Стань мной./Become me.

Измучась всем, не стал бы жить и дня,

Да другу трудно будет без меня.

Сонет 66, Шекспир.

Перевод Пастернака.

28/03/99 Он поднял было руку, чтобы поправить волосы, но безвольно опустил её тут же, как тряпичную. Мысль о том, что это было бы кощунством, почти физически обожгла его — Гермиона старательно укладывала их, не применив и одного заклинания для помощи себе, а только пробормотала «красиво получилось» после того, как закончила, затем всхлипнула и отвела взгляд, блеснувший в свете лампы скопившимися в нём слезами. Гарри понял, что она хотела добавить: «ей бы очень понравилось» и почему-то вдруг разозлился, но не показал этого, старательно сдерживаясь от того, чтобы и самому не почувствовать желание заплакать. До этих пор он держался, как самый стойкий мужчина и намеревался продолжать в том же духе, хоть и понимал отдалённо, что рано или поздно стойкость рассыплется, как хрупкая пирамида из кукурузных палочек. Поэтому он как можно быстрее вошёл в комнату, которую несколько дней подряд старательно игнорировал. Не то что бы она была ему ненавистна, но при одной мысли о том, что он переступит её порог, как ни в чём не бывало, его одолевала глупейшая лихорадка. Поэтому всё здесь сохранилось таким, словно хозяин только спрятался или отправился на кухню, чтобы взять консервированную кукурузу и вернуться с ней на эту самую кровать, перед которой Гарри вдруг необъяснимо ввело в ступор. Деревянная спинка, — которая по факту была просто квадратным куском дерева чуть шире основания кровати и густо покрытой лаком настолько, что он казался слоем стекла, — чуть покрылась пылью, оставив более тёмными четыре круглых пятнышка на верхней плоскости и одно овальное рядом, но уже на вертикальной части. Это и стало причиной множества посылаемых к сердцу импульсов, заставляющих стучать в разы быстрее обычного. Ему в действительности показалось, будто секунду назад она поднялась, опираясь рукой на эту спинку, как делала всегда на его памяти, вышла в коридор и вот-вот должны послышаться её шаги, степенные и уверенные. Но уже через несколько минут стало понятно, что такое он вряд ли услышит однажды ещё хоть раз. Он подумал, что услышать её шаги ему вдруг захотелось гораздо больше чем увидеть или прикоснуться, поэтому торопливо отвернулся от кровати, словно та была виновата в его разочаровании. Или та, что сидела на ней задолго до его появления здесь. На подлокотнике стула, стоящего перед письменным столом, лежало чёрно-белое перо. Гарри понял, что оно упало в последний момент, когда увидел беспорядочно лежащие здесь бумаги. Стопка прямоугольных пергаментов была проколота слева, и раньше, судя по всему, перевязана потрёпанным зелёно-серебряным клочком ткани, хотя сейчас узелок расслабился и положение листов скорее напоминало изломанный веер. Перевязка блестела от части проникающих — в щель между запахнутыми грязно-бордовыми шторами — лучей и было видно торчащие по краям нитки. Стало ясно, что это полоска изрезанного слизеринского галстука, и Гарри, неожиданно даже для самого себя усмехнулся, пока осторожно провёл по клочку пальцами. Он готов был сравнить свои чувства с теми, что испытал, когда вошёл в комнату Сириуса, но почему-то подумал, что сейчас ему гораздо хуже, чем тогда. Наверно, потеряно слишком много. Угол одной из страниц оказался замят и Гарри невольно пробежался глазами по открывшейся его взгляду части строк, выведенных кругло-витиеватым почерком: «заставил даже...» «собственное им...» «Незабудка.» От короткой подписи внизу листа по рукам побежали мурашки, буквально подстрекая его ухватиться за узелок и потянуть стопку вверх, чтобы выпрямить её. Некоторые страницы не желали возвращаться на прежнее место так просто, поэтому он размашисто положил что-то похожее на блокнот на стол перед собой и нетерпеливо постарался поправить их. Теперь перед глазами оказалась толстая тетрадь. Толще даже тех книг, которые привыкла читать его подруга. Было похоже, что там, если не вся жизнь, то как минимум её большая часть. Но не дожидаясь одобрения совести, он — теперь как можно осторожнее — поднял чуть ближе к лицу тетрадь и несколько раз перечитал написанный по центру первой страницы текст, прежде чем сосредоточиться на его смысле: «Я отдам тебе это рано или поздно, когда буду готова к тому, что ты узнаешь, какого быть Пэнси Паркинсон. Стань мной на те мгновения, когда будешь читать всё, что написано здесь моей рукой. P.S. — Ты можешь посвятить их в это, ес...» Гарри трижды провёл большим пальцем по кривому чернильному пятну, скрывающему остальную часть надписи, словно мог оттереть его одними лишь прикосновениями, но не добился никакого результата и решил обратиться к тому, что ещё было различимо. Он понял, кого она имела ввиду, когда писала это, но не торопился идти к ним. Мысли крикливо возникали одна за другой, но каждая сообщала ему о том, что в руках он держит что-то, что хотел бы эгоистично оставить только для себя. Хотя и нельзя было утверждать, кому именно адресованы верхние строки, в его сознании отпечаталось знание того, что она писала это для него. Выводила буквы, прикусывая кончик пера между предложениями и возвращалась воспоминаниями к его образу. Поглощённый этим размышлением и бегущим биением сердца, он не заметил, как опустился на край кровати с тетрадью в ладонях, и тупо уставился на неё сквозь воздух. И продолжил бы сидеть так же, если бы не приближающийся из глубин коридора шум, похоже, нацеленно следовавший именно в ту сторону, где была эта комната. В каком-то смысле его комната. По крайней мере, на эти мгновения. Шум оказался совсем близко и грохот отворившейся двери почти оглушил и почти разозлил Гарри, потому что какогочёртатакнеаккуратно. В комнату прорывался буйствующий комок тел, центром которого стали Теодор Нотт и удерживающие его по разные стороны Драко Малфой и Блейз Забини. И если гнев и раздражение последних было знакомо и в какой-то степени обыденно как для Поттера, так и для тех, кто столпился за ними, то торчащие в разные стороны когда-то упругие — иногда казалось, даже слишком — кудри Нотта, определённо внесли в ситуацию дымку растерянности и шока. Тео рычал и извивался, пытаясь вырвать руки из крепкой хватки друзей, чтобы окончательно оказаться в пределах комнаты. Его усилия были напрасны, но за то время, что он сопротивлялся, Гарри увидел его покрасневшие нос и глаза, и распухшие, почти потрескавшиеся губы. Он только и успел сказать «отпустите его», как Малфой и Забини дружно расслабили ладони, смыкающиеся на руках друга, тем самым отпуская друга. Оба тоже выглядели потрёпанными. Драко не стал поправлять так же, как и у Тео, растрепавшиеся волосы и полувыпущенную из брюк рубашку, а Забини только одёрнул перекосившуюся мантию, прежде чем Нотт сделал шаг вперёд и заорал, срываясь на сип: — Она и моя подруга тоже! — он замер, только часто дыша и нескольких секунд молчания Гарри хватило, чтобы понять, что парень перед ним плачет. Поттер, словно зеркало, замер вместе со всеми, не в силах оторваться от блестящих в свете лампы щёк Нотта, по которым, можно было подумать, уже пару часов беспрепятственно текут слёзы. — Мы были её семьёй почти всю жизнь, а в эту комнату пустили только тебя! Считаешь это справедливым, мистер-я-за-торжество-справедливости-Поттер? Гарри и не пришло в голову, каково в этот самый момент быть теми, кто знал её всю жизнь. Теперь он перевёл взгляд на Драко и заметил как тот, на первый взгляд вальяжно облокотившись спиной о дверной косяк, втянул носом воздух и старательно-незаметно мазнул костяшкой большого пальца под глазом. Вслед за этим он проследил как живо двигаются желваки Забини, пока в его глазах начинали блестеть слёзы, хотя он смотрел на Гарри сверху вниз, привычным для всех уничижительным взглядом. Трое мужчин плакали перед ним в комнате, которая была им роднее остальных. В комнате, где остался ещё дух части их семьи, как они сами то называли. В комнате, у дверей которой столпилось по меньшей мере с десяток людей, проживающих здесь последние несколько месяцев.