Стань мной./Become me.

Запись 1. 30/06/97.   Dean Lewis — Waves (Acoustic); James Arthur — Impossible (Acoustic).   Я так дьявольски не хотела упоминать «сегодня», но всё произошло именно сегодня, поэтому мне приходится начать с этого. Временная хронология здесь, кажется, станет запутанной рано или поздно, потому что я слишком хаотично слежу за днями и часами, что и себе не всегда могу ответить на вопрос, в каком из отрывков жизни я сейчас нахожусь. И это негласно распространилось на нас четверых — меня, Блейза Забини, Теодора Нотта и Драко Малфоя. Они тоже перестали обращать внимание на временные промежутки, как на что-то существенное и это было одной из тех привычек которые я привнесла в наши будни. Поэтому и не стала бы менять что-то даже для этих записей.   Честно говоря, я не нуждаюсь в этом, как нуждается, например, Тео, с его бесконечным потоком идей и мыслей, но из нас двоих подобной хренью занялась именно я. Хоть что-то это, да должно значить, полагаю.   Так вот сегодня всё уже стало таким, каким я не хотела бы, чтобы оно становилось. Каждая миля моего существа сопротивляется вере в произошедшее, поскольку, видимо, подсознательно я понимаю, будто это начало неостановимого и неконтролируемого потока, который рано или поздно изменит нашу размеренную жизнь на что-то потрясающее, в самом ужасающем смысле этого слова.   Глупо было бы упомянуть, что ровно год назад этот же день начался бы у меня не иначе как со сборов и грубого трепета, который вызывало во мне предстоящее всё. Но в «сегодня» я проснулась от собственного нежелания пробуждаться. Оно было обжигающим, как одеяло, прилипающее к телу. Здесь, в подземельях, всегда должно быть свежо, но этим летом не было и ночи, когда я просыпалась без жара, и не было и утра, когда я не сменяла постельное белье. Есть много способов избавить себя от этого. Заклинания, эльфы, на худой конец разбитое окно и поток ледяной воды Чёрного озера. А мне нужна монотонность. Тупой труд, завораживающий и поглощающий все восполненные в кошмарных ночах ресурсы.   Ночи стали действительно кошмарными. За исключением тех ночей, воспоминания о которых я теперь всегда буду хранить в коробкé с восемнадцатью пузырьками. Об этом я узнаю позже, не утром. И тем не менее, ночи были кошмарными, пока я ждала ответа на вопрос о том, доживу ли до завтрака.   Мы сидели в полной, как было принято, тишине. Перед глазами чёрным пятном зияла метка на белоснежной коже левого предплечья. Она не двигалась, не таяла, не размывалась, не чудилась и даже не дрожала. По словам Драко, она только зудела и отзывалась мятой болью где-то в горле. Тогда мы не понимали, что это может значить и как связано, но сейчас, я уверена, таким чувством могли бы похвастаться все четверо.   Ритуал тихого рассматривания метки стал для нас новым, и честно, я не успела понять, как это произошло. Однажды только Блейз сказал, что будь у него такая же на руке, он выжигал бы её взглядом каждый день, а Драко ответил: «так и делаю». И судя по всему, с тех пор мы вместе выжигаем метку взглядом, чтобы разделить это. Это клеймо, оставленное на одной части единого целого. И эта наша часть вовсе не виновата. Как и все мы.   Вечером мои ноги не достают до пола, если я сажусь на один из подоконников в коридоре, который все негласно называют Горгульим. Здесь окна расположены выше остальных коридоров замка, но я привыкла к этому, когда стала приходить чаще, только из-за того, что здесь совсем рядом находится кабинет директора, мало интересующий остальных. В любом случае, Тео знает, где я почти прячусь, и сможет найти меня, если это понадобится. Хотя я надеюсь, что это никогда не пригодится ему.   Здесь тихо, потому что не слышно даже больших башенных часов. А я люблю тишину так же, как любила бы свою мать. Меня научили её, — тишину, — любить. Молчать мне приходилось гораздо чаще, чем говорить, поэтому я иногда забывала, как звучит собственный голос. Не то что бы разговоры меня привлекали. Гордо захлопнутый рот вошёл в привычку ещё до поступления в Хогвартс, затем лишь устоялся как способ самозащиты, а чуть позже стал похожим на то, как я справлялась с любым происходящим кошмаром в жизни. Теперь для меня молчать равно говорить. И если с парнями мы делали это обо всём, то в одиночестве такое было абсолютно ничем, кроме тишины. Каждый из нас так делал: искал свою нишу, где мог слышать в ничём тотальное ничто, без намёка на смысл и гениальность. Я знаю, потому что мы говорили молчали об этом.   Так же, я могла бы сказать, что знала о шагах, раздающихся мягкой и шороховатой поступью, но обманула бы. То есть, я определённо была уверена, кому именно они принадлежат, но никогда мне не удавалось угадать, в какой момент они появятся и появятся ли вообще.   Но сегодня был другой день. Сегодня за моей спиной садилось солнце, освещая коридор розовым, драккл его дери, светом. Всё было ярким, как если бы по стенам и полу рассыпали меловой порошок. В воздухе летала пыль, вероятнее всего, из-за меня, и он был поистине летним. Тучи норовили прервать это всё в мгновение ока, вернуть ливни и ветер на круги своя, но почему-то тянули с этим, будто сдерживали собственный напор. Теперь я знаю, что они дали время на прощание, и благодарна им за это.   Так вот сегодня я ждала этих шагов, но давала себе время на раздумья, хочу ли сделать то, что задумала. Хочу ли вообще что-то делать.   Я быстро закинула ноги на подоконник и повернулась боком к окну. Мне пришлось немного поджать колени, чтобы поместиться, и стало интересно: смогла бы я здесь вытянуть их на первых курсах? Окно чуть натужно скрипнуло от того, как моё плечо облокотилось на него, пока рукой у меня не выходило достать древко из внутреннего нагрудного кармана мантии. Примечание: никогда больше не убирать туда палочку. Я успела подумать о том, как быстро он ходит для своего возраста, прежде чем коснуться собственной макушки кончиком древка и невербально использовать дезилюминационные чары. Теперь мне стало казаться, что стоило открыть окно, дабы дать ему шанс обнаружить меня. Только он не воспользовался бы им.   Сначала из-за угла показались руки, почти обнимающие что-то прижатое к телу, поэтому я сосредоточила свой взгляд на них. Пальцы правой совсем почернели. Думаю, они уже давно не функционируют должным образом. Здесь осталась только его сила воли и гордость. Но я не должна так думать. Никто не должен, потому что он старался ради этого долгое время, а «результат оценѝм, старания — бесценны».   Пока его не было видно, я могла судить только по приближающимся звукам, а теперь увидела, что шёл он не так уж и быстро. Даже размеренно. И я была уверена, что он даст мне шанс на отступление — пройдёт мимо, прошелестит его мантия и шаги стихнут за углом. Тогда я вернулась бы обратно. Не знаю куда и где это «обратно», но вернулась бы, чтобы позже узнать, как мучителен оказался последний момент и с каким отчаянием голубые, — чуть покрытые старческой серостью — глаза смотрели в лицо смерти.   И тогда умерла бы сама.   Позже.   Сейчас же, в том моменте, про который я пишу, он остановился напротив предыдущего от меня окна и повернулся к нему спустя полминуты абсолютной тишины. Его взгляд проскользил по стеклу выше и остановился, привлекая моё внимание. Он часто смотрел на небо. Чаще, чем я делала это на протяжении своей жизни. А тогда, почему-то, захотела проследить за направлением его мыслей, которые всегда, мне казалось, выплывали из радужек, если он того хотел. В тот вечер они отправились бы на облака, которые я называю Драконами. Они растянуты по небу настолько, что появляются чешуйки и широкие перепонки крыльев, длиною в жизнь. Может, он думал о том же, когда привычным (тогда я привыкла к этому, а сейчас, думаю, у меня побежали бы мурашки, как это было в первый раз) полушёпотом поделился:   — Невероятные вольности природы, вы так не считаете, мисс Паркинсон? Восхитительное чудо. Большее, чем мы с вами могли бы сотворить и сотней волшебных палочек, — он обращался ко мне, но посмотрел на каменную кладку возле окна, будто и там сидел кто-то, позволяющий беседовать с собой. — Я знаю, как вы цените мгновения тишины, и прошу меня извинить за то, что нарушил её покой, но не мог не поделиться мыслями об увиденном. Чудесный день, — сказал, а увидела я совершенно иное.   В его глазах не было чудес и спокойствия, здесь вы можете мне поверить. Я привыкла смотреть в чужие глаза и наблюдать за ними — меня этому учили. И не желая больше всматриваться в них на правах стороннего наблюдателя, скользнула палочкой по макушке головы, позволяя себе насладиться обволокой прохлады — тонкой, как самая прозрачная материя.   — Я больше симпатизирую дождям или снегу, профессор, — услышав ответ, он тут же обернулся, всматриваясь туда, откуда, по его предположению, раздался мой голос.   Мне успело показаться, будто он разочарован, что не ошибся в моём присутствии, но перед моими глазами его борода чуть дрогнула и оказалось нельзя не заметить улыбку. Тихой поступью направляясь ближе, он улыбнулся не мне, а своим мыслям, которые озвучил тут же:   — Судя по всему, я промахнулся, когда решил, что вы расположились у другого окна. Никак не могу запомнить, какое из них ваше, — внутренне я дрогнула от того, что он присвоил мне кусочек замка, словно я жила здесь дольше, чем стоял сам Хогвартс, но набралась сил, чтобы усмехнуться и опереться на ладони, склоняясь вперёд.   — Возраст не обманешь, профессор, — я пошутила, хотя хотела кричать на него за легкомыслие и доверчивость, хотела обидеться и уйти, пока не поймала себя на мысли, что именно так ведут себя капризные подростки с родителями. А у меня нет таких привилегий, потому что слова на моём языке равны жизни человека, чего лишены обычные подростки. Лишены безвольной ответственности.   Он тихо засмеялся и это дало мне глоток кислорода и возможность искренне улыбнуться. Мне нравилось, когда он позволял себе рассмеяться над шутками о самом себе. Над моими шутками. Даже когда им было не место в грязи и кровавости происходящего.   — Вы правы, вы действительно правы. Душевный возраст необратим, но возраст тела проявляет себя гораздо настойчивее, — его улыбка застыла и осталась гипсовым кадром в моих мыслях, потому что мне было необходимо остановить этот момент в памяти и запомнить каждую мелочь или вовсе стереть всё из своей головы. — Я предпочёл бы полагаться на вашу юность, но, считаете, не стоит?   — Что у вас в руках? Новая тайна, директор?   Он никогда не настаивал на ответах на свои вопросы, поэтому я нагло пользовалась этим и думаю, что следовало сделать в тот день исключение. Стоило сказать, что пока душой он был молод, а телом стар, я доживала свою древность в юном теле. Здесь то молчание и стало ошибкой. Но старик передо мной опустил взгляд на свои руки, будто и сам впервые видел, что нёс что-то.   — Охм, это?.. — уточнил и вопросительно посмотрел на меня, и я мысленно закатила глаза от такой манеры растягивать ответ. Больше в его руках не было абсолютно ничего, кроме, как я отрывочно увидела, деревянной шкатулки, а соответственно и спрашивать было не о чем. — Это подарок человеку, который храбро решался скрашивать мои вечера увлекательными беседами, несмотря на... предрассудки.   Факультет. Он хотел сказать: «несмотря на факультет» и знай я это тогда, не почувствовала бы укол злости. Мне хватило одного упоминания храбрости, чтобы понять (тогда я была уверена в своей правоте), что это подарок гриффиндорцу. И я даже предполагала, какому именно.   — Мило.   — Вы так думаете? Я не привык делать подобные жесты, но дум...   Его заинтересованный взгляд впился в моё лицо, пока я свешивала ноги и придвигалась ближе к краю. Мы никогда не задерживались здесь надолго, поэтому минуты становились часами, когда я осознанно растягивала их, и ноги покрывались коликами в одном положении. Так меня окутывал страх, пока я перекатывала те самые слова на языке, как глоток смородинового рома, — жгучего и горького. Разница была в том, что послевкусие от рома было сладким. От слов осталась только горечь.   — Вы умрёте сегодня вечером.   — Что, простите? — его вопрос был отчуждённым, как если бы я повторила наизусть состав Бодроперцового зелья после пары суток без сна. И мне показалось, что он устал гораздо больше, чем можно предположить. Настолько, что мог себе позволить быть безразличным к собственной смерти.   Проклятая зависть. Зависть к старости, уверенности, безразличию. Ко всему, что невозможно к себе подпустить. Отрешённость от возможностей — зависть. Отсутствие выбора — зависть. Продолжительность страха — зависть. Тотальность восприятия — зависть. Она сквозит, оплетает, душит, как сука-змея, ползущая по белоснежной коже левого предплечья. И его обладатель тоже завидовал бы, я уверена.   — Кое-кто вызовет Чёрную метку и будет ждать вас на Астрономической Башне. Пожиратели к этому времени уже будут в замке.   Он услышал, что я сказала, но, наверно, не сразу. Так мне, во всяком случае, увиделось, потому что в его глазах треснуло стекло. Не составит труда понять, что в них разрушилось. Никто не допускал мысли о храбрости антигриффиндорцев, а она гортанным и безжалостным потоком выскользнула из меня.   Чудовище. Без наказания и проклятий, я была чудовищем. И не кривила душой им оставаться, с безразличием уставившись в пол, пока у человека передо мной рушилось что-то хрупкое, выстроенное с трепетом и собранное из частиц песка. Должно было стать легче.   — И вы решили предупредить меня об этом.   Стук.   В глазах стало темнее и за окном, судя по всему, начинался дождь. Он будет плакать за меня, раскапывать ров, раскидывать ветер в рыданиях и заглушать стуком об окна мысли. Где заканчивается жизнь, начинается свобода. И его освобождение мне поможет встретить дождь.   Вдох.   — Очевидно, так.   Выдох.   Стук, стук, стук.   Он измоет меня, изведёт до микроскопического ядра, и тогда я смогу рассеяться пылью, разлететься над водами, достигая дна и ниже, к облакам, чтобы снова осесть выше земли, проскользить по камням и листьям, вихрем вскружить несколько снежинок, а затем скопиться в тучу и остаться меткой на светлом, как белила, предплечье. Не будет вопросов и ответов, не будет света и тьмы, не будет борьбы и отступлений, я буду только тем, чем смогу. Множеством составляющих и единым целым. Никто не сможет дать этому определения, пока я просто буду.   — Позволите поинтересоваться, почему?   Вдох.   Стук, стук.   — Нет.   Выдох.   Он кивает и дождь затихает. Податливо, спокойно, шторм будто отступает перед его спокойствием, как и я. У меня не вышло понять сразу, что стучал не дождь по стеклу...   — Как скажете.   ...моё сердце.   — Мне не стоит задавать вопросов? — уже знает ответ, но уточняет, а я безмолвно соглашаюсь, сталкивая его вопрос своим.   — Каким было бы ваше последнее желание?   Молчание. Излюбленная тишина. Исцелованная и избалованная, она не ложится грузом на плечи, но тянется, как бесконечная ириска, тонкой и липкой нитью. Я не ждала, но он подходит ближе и облокачивается на подоконник справа от меня, явно выуживая из глубин своих мыслей одну, которая подошла бы для того, чтобы удовлетворить моё любопытство. И находит её, спешивая меня с собственного спокойствия.   — Если это не смутит вас, назовите меня дедушкой Альбусом, — останавливается и смотрит в пол, отслеживая мой взгляд. — Дедушка Альбус.., — как и я, перекатывает слова на языке, размачивает их, пробует и глотает. — Как вы могли заметить, я давно пережил свою молодость, внёс вклад в развитие нашего мира, уж извините за нескромность, и посвятил себя директорству, но не познал отцовства. Просить вас назвать меня отцом было бы слишком вульгарно и даже, отчасти, самодовольно, так позвольте услышать обращение к самому себе, как к деду. Если всё будет так, как вы отметили, и сегодня я умру, то это, пожалуй, избавило бы меня от мыслей о том, что никто уже не сможет назвать меня так.   — Вы же понимаете, как это странно, профессор?   Смотрю ему в глаза и не вздрагиваю от собственной грубости. Чудовище. Не на секунды, а на вечность — чудовище.   Вместо безразличия и обиды сталкиваюсь с пониманием и тихой улыбкой. Именно тихой, потому что я никогда не слышала, как он улыбается.   — И тем не менее, вы спросили об этом.   — Феникс ярче всего в тот момент, когда сгорает до пепла, — он говорил мне это всегда, когда предоставлялась такая возможность и я с нетерпением ждала своей, упиваясь наслаждением теперь, пусть и без должной отдачи.   — Интересная мысль, мисс Паркинсон. Было бы восхитительной идеей поделиться ей с вашими друзьями. И, скажем, с Римусом Люпином, — его пауза стала даром времени на размышления о сказанном, но она не понадобилась, потому что я поняла, о чём он говорит, ещё до того, как успел упомянуть бывшего профессора. — В таком случае, может, вы хотели бы получить что-то от меня?   Сколько бы я ни гадала, так и не смогла узнать о каком «таком случае» он говорил.   Но хотела. И не стала скрывать.   — Сосуды. Любые. Для воспоминаний.   — Полагаю, это будет лучшим, что я мог бы вам преподнести, — здоровой рукой протягивает мне шкатулку, даже не колыхнувшуюся между старческими пальцами от тремора, как очередное доказательство его цветущего ментального возраста. Мои же пальцы покалывает судорога, когда я осторожно принимаю протянутый подарок и хочу спросить только: «вы знали?», но не успеваю. — Мне, судя по всему, пора, мисс Паркинсон, — его рука остаётся протянутой, но я даже не смотрю на неё почти минуту, на которую хватает терпения. — Я помню, вы говорили: никаких рукопожатий.   Сердце перестало стучать и закричало в мольбах, когда его силуэт оказался почти за углом. Мне даже показалось, что не было сказано ни слова между тем, как он показался в этом коридоре и тем, как стремительно от меня удалялся. Я разучилась тянуть минуты, поэтому прыгнула на пол. Юбка подлетела и форменные школьные туфли пропели эхом короткий хлопок от столкновения с камнем.   Пару вдохов и выдохов.   Что-то, что возвращает к жизни.   Ручка на сумке почти оторвана; вчера чуть не поцарапала палочку; Блейз попросил перестать кусать губы до крови; утром пришлось поправлять полог кровати; неделю назад ударилась косточкой на запястье и пыталась заклинанием убрать каплю крови с рубашки.   Нет ничего, что остановило бы его...   — Дедушка Альбус, — шорох застыл в жилах, пульсируя паразитом, а сердце продолжало кричать.   Он обернулся, без тихой улыбки и спокойствия в глазах. — Да, Пэнси?   Стук, стук, стук.   Выдох.   — Я полагаюсь на вашу юность.   Тихая улыбка вернулась на своё законное место и я рада, что не видела его после этого. Он остался для меня таким же, каким стал, когда его единственный раз в жизни назвали дедушкой Альбусом, когда он впервые назвал меня по имени и адресовал свою улыбку не своим мыслям, а той Пэнси, что стояла перед ним, не позволяя себе отогреться мыслями о тепле.   Он отвернулся и я отвернулась тоже, столкнувшись с последними солнечными лучами, почти скрытыми за плотным скопом туч. Солнце отняло у меня всё. Или я хотела так думать. Во всяком случае, оно, как Феникс, ярче всего светило перед тем, как погаснуть.   Выше я упоминала, что нам дали возможность попрощаться. Так вот, я обманула — официального прощания у нас не было, хотя мы оба знали, что не увидим друг друга больше такими... живыми. И не увидим вовсе. А я буду жалеть, — уже жалею, — что не взяла его за руку, когда так хотелось, и не сказала, что не хочу, чтобы он исчезал, растворялся, рассыпался в воспоминаниях как горка сухих листьев от северного ветра.   Эта запись, в какой-то степени, спасла меня от самой себя, потому что писать всё это было сложно, но молчать, как оказалось, ещё сложнее, будто мне продольно надрезали язык на тонкие полосы. Будто связки перевязали тугим узлом. И удивительно, что это оказалось единственным, о чём я не смогла размолчать Драко, Тео и Блейзу. Потому что хочу оставить это для себя.   Потому что эта запись посвящена памяти о человеке, ставшим для меня наставником и надеждой однажды. Теперь он мёртв, а я позволяю себе скорбеть через перо и стопку пергамента. Так, смею предположить, сделал бы и он, окажись мы на местах друг друга.   Возможно, будь ты жив чуть дольше, я смогла бы сказать это:  

Спасибо, что зажёг в моей ночи звёзды,

чтобы я смогла обратиться к их свету,

Альбус Персиваль Вульфрик Брайан Дамблдор.