Тёмные века Рутении

Вспышка зажженного факела разрезала непроглядный мрак темницы. В плену сырых стен нижних этажей замка, казалось, даже крысы не выдерживают жалкого часа. Уходящие в бездну коридоры надежно сокрыли пугающие тайны этого одинокого чистилища. Болезненные стоны заключенных, слышимый в глубине коридоров звон проржавевших цепей, чьи-то отчаянные, полные глубокой тоски вопли сливались в единую какофонию, некую фоновую музыку этого места. Невольники этих стен были брошены на произвол судьбы, обреченные умирать без столь привычных мирской жизни вещей: света, еды, воды. Трупный запах в перемешку с сыростью отравлял здешний воздух уже которое десятилетие. Те, кому не посчастливилось выжить в этом месте, изменились, навсегда потеряв человеческий облик. Ужасы псковских темниц заставили рыцарей-крестоносцев бежать из тьмы этих коридоров, и лишь за кружкой крепкой браги рисковали произнести вслух последние новости о том, кто станет новым заложником крепкой стали тюремных решеток, и кто в очередной раз осмелится избавить от страданий одичавших узников. Но Святополк не беспокоился об ужасном прошлом и настоящем этого места. Ночами он спускался в мрак этих коридоров, когда никто не был бы обеспокоен его отсутствием, а заключенные, в основном, засыпали, тем самым избавляя магистра от необходимости выслушивать их душераздирающий вой о потерянной свободе, сокрушающий смелость даже самого лихого сердца. Твердой походкой, он зашагал в пустоту тюремного коридора. Звук шагов привлек внимание заключенных, казалось, с самых дальних камер. Учуяв присутствие добычи, уже далекие от людей существа затаились в тесноте своих камер. Резкое, казалось, непредсказуемое затишье ничуть не смутило магистра: он знал, что они ждут его. Всегда ждут. Померкшие, слепые глаза рыскают по темноте в надежде на то, что здешний мрак наконец рассеется, и их голодному взгляду откроется столь желанная, людская плоть. Разбитые, атрофированные носы ищут нотки знакомого запаха медовухи и конского пота, что слишком часто улавливают при знакомых отзвуках уверенной походки русина. Взгляд Святополка скользнул на стену в поисках нужной ему приметы той самой камеры, что он разыскивал. Слишком уж давно он здесь был в последний раз: казалось, что все знакомые пометки кто-то нарочно скрыл от его грозных очей. Первая камера встретила его уже изрядно разложившимся трупом местного конокрада. Вторая, третья, четвертая - ни одна не кипела жизнью. Тишина, и лишь потрескивание факела и громкий стук сапог так дерзко нарушали её. Всё глубже и глубже утопая в этом море пустоты и скорби, Святополк уловил в свете огня стремительное движение. Насторожившись, он крепко стиснул факел в руках и решительно вытянул его вперед, освещая путь впереди себя. В трех метрах от него пробежала облезлая, истощенная крыса. Вероятно, прожив несколько дней без еды, она мчалась в камеру едва учуяв смрад разложившегося тела бывшего заключенного. Это была шестая камера. Магистр проводи её взглядом, не решаясь продолжить путь. Грызун нежданно остановился у самой решетки, поднявшись на задние лапы и жадно принюхиваясь. «Она услышала посторонний запах» - предположил гроссмейстер, внимательно наблюдая за происходящим. Внезапно, бледная, исхудавшая рука просочилась через решетку и схватила животное мертвой хваткой окоченевших пальцев. Послышалось утробное, голодное рычание. Святополк медленно зашагал в сторону камеры. Свет факела выловил во мраке человеческую фигуру. Посреди помещения, он сидел на коленях. Он был абсолютно голый и ужасно истощенный: на горбатой спине отчетливо проглядывался ряд позвонков, на бледной коже проступали гниющие нарывы и ссадины, на ступнях и голени ещё кровоточили глубокие крысиные укусы. Редкие, грязные волосы свисали на лицо, больше похожее на проступающий через тонкое полотно кожи череп. С неприятным хрустом, заключенный пережевывал плоть грызуна, иногда сплевывая кости и хрящи. Ещё теплая кровь струйкой стекала с тушки в зубах узника на каменный пол, образуя под кошмарным подобием человека багровую лужицу, слегка поблескивавшую в свете факела. С хищным усердием, одичавший человек поедал грызуна, сдирая зубами шкуру, добираясь до мягких участков плоти. Отвлекшись от омерзительной трапезы, заключенный поднял блеклые глаза на Святополка, выпустив мертвого грызуна из хватки. Теперь его можно было разглядеть полностью: нарыв на щеке оголял свету ряд загнивающих боковых зубов, губ не было - на их месте виднелась чернота омертвевших тканей. Узник темницы начал двигаться в бок, будто уступая «добычу» гостю. Он передвигался подобно собаке: на четвереньках, крадучись, с хищной грацией. Но не заметив от русина никаких действий, что могли бы намекнуть ему на то, что же стоит перед ним, заключенный решил атаковать первым, с громким воплем бросившись в сторону Святополка, но столкнулся с явным препятствием в виде тюремной решетки. Существо вопило в отчаянных попытках сокрушить свой плен ударяясь об решетку всем своим исхудавшим телом, деревянное выражение лица сменилось смесью одержимости и умопомрачающей ненависти. Облезлые брови и оставшиеся мышцы лица образовывали гримасу глубокого презрения к своему пленителю. Отпрянув к стене, мужчина брезгливо поморщился, и продолжил свой путь по коридору, выслушивая в догонку гортанное рычание и нечленораздельную речь. Люди в этих стенах научились жить по законам подземелья. Глубина беспросветного отчаяния заменила им добрую молитву, природные инстинкты - холод разума. Их глаза поблекли, навсегда привыкнув к тяжести мрака этого места. Но другие их другие чувства поразительно обострились: их охотничьи чувства улавливали самое робкое движение, самый тонкий запах. Выживая за счет охоты на насекомых и грызунов, они могли жить в таких условиях больше десяти лет. Слабые узники умирали быстро - поедались более адаптивными сокамерниками. Сильные этого места научились ладить с собственными болезнями, перенося свою хворь на гнилых зубах. Иногда достаточно было просто отгрызть кусок плоти человека и дождаться, пока он не умрет через ближайшую ночь. Эта темница - настоящий кладезь естественного отбора. Иногда сюда приходили храмовники и добивали выживших тварей, опасаясь, что они изворотятся до того, что рано или поздно покинут темницы и выберутся на свет Божий. Святополк услышал громкий, влажный кашель на повороте в другой коридор. Уловив знакомые нотки чахотки в этом звуке, магистр понял - он пришел туда, куда ему нужно. Ускорив шаг, он прошмыгнул в ближайший поворот, попутно освещая камеры. Нужный ему заключенный находился в одной из них. В одной из камер показалась человеческая фигура. Столь же исхудавшая, но всё ещё сохранявшая человеческие черты. Седой, истощенный мужчина сидел на холодном полу, обеими руками вцепившись в перегородку решетки. Святополк остановился. — А я всё думал, придешь ты или нет... — прохрипел Ярослав, не поднимая взгляда на Святополка. — Искушение было, не стану лукавить, — магистр присел на деревянный табурет возле решетки. — Чувствую, как дичаю... Начинаю слышать крыс, понимаешь? Ярослав Ольгович поднял поблекшие глаза. Когда-то знатный ландмейстер Рутенского ордена, верный соратник своего брата Святополка, ныне же обречен на то, чтобы умереть от тюремной хвори или превратиться в человекоподобное животное. Святополк промолчал. Душу терзал ужас совершенного греха. Его единственный брат уже не имел надежды выйти отсюда. Он знал: Ярослав не увидит его взгляда, зрение изрядно ухудшилось, но посмотреть в его пустые глаза гроссмейстер по-прежнему не мог. — Я убил его где-то год назад... — бывший ландмейстер кивнул в сторону мумифицированного тела, — Задушил кандалами. Он откусил себе кусок плоти, полюбился ему вкус человека. Как же его звали? — Почему ты не позвал храмовников избавиться от него? — тихо спросил Святополк. — Не видел я никого уже давно. Не ходят сюда больше. В первые камеры пихают заключенных, у нас уже давно свеженьких не было... — Я разберусь, не волнуйся. А Ярослав и не волновался. Какая уже разница? Что ему доживать? — Брат... — Святополк нарушил молчание, — Я знаю, что ты не виноват. Если можешь, то... — Я уже это слышал. Я не держу на тебя зла. Магистр решился взглянуть в глаза брата. Ему показалось, что в белеющих глазах он увидел нотку насмешки. Они молчали. Не в силах больше переживать тяжесть вины, Святополк оставил кусок хлеба у решетки, и молча пошел по коридорам прочь. — Увидимся, брат... — произнес ему вслед Ярослав, протягивая онемевшую от холода руку к желанной пище. Гроссмейстер смотрел в никуда, не обращая внимание на вопли и крики, раздающиеся в ближайших камерах. Сейчас это его не беспокоило. Груз вины был слишком велик для его души. Огонь факела замерцал, намекая на то, что пора бы ускорить шаг. На улице уже светало. Все совершают ошибки. Какова цена?