что Какаши? У того от очередной волны непонимания отвалилась нижняя челюсть. – Чего рот открыл? Залетит ещё что-нибудь, – ухмылка в голосе, так же как и все действия несли совершенно противоречивые посылы. Разбираться сил и душевной интенции не было. Слишком много в одном дне. Так что Какаши просто обхватил губами большой палец руки, которая легла ему на щёку. Самозабвенно закрыл глаза и провёл языком по подушечке, обозначая, что «пусть хоть что-нибудь, блядь, в него, рот или куда там ещё, уже залетит». Обито шумно выдохнул. Веки дрогнули, закрывая закатившиеся радужки. Но эффекта хватило ровно на секунду. Во рту остался чуть солоноватый, горчащий табаком вкус. Рука опустилась к вороту рубашки, прочертив влажный след на подбородке. Одна пуговица, вторая, ещё ниже. Какаши, словно не понимая, что происходит, опустил голову и уставился на это методичное, слишком скоординированное действие. «Ладно, хрен с тобой, кто ж знал, что ты такой аккуратист». Пришлось помогать, но получалось плохо. Может потому что сосредоточиться на дурацких пуговицах не выходило, а вот гладить чужие руки от локтей и выше – очень даже. В тот момент когда Обито уже подобрался к пуговицам в районе живота, Хатаке едва ли справился с одной нижней. Без рубашки, оказалось, что в квартире гораздо теплее. Нетерпение стучало в висках. Какаши снова запустил руки под домашнюю кофту. – Да ну блин! – Обито как ошпаренный отскочил от сидящего. – Да что не так-то?! – Снимай штаны! – Учиха рывком дёрнул застежку ремня на джинсах. – И не трогай меня! А то я ща окочурюсь! – Какого ж хера ты тогда делаешь?! Обито засипел, безапелляционно выдергивая ремень из петель, но отвечать не стал. И если Какаши от дебильности ситуации только начал приходить хоть в какое-то подобие разума, то расстегивание пуговицы, а потом молнии отобрали последнее самообладание. Пальцы до белых костяшек сжали край ванны, и он понял, что стонал на каждом выдохе, когда отпечаток тепла учиховских пальцев вдруг исчез. Обито подлез за пояс джинс: – Привстань хотя бы. Ты от холода ногами что ли двигать уже не можешь? Возможно так и было, но только не от холода, а парализующего томления. Какаши подумал, что всё это действо нелепо и походит на прелюдию только в его голове. Обито явно преследовал какую-то цель за этими действиями, видимую только ему самому. Джинсы влажным комом легли на пол. – Отлично, – Обито, весь раскрасневшийся, упёр руки в бока и неловко покачивался взад-вперёд. – Обито, – Учиха поднял взгляд исподлобья. – Иди… Под душ. – Что? – Иди под душ. Ты весь синий. Так и помрёшь того гляди. Если ты своими ледяными руками у меня за что-нибудь возьмёшься, оно отломится. – Да у меня сейчас у самого отвалится. – Мда… – Обито задумчиво уставился на неприличного размера тёмное пятно на чужих трусах. Потёр шею и, опять уперев руки в боки, выдохнул: – Не отвалится. Иди мойся, – подхватил штаны и рубашку с пола и вышел. Как только дверь за Учихой закрылась, до Какаши вдруг дошло, что ему действительно холодно. Холодно до мозга костей, до каждого остеоцита в каждой из них. Более того, не только холодно, но и мерзко. Словно он был весь в мелкой взвеси какого-то песка. И ноги, действительно, плохо слушались. Но всё это гадливое чувство не шло ни в какое сравнение с нарастающей обидой. Обидой по-детски горькой, словно отняли что-то, чем поманили. Показали на витрине, а ты только и успел провести по ней носом и ладонью. Хотелось сесть на корточки и заорать, зареветь, упасть на пол и требовать. Но всё, что оставалось, – переступить в ванну, задёрнуть шторку и включить воду. Вода согревала. Сколько он так простоял, сказать было трудно, но пальцы на ногах сначала заныли, а потом отошли, дрожь сменилась на распаренную усталость, шампунь пах свежестью. Возбуждение вместе с ощущением грязи утекло в слив. Коврик перед раковиной мягкий. Стекло запотело. Какаши решил не наблюдать своего лица в зеркале. Обернул полотенце вокруг бёдер, а вторым механически жамкал волосы. Взгляд бесцельно блуждал по полке у зеркала. В стакане на ней стояли две щётки. Одна топорщилась щетиной во все стороны, вторая будто бы новая. Удивительно, с каких таких пор они с Обито поменялись местами. Обычно именно Обитовские щётки выглядели похожим образом, Какаши даже не понимал, как так вообще можно изуродовать предмет гигиены. Видимо, неосознанно. На столе в кухне обнаружилась чашка чая. Из комнаты доносились звуки перемещения. Видимо Обито то мерил пол шагами, то решал, что стул стоит неправильно и скрёб им по полу, замирал, а потом опять хаотично суетился, что-то перекладывая. В голове было пусто. Возможно там бы и промелькнула мысль, но Хатаке плыл взглядом по кухне, сделав очередной глоток. Полки, полудохлый цветок на тумбе, за окнами уже темно… И тут мысль пришла. – Что у тебя за тыква на подоконнике? Нет, правда, на широком подоконнике стояла приличных размеров тыква. Вроде осень, но не совсем сезон. И вообще – тыква? – А? Какаши поставил опустевшую чашку в раковину и совершенно обыденно, неспешно вошёл в комнату: – Тыква. – А. Так на Хэллоуин. – Рановато, – Какаши сел на стоящую по левую руку от входа кровать и глупо усмехнулся про себя, обнаружив, что она расстелена. – Ну. Тридцать первого сентября же. Какаши закрыл лицо руками, уперевшись локтями в собственные колени. – Обито. – Что? – Ты что, барон Мюнхаузен? Учиха продолжал стоять посреди комнаты. Какаши нарочито грустно взглянул на него из-под пальцев, закрывавших лицо. Обито неловко мялся. «Нервничает что ли?». Руки в карманах, волосы взъерошены, словно тот чесал голову раз двести, пока Какаши добрался до кровати. – Это есть немного! – явно повеселев, и запрыгивая на своего конька: сменить напряжение дурацкой шуткой, отозвался взъерошенный. – Я ведь тут на днях помогал одной бабушке, а у неё эта тыква на голове выросла… – Обито. Я даже не знаю как тебе сказать. Обито сбледнул. С лица разом пропал цвет, даже те его красные оттенки, всё ещё оставшиеся на скулах и ушах. – Присядь. А лицо казалось сейчас стечёт на пол, по крайней мере уголки губ уже начали свое движение вниз. Он молча сел рядом на кровать и весь разом напрягся. – Этого дня не существует. – Понял. Да блин, Какаши, извини. Я просто… – Обито тяжело выдохнул, сдуваясь как воздушный шарик, отвернулся и отчаянно заломил руки в локтях, видимо в сотый раз за последние двадцать минут потирая затылок. – Я просто подумал… Чёрт! Я даже не знаю, что сказать. – Тыква пропадёт. Воцарилось гробовое молчание. Возможно, если бы после такого дня Какаши мог бы хоть на секунду задуматься, что, возможно, неправильно шутить с Учихой таким образом, он бы в жизни не стал. Но это было забавно. То единственное переживание, которое казалось запечатанным и недоступным с самой встречи с Рин. Хатаке еле сдерживал улыбку. Но выдерживать долго удивлённый взгляд, увеличившихся в этом удивлении раза так в два карих глаз, он долго не мог. – Хэллоуин тридцать первого октября, а в сентябре тридцать дней. Прости, что отнял один день твоего триста шестидесяти шестидневного года. До Обито доходило долго, но когда дошло, расслабление накатило одновременно на них двоих. Какаши заржал первым и завалился спиной на кровать. В Какаши прилетели футболка и штаны. Если бы не это, он бы ещё долго ржал в потолок. Обито стал перемещаться по квартире, выключая везде свет. На улице темно и только светящийся купол неба от вечерних огней города спасал от иссине-чёрного мрака. Обито опустился на кровать, с той её стороны, которая ближе к двери, и щёлкнул выключателем прикроватного торшера. Комнату залил мягкий тёплый свет. Какаши уже успел разместиться на кровати под одеялом. У Учихи в доме была большая двухспальная кровать, но тот всегда засыпал на её правой половине. Обусловлено это было тем, что именно с этой стороны у него стоял табурет, а на нём ноут. Полумрак придавал чужой спине графичность. Какаши сглотнул, но продолжал смотреть, укутавшись до самой переносицы. Как бы его не согрел душ, чай и домашняя одежда, он не стал раздеваться. Обито же стянул футболку и штаны, укладываясь. В этом всём было много уюта. Тишина была наполнена присутствием другого. Хотя рядом с Обито, даже если он молчал, как таковой тишины не было. Он шуршал, шелестел, дышал, возился, естесственный в каждом проявлении. Какаши лежал смотрел и думал. Думал, что опять чего-то не случилось в его жизни. Чего-то, и уже понятно, что очень важного. С другой стороны он так устал. Устал за весь сегодняшний день и теперь, лежа в кровати, в этом матовом свете, под не по сезону тёплым одеялом, ему не хотелось чего-то ещё. Он так хорошо помнил ощущение крайнего отчаяния и удивлялся, как после настолько яркого неразрядившегося напряжения можно быть таким инертным и расслабленным. Обито лежит, заложив одну руку под голову, а вторую положив на живот поверх одеяла. Тоже о чём-то думает, но как-то грустно и смиренно. – Обито, – Какаши распаковывается и кладёт подбородок поверх одеяла. – У? – Почему ты постриглся? Обито ухмыляется и проводит рукой по волосам: – В какой из тысячи раз? Уточнение не нужно, он явно понял, о чём его спрашивают. Он всегда понимал. Эта дебильная ментальная связь, на которую невозможно было не обращать внимания. Словно у них вдруг появлялись одни глаза на пару, дававшие безошибочно понять, что видит другой. Учиха всегда думал иначе, удивлял выводами, и возможно, сам не задавался уже много лет какими-либо вопросами, но в такие редкие беседы сразу понимал, о чём идёт речь. – Да не знаю. Я думал, что отрастив их, стану как Мадара. И тогда смогу его понять. Или про жизнь что-нибудь понять. Не знаю. Глупости, конечно. Пожалуй в итоге я понял, как же мы с ним отличаемся, – Обито задумчиво обвёл взглядом потолок и хохотнул. – Ну как, блин, мужик может за такими патлами ухаживать? Я вот не смог. Слышать такое было странно. Обито был очень похож на своего дядю или двоюродного деда, хрен разберёшь. Скорее не совсем внешне, а как приемные дети, вопреки биологии, становятся как две капли воды схожи с их приемными родителями. – Смотрелось эффектно. Учиха зыркнул на него заигрывающе, но сразу опять обратился к потолку. – Тебе-то откуда знать. – Куренай показывала ваши фотки с концертов. Ну и с Рин, если честно, мы это тогда обсуждали. Обито безучастно кивнул, стряхнул несуществующее перо с одеяла и спрятал руку. – Обсуждали, как я хорош? Как вы счастливы знать такого человека, как я? Как бы вам хотелось такую же наследственность и шевелюру? – казалось бы Учиха должен начать закипать, но он говорил с нотой горечи. – Может, вы обсуждали… – Почему мы не общаемся. Обито стремительно поворачивает голову и хмурится. – У? – Я не хотел мешать. Не хотел мешать себе в первую очередь. Я думал, что я смогу без этой связи, стану только сильнее что ли. Но сразу по прилёту я пошёл… сюда. Обито вздрагивает и неотрывно смотрит на одеяло, под которым, бесшумно преодолев препятствия, чужая ладонь ложится в его и переплетает их пальцы. Какаши болезненно улыбается. Грудная клетка трещит от ставшего невыносимо огромным сердца. В нём слишком много всего вперемешку со слезами. – В итоге, правда, день рождения не задался. Учиха, видимо, пропустивший несколько вдохов, вылупляется, рефлекторно стискивая чужую ладонь: – Чёрт! Кеш! Точно же… Пиздец! Но Хатаке в ответ гладит вкруговую большим пальцем запястье, и ему чертовски наплевать на извинение. Он тонет в своем же ласковом успокаивающем движении, под которым упруго стучит пульс. И Обито успокаивается моментально, прикрывает глаза и вдыхает приоткрытыми губами. Почему-то в голове всплывают образы мальчишек под проливным дождём и взгляд Наруто, обращённый к Саске. Ещё один выдох, и Какаши слышит море. По стенам комнаты проносятся полосы от света фар, но в них он видит солнечных зайчиков, когда-то так же невесомо соскальзывающих с Учиховских рук, как сейчас это делают его пальцы. – Обито…Что я делал с того самого дня? Обито смущён. Отводит глаза. Ему явно неловко. Он убирает руку, и в ладони остается горячая пустота. И больше невозможно задаваться вопросами. Как бы ни хотелось ещё, как бы жадно ни хотелось дотянуться до каждой дышащей жаром клетки, трогать, вдыхать, Какаши вдруг понимает, что даже этого будет достаточно. Всему суждено уйти, а чему-то не случиться, но здесь и сейчас ему будет достаточно и этого. Бесконечная ценность в том, что было и в том, что не произошло – неповторимость жизни. Идти рядом, дышать и смотреть, узнавать и быть. – Мне и этого достаточно – просто быть. Искренне. Это искренняя улыбка, всё тепло в ней, вся благодарность за то, что он может сказать это и именно так. Прямо, из самой глубины самой страшной безлунной ночи. И от сказанного в темноте вдруг, дребезжа и мигая, загорается светлячок далёкого фонаря. Обито поднимает глаза, смотрит затравленно, как битый и сломленный годами и пытками, просящий пощады дикий зверь. За окном небо, подсвеченное тысячей огней. Машины шуршат колёсами. Яркие белые прямоугольники проносятся по комнате. – Мне не достаточно. И горячая ладонь ложится на запястье. Перемена в одной секунде, и нависающий над ним теперь смотрит прямо и бесстрашно. Приближается, ведёт кончиком носа от виска по щеке и шепчет одними губами, кажется, что-то спрашивая. Вопросительный знак растворяется в поцелуе. Всё сходится в этой точке контакта, и всё растворяется в ней. Чувствовать, гладить, прикасаться. В темноте можно поймать из-под опущенных век ещё более тёмный, чёрный, затуманенный взгляд. Какаши глухо охает в чужой рот, когда с него срывают одеяло, и Обито хаотично гладит живот, грудь, сжимает бок. Всё заполнено Обито, его запахом, вкусом, движением. Всё вздыхает, тягуче сладостно ноет, шелестит. Одна рука зарывается в растрёпанные чёрные волосы, пальцы другой очерчивают по контуру подбородок, опускаются на грудь, задевают бугорок соска. Учиха вздрагивает, целует яростнее. Нервные окончания воспалены, но почему-то никто не торопится стянуть штаны и футболку. Да и чёрт бы с этим, рвануть с себя одежду – тоже мне проблема, но как только эта светлая мысль приходит в голову, Учиховские пальцы пробираются под резинку штанов. Третий раз за минуту Какаши забывает дышать, подаваясь животом вверх, но рука снова скользит и уходит под футболку. На четвертый раз Обито прерывает бесконечную череду глубоких поцелуев – через которые, выпил всю душу – утыкается в шею и тяжело застывает. – Что такое? – Хатаке спрашивает в самое горячее место за ухом и проводит по нему языком. Зафиксированный в объятьях коротко и едва уловимо стонет, но остаётся недвижим. Какаши слышит гулкие удары сердца, в такт которым пульсирует каждая клетка. Обито отрывается и смотрит исподлобья, потом отводит взгляд и, кажется, вступает во внутренний диалог с самим собой. – Что? Что не так? Нет, ещё одного похода в душ он не вынесет. Тогда точно придется уже и член в слив смыть, всё равно отвалится. Невыносимо просто. Обито опять переводит взгляд на вопрошающего. В глазах мелькает что-то похожее на «скажи сам, я не могу». Удаётся перехватить испуганное зырканье в район собственных штанов. Догадка настолько нелепа, что сардонический смех Какаши давит в улыбку, но голос всё равно дрожит. – Ты что… – вдох-выдох, не ржать, нет. – Стесняешься? Обито опять отводит взгляд, но всё понятно, Какаши попал в точку. Хатаке поднимается на локтях. – С каких это пор, ты стал застенчивой девицей? Тут как не контролируй, не заржать не выйдет. «Девица» обиженно хмурится, надувается как разоблаченный ребенок и возмущённо бухтит: – Да может я всегда был! Мог бы просто разрешить. Отваливается на спину и прячет лицо. – В смысле? От смеха уже дрожат поджилки. Резко повернув голову, Обито впивается раздражённо-отчаянным взглядом и выпаливает: – Просто скажи мне «Да»! «Скажи мне «Да», Какаши». Фраза рефреном звучит в голове голосом того мальчика, который когда-то подпихивал диктофон к его носу. Он на секунду глохнет, когда магическая невидимая стрела, пущенная много лет назад, нанизывает все кадры жизни на одну красную нить и мощно пробивает грудь. Какаши смотрит на этого мужчину, вдруг ставшего большим ребенком, говорящим из далекого прошлого: «Какаши, скажи мне – можно, скажи мне – да, разреши, я здесь». И сам Какаши не лучше, с этими сомнительными подколами в такой ситуации. Внутри поднимается ветер. Он выносит весь сор и оправдания, распахивая все заколоченные временем двери. Проходится сквозняком по сердцу и грозится раскачать, скинуть и разбить. Какаши смотрит во все глаза на замершего в ожидании: – Обито. В лице напротив сменяется череда неопределимых эмоций, но в итоге мимика успокаивается, в глазах мелькает вопрос и надежда. Какаши ложится ближе, опираясь на один локоть, а свободной рукой стягивает оставшуюся на Обито ткань. Тот шумно вдыхает, когда ладонь обхватывает его член и начинает неторопливое движение. «Смотри, смотри, как в трансе, на свои движения, ускоряй их» – бухает в солнечном сплетении. Все органы чувств объединяются, многократно усиливая свою работу. Слышно как сбивается чужое дыхание, становится тяжёлым и шумным. Как же невероятно – теряться в ощущении чужой кожи, соскальзывая, оглаживая, возращаясь и повторяя. В носу сладкие и чуть терпкие ноты раскаляющегося воздуха. Имя из лёгких раскатывается по горлу и обретает форму на кончике языка: – Обито. Тот вопросительно стонет. И словно очнувшись переворачивается на бок, судорожно забирается чудовищно горячими пальцами под резинку домашних штанов и вторит движениям чужих рук. Это почти больно. Тело взведено как курок, и всё в нём обострено. Обито неравномерно сжимает, неровно водит и уже не очень может координировать действия, то и дело громко выдыхая в чужой рот. Хочется поймать каждый стон, они вибрируют, задевая каждую натянутую нитку нервов. Но не смотреть не получается. Влажная тесная чернота между их тел, пятна краски на Учиховском лице, которые расползаются как цветы по его шее до груди – завораживают, призывают. Хочется запомнить каждую подрагивающую мышцу. «Да как же ты не понимаешь. Хотя я сам только сейчас. Да, ты нужен, да, я здесь, и нет смысла в стеснении, ведь с тобой мне всегда - да, да! - Господи, да!» – Какаши, утыкается в изгиб шеи, подаётся ещё ближе мокрым от чужой смазки животом и сам в иступлении стонет: – Обито! Рука начинает уставать, но Учиха уже готов, все мышцы едино напрягаются, вытягивая его в струну. Открывает глаза и ищет мутным взглядом ответный. Остается только выдыхать в его губы, едва дотрагиваясь до них своими: – Да, Обито. Да… Обито вздрагивает всем своим существом, горячим, живым, настоящим, и в руке пульсирует. Горячие капли быстро крадет ткань футболки. Последняя из них косо стекает по поджавшемуся животу и щекочет. Еще не отдышавшийся после оргазма Обито утыкается горячим мокрым лбом и, задыхаясь, целует. В груди разливается счастье. Оказывается, это чувство невозможно с чем-то спутать. Его так много, и оно так велико, что не удержать в границах тела, не скрыть. Какаши улыбается в чужие губы. «Спасибо…». И наконец, глаза сами закрываются. Под кожей тут и там трещит и покалывает. Вот теперь действительно невыносимо жарко. Возбуждение всеобъемлюще, это изматывает. В паху, груди и в каждой бьющейся сосудом точке такая концентрация энергии, что того гляди рванёт. Ну хрен бы с этим, просто разлететься на триллионы счастливых атомов – отличное окончание. И всё-таки – Какаши хмурится и скорее успокаивающе потирает болезненную эрекцию под тканью штанов. «Смазки бы, – отстранённо всплывает в голове, – ну или хоть масла какого-нибудь». Так, ладно. Слюны во рту почти нет, на ладони еле поблескивает след от языка. Сойдёт. Под резинкой пояса почти побагровевшая головка. Собственный член никогда, наверное, не был таким горячим. Какаши снова закрывает глаза и жмурится в попытке снять напряжение. – Йо! – на кровати обнаруживается Обито, сидящей в позе лотоса, с ехидной ухмылкой на лице. – А ты меня не хочешь на свою вечеринку позвать? Какаши смаргивает несколько раз, понимая, что и правда выпал из пространственно-временного континуума: – Слушай, извини, я что-то потерялся… – На дороге жизни? – Именно. В возникшей паузе Учиха смотрит так по-доброму, что даже нежно. И всё как всегда у него порывисто и стремительно – одеяло откинуто ногой, и недолго думая оно сваливается на пол, – и Обито с непередаваемо довольной мордой и совершенно голый уже нависает сверху, оперевшись на локти: – Слушай, у меня был очень длинный день. – У, – вот что значит не быть заинтересованным в беседе. Обито задирает футболку и прикладывается сначала к одному, а потом ко второму соску, ведёт языком. Какаши улыбается про себя, но это нечувствительные точки. Правда кожа такая горячая, что холодок оставшийся после ласки – то, что нужно. – Ну ты рассказывай. Я слушаю. – возглашает Учиха пересчитывая пальцами ребра. – Я, между прочим, сегодня спас детей от комнаты милиции. Ах ты ж! – от укуса в рёберную дугу хочется в ответ пнуть ногой. – Укрываешь беглых преступников? – ухмыляется спустившийся в район живота слушатель. Какаши задерживает дыхание и снова на секунду теряется, упуская мысль, когда язык проходится по прямой от пупка к полоске штанов. – Хм. Скорее они просто малолетние идиоты, вовремя… Я тебя умоляю, сними их уже. Обито, коротко хихикнув, выполняет просьбу. Тело требует прикосновения и движения, особенно та его дёрнувшаяся часть, над которой теперь замер первоклассный истязатель. Обито поднимает взгляд и как ни в чём не бывало продолжает игру «расскажи о своём дне, пока ещё можешь говорить», возвращая реплику. – Так ты значит, наоборот, герой? Какаши сокрушительно проигрывает тур, говорить он точно больше не может. Новая волна зудящего предвкушения затапливает до кончиков пальцев. Сил хватает на глубокое дыхание. Учиха непринужденно берёт в руку, уже, кажется, полностью побогравевший член и как в замедленной съемке погружает его в рот. «Господи, блядь!». Тело выгибает дугой, разноцветные пятна мелькают за закрытыми веками. «Это прекрасно!». И Какаши опять и окончательно теряется, улетает, забывается. Собственных стонов не слышно, всё внутреннее пространство заполнено движением губ и языка. Но Обито приходится нелегко. Возбуждение несколько раз срывается как рыба с крючка и вновь движется по экспоненте, достигает оцепеняющего плато и опять срывается, не достигая пика. И Учиха безусловно хорош в том, что делает, оказывается, выдержки ему тоже не занимать. Приходится поменять позу, но и это не помогает. В какой-то момент Обито попёрхивается и отстраняется откашливаясь. Челюсти явно сводит, и он то открывает, то закрывает несколько раз рот, разминая мышцы. Весь подбородок мокрый от слюны, и это так пошло, что в паузе собственные пальцы продолжают движение и всё, куда не дотронься, в той же слюне. Но эта умопомрачительная близость сама по себе словно естественна, как будто всегда была, а граница с ней – стёршаяся белая полоса краски на дорожном покрытии. Как она вообще могла преграждать путь. – Я говорил, день был длинный, – севшим голосом повторяет Хатаке. – Иди ко мне. Обито наваливается сверху, вдавливает всем телом в кровать, не обращая никакого внимания, что выбивает этим весь воздух из лёгких. – Давай-ка, – шёпот щекочет ухо (Господи, какой голос, ещё!), – я тебя всё-таки трахну? Оргазм накрывает молниеносно, оглушительно, что Обито вздрагивает от вскрика. Всё плывет, и напряжение исчезает за секунды, разливаются нега и благость. Понимание, что он так же неожиданно вырубился, как и кончил, приходит, когда его будят чужие руки, снимающие влажную футболку. Обито выключает свет. И в темноте, взятый в кольцо рук, на засыпе у Какаши в голове мелькает мысль: «Неужели сегодня закончилось». Утро нового сегодня кажется случается через тысячу лет. Как чувствуют себя люди, проспавшие тысячу лет? Возможны варианты, но для Какаши это не про внутреннее состояние, а про само утро. Он не изменился, а вот здесь, за тысячу лет, кажется произошли перемены. Всегда ли на рассвете из окон доносились птичьи голоса, пространство было матовым и бархатистым, а Учиха, раскидавший одеяла и сбивший простынь, был очевидно любимым и беззащитно ранимым. За это тысячелетие не осталось дорог – обходить казавшиеся неудобными определения. Когда вдруг время стало не клейкой лентой для мух, а водой, каждым глотком которой напиваешься заново. Восход – солнце не видно из-за домов, но оно уже показалось над горизонтом и скоро прорежет комнату первыми лучами. Тихий дом, и без сомнения, – его. И наконец-то в нём та самая тишина, которой хочется улыбнуться. Скоро лежащий рядом проснётся и заговорит, а эти минуты – предвкушение. Одной больше, одной меньше, но быть в каждой из них мягко и приятно, ведь дальше будут другие, самые разные минуты, но главное рядом с ним. И этому тоже хочется улыбаться. Какаши как можно скорее, поёживаясь, бежит на кухню, чтобы найти упрямый телефон, будильником призывающий начать день. Обито даже ухом не ведёт. Хатаке на автомате включает кофемашину. На этот звук Учиха точно поднимется. Для него это оповещение о начале бодрствования. Но по телу бегают мурашки, а на животе, хоть Обито вытер его ночью всё той же футболкой, кожа стянута тонкой плёнкой. Снова душ, и воду лучше оставить попрохладнее, а то так и не выбраться из этого размягшего, непривычного состояния. Единственное, что не изменилось за ночь – щётки над раковиной. Их вид точно так же вызывает недоумение. Делать нечего, чёрт знает, когда Обито купит новые. Надо будет озаботиться самому. Какаши морщится, но запихивает в рот бесформенное нечто, намазав на него пасту. В зеркале отражается лицо. Продольный шрам, родинка под губой – что ж, узнаваем, даже привычен сам себе. – Какаши! Твою мать! Ты что, чистишь зубы моей щёткой?! В проёме двери стоит Обито. Хатаке выкатывает глаза, шамкает ртом в пасте. – Што?! – и начинает судорожно сплёвывать в раковину. «Так и знал! Ну так и знал!». Учиха с толикой обиды хмыкает: – Ну ты чего? Ладно уж. Прям покривился весь. Хотя я всегда говорил, что ты скрытый извращенец. Странные у тебя представления, что брать и не брать в рот. «Здравствуй, утро!» – хочется закатить глаза. Учиха – он и в Африке Учиха, ничего тут не поделать. Какаши вытирает лицо и поворачивается с немым требованием объяснений. Но Обито, привалившись к косяку и скрестив руки на груди, чему-то улыбается. – Чего лыбишься? Это моя щётка. Ты мне её выдал с месяц назад. – Да ну нет. Я выдал ту, вторую. – Ты дал мне синюю. – Так вторая тоже синяя. Щётки стоически выдерживают пару обескураженных взглядов. – Они одинаковые, – заключает Учиха с видом патологоанатома, констатирующего время смерти. – Но моя синяя. – И моя. – Ты что, не видел, что они одинаковые? – А ты? Видно теперь было только одно – одинаковыми были не только щетки, но и два идиота в одном санузле. Какаши продолжает перебирать в голове причины и оценивать их нелепость, упорно буравя несчастных стоящих в стакане, как вдруг Обито тянет на себя за руку: – А штаны-то ты чего мои нацепил? – Твои? – Или и они у тебя все одинаковые? Обито смеётся в пепельный висок и обнимает: – Кеш, просто признай, что и твоя гениальность иногда сбоит. Особенно рядом со мной. На автомате хочется ответить колкостью, но объятья куда больше забирают внимание. В карих глазах напротив бесятся искры, и Какаши проводит ладонью по шрамированной щеке. – Знаешь, я тут подумал сегодня ночью. Обито поднимает брови в напускном изумлении: – Вот ты неудачник. Я вот ночью трахался. А ты думал. Ну, в жизни всегда кому-то везёт больше. Всегда есть победитель и проигравший. Какаши цокает языком, и точно знает, как бы ответил в иной раз, но сейчас важно другое. И это даже не утренний стояк и желание завалить дурака прямо в коридоре, чтобы недвусмысленно объяснить, что такое «трахаться» на самом деле. – Слушай, – Обито явно меняет тему и становится серьезным, – если честно, я уже и не надеялся. Возможно, уже не на что вообще. На эту жизнь в принципе. Какаши обнимает в ответ: – Я тоже. Обито неуверенно переносит вес с ноги на ногу и застывает. Смотрит так пристально и весь обращён в слух: – Я тоже жил без надежды. Но с теми словами, которые ты оставил мне, что стоит довериться себе и моменту, и тогда у нас есть возможность что-то изменить, мне кажется, я что-то понял... – Какаши невесомо дотрагивается до чужих губ своими, а в груди опять разливается чувство, которое невозможно перепутать. Оно током бежит по сосудам, разгоняется сердцем по большому и малому кругам, и вот ты дышишь только им. – Понял, что мы не можем изменить прошлого, будущее нам тоже не подвластно, и вполне возможно печально, но сейчас... Здесь и сейчас, Обито, я никогда не сдамся жить. И тогда здесь и сейчас есть надежда. Обито гладит взглядом каждую черту лица напротив и, кажется, сейчас разревётся, но он всё-таки уже не тот плакса. Перехватывает чужую руку, словно собрался танцевать вальс: – Знаешь, не дай бог Мадара узнает, что мы сделали с футболкой ночью. Хотя зачем ещё нужны эти старые тряпки. Но всё-таки он чему-то да научил меня – давай потанцуем?