a child of god

«All I know is doubling

the damage»

      Между строк небольшая хроника о саморазрушении, пафосные заголовки в духе «Esquire», торопливо нацарапанные душевнобольным. Это подношение (кому?) и преступление (во имя чего?). История прерывается каждый раз, когда планета встречает следующий рассвет.       Нейтан холоден и неумолимо мёртв. Смотрит на свои руки — ладони Иисуса из морозильной камеры.       Ребёнок солнца познал мир опиатов и экстази.       В городе за окном витает запах дождя, грозы и мокрого асфальта, закатная звезда предвещает Армагеддон. Его комната сгущает мрак сродни предштормовой агонии. Он смотрит в потолок — незнакомый, как потолки городской больницы; он видел их десятки раз. Сердце трепещет и бьётся о клетку рёбер; функционирующие органы — милостивый подарок его нравственному разложению.       Он не ощущает ничего, кроме ненависти. Пока он дышит, он может лишь ненавидеть и бояться. Страх отзывается спазмами в желудке.       И даже присутствие Уоррена, блять, не помогает.       Даже то, что он ловит его в коридоре каждый раз, когда Нейтана ломает в припадке.       Грэхем гладит спину Нейтана едва ощутимо, нежно, как свою ебаную подружку Макс; как мама в детстве; как будто действительно хочет позаботиться о нём. Нейтану всё равно — он склоняется над унитазом общажного туалета, пока мешанина из антидепрессантов выходит наружу. Он не помнит, сколько сотен долларов тратил на эту херню месяцами.       Почему ты здесь?       Он не спрашивает и просто позволяет быть рядом и смотреть на собственное удушье. Смотри же, я встаю на эшафот, ты поднимешься за мной?       У Уоррена лицо почти такое же пепельно-серое, — или Нейтану так только кажется. Лицо же Прескотта трескается, пока он сотрясается в рыданиях. Обнажает боль, скрытую под слоем порошка и радиоактивной пыли. Отрава чувств льётся из его рта, нет, он не хочет любви. Он хочет быть спасённым.       — Когда ты перестанешь жрать эту хуйню?       — Заткнись нахер.       Нейтан весь — как одна гнойная рана, а Уоррен её влюблённо залепливает пластырем с ромашками. Знает, что губы его на вкус как восьмой смертный грех, и он всё равно делает это.       Касание чужих пальцев на подбородке — доказательство, что Нейтан ещё жив и может дышать. Он не сопротивляется ни секунды. Он ненавидит Уоррена примерно настолько, насколько нуждается в нём, когда их губы встречаются.       Нейтан думает, что это должно быть мерзко, но не думает ни о чём; в голове пугающе пусто.       Уоррен думает, что это то, чего он хотел хотя бы в одной из реальностей.       Остановись, мне так страшно.       (пожалуйста, не останавливайся)