Сдавайся

Впервые за долгое время он покидает Мустафар и отправляется искать ответы на Экзегол. Здесь находится древняя цитадель ситхов, сюда приводил его Сидиус, когда рассказывал о пророчестве. Тогда он не особо проникся, да и отношения с пророчествами у него не задались с самого начала, а после того, как Сидиус не смог установить с ним ту связь, которой буквально бредил, Вейдер и вовсе думать забыл обо всем этом. До недавних событий. Слишком все сходится. Эта связь, которой просто не должно было быть после всего, что с ними случилось. Но она есть, сильнее, чем когда-либо, даже чем во времена, когда он еще был учеником Оби-Вана. Он проводит в цитадели долгие часы. Находит высеченную на стенах крепости Доктрину диады, отыскивает голокрон с записанным пророчеством. Он не может поверить, что басни Сидиуса оказались совсем не баснями, а вполне себе походят на правду. Но ведь Оби-Ван не ситх, как такое возможно? Он вспоминает собственное прошлое, перед глазами пролетают кадры их совместных с Оби-Ваном сражений, спина к спине, они чувствовали друг друга так хорошо, так идеально, что им не нужно было даже переговариваться, чтобы действовать слаженно. Их называли двумя половинами одного воина, разве это – не то, о чем говорится в голокроне? Но ведь и Энакин не был ситхом тогда. Он вспоминает, как даже из самых отдаленных уголков Галактики мог чувствовать тихое и спокойное присутствие Оби-Вана в Силе, которое дарило умиротворение и ему самому. Тогда он не задумывался о том, почему это все еще работает даже после того, как они перестали быть учителем и учеником. Это присутствие было настолько правильным, само собой разумеющимся… оно просто было, и он не знал, как бывает по-другому… Или знал? Еще одно воспоминание острой иглой колет в самое сердце. Миссия под прикрытием. Рэйко-крифф-его-дери-Хардин. Оби-Ван и его отвратительная гнусная ложь. Те пустоту и боль, которые он ощутил в момент его «смерти», можно сравнить только с болью от предательства, когда правда всплыла наружу. Он был так безутешен в своем горе, что не смог сразу распознать, что связь была заблокирована искусственно, а когда понял – гнев его не знал пределов. Он шумно дышит, а древние стены вокруг него трещат, поднимая в воздух серые клубы пыли. Его ярость только нарастает. Оби-Ван лгал ему. Предавал его. Ранил его. Ранил больнее, чем это мог бы сделать кто-либо другой. Он не заслуживает пощады, не после всего того, что сотворил… «Энакин?..» Нет, только не сейчас. Уйди, убирайся, и без тебя тошно. Вернее, из-за тебя и тошно. «Прости меня, Энакин», – он чувствует, как мягко звучит через связь голос Оби-Вана, как его тепло и свет окутывают с головы до ног, он ощущает раскаяние – искреннее, честное; он хочет злиться, он должен злиться на Оби-Вана, это Оби-Ван виноват во всех бедах, что случились с ним, но он не может сопротивляться желанию спрятаться за этим светом, позволить всем своим тревогам раствориться в нем и оставить только это родное, так сильно необходимое присутствие, не чувствуя больше ничего, кроме него. Тогда, много лет назад, он тоже не смог долго злиться – радость от того, что Оби-Ван жив, перекрыла весь его гнев, хотя эта история оставила глубокую рану, одну из многих, которыми теперь испещрена его душа вдоль и поперек. Он ничего не отвечает, только опускает голову, упираясь шлемом в грязную каменную стену, и закрывает глаза. Так проходит несколько минут. Или часов. Он теряет счет времени, растворяясь в чужом присутствии в Силе. Он буквально чувствует, как Оби-Ван ласково касается ладонью его макушки, затылка, успокаивая, словно ему опять девять и опять приснился страшный сон. «Смог что-то найти?» Тихо, осторожно, словно Оби-Ван разговаривает с диким зверем, которого боится спугнуть или спровоцировать. Но у него больше не осталось сил злиться. По крайней мере сейчас. – Смог. «Тогда возвращайся скорее». Желания спорить у него тоже нет.

***

– Думаешь, это правда оно? – Оби-Ван задумчиво трет бороду, чуть хмурясь, и этот момент настолько напоминает старые времена… не хватает только их привычных одежд. – Все сходится. И тогда, в поле, на Мапузо… – Так мне не привиделось… – Тебе не привиделось. И потом, в камере… – Это был не сон. – Это был не сон, – он внимательно разглядывает Оби-Вана, пытаясь понять по его лицу, не лжет ли он опять. – Хочешь сказать, джедаи ничего об этом не знали? – Откуда джедаям знать о пророчествах ситхских сектантов? – Оби-Ван поднимает бровь. – Может быть они просто не хотели делиться. Даже с тобой. С них станется. Джедаи – лжецы, лицемеры и манипуляторы. Они могли знать и ничего не говорить. Потому что они были еще и трусами. Они боялись его силы, а от той невиданной мощи, которой можно было достичь через эту связь, они пришли бы в священный ужас. – Энакин. Я все слышу. Вообще-то я тоже… – Что ты тоже? – выплевывает он. – Лжец, лицемер и трус? Он замечает, как что-то гаснет в глубине глаз Оби-Вана, и тут же хочет прикусить себе язык. – Тоже джедай, – голос остается ровным, но обмануть его не получится, теперь он чувствует все эмоции, скрывающиеся под этой маской.  – Брось, ты уже давно не джедай. Оби-Ван никак это не комментирует, возвращаясь к главному. – Так что насчет исцеления? И внутри него все замирает в дикой смеси надежды, недоверия и отчаяния. А что, если не сработает? Что, если Оби-Ван… – Я не знаю… – Но у тебя получилось. – Да, но в моем случае… это истощит твои жизненные силы. Ты можешь… – А разве это имеет значение? – Оби-Ван не дает ему договорить. – Да! – он и сам удивляется тому, как остро реагирует. Разве не он ли мечтал прикончить Оби-Вана, заставив поплатиться за все? Разве не идеальной ли местью станет смерть Оби-Вана после того, как тот вернет ему все, чего когда-то лишил? Да. Нет. Он потерял все. Даже самого себя. Он не понимает, кто он, что он, зачем он. Он слышит голоса и разговаривает сам с собой, он… Вейдер? Энакин? Кто-то другой? Ему так тяжело. Кажется, что еще немного, и он не справится. Он цепляется за то единственное, что всегда помогало ему держаться, чего он был лишен долгое время, и что снова появилось в его жизни. Он потерял все и не может позволить себе потерять еще и Оби-Вана. – Ох, Энакин… – Оби-Ван, считывая все его переживания, тянется к нему в Силе, успокаивая, согревая и защищая от всего на свете, и он просто рад бы остаться так навсегда. – Это не имеет значения, если это поможет тебе. Гнев. – Почему ты так стремишься угробить себя ради какого-то призрачного шанса? Почему ты не думаешь о том, что будет со мной, если ты умрешь? Оби-Ван смотрит на него пристально, а потом, словно что-то решив для себя, произносит очень тихо, но так, чтобы он услышал: – Потому, что я люблю тебя. Всегда любил. Вейдер-Энакин ничего не отвечает, позорно сбегая прочь.

***

Он проводит в медитации долгие часы: прокручивает в голове последние слова, сказанные ему Оби-Ваном, вспоминает прошлое, анализирует настоящее, пытаясь отпустить все это в Силу. Он злится на Оби-Вана за это признание и не понимает, что тот имел в виду; он злится на себя за то, что не смог ответить ничего достойного и просто сбежал; он злится на весь мир за то, что все в его жизни складывается так по-дурацки. Последний раз (и первый) когда Оби-Ван говорил ему о любви, он бросил его заживо сгорать в лаве. Все, кто любили его когда-то, оставили его. Ему не нужна ничья любовь, ведь после нее не остается ничего, кроме разбитого сердца и разорванной души, а в его случае уже нечему разбиваться и разрываться, внутри него все мертво уже давным давно, внутри него есть только ненависть, благодаря которой он все еще жив. Оби-Ван может подавиться своей любовью, ему все равно. Совсем все равно. Совсем ли? Медитация явно не задалась, а вместо того, чтобы привести разум хотя бы в относительный порядок, он доводит себя до еще большего смятения. Он не приходит к Оби-Вану в течение нескольких дней, а когда в следующий раз появляется на пороге камеры, Оби-Ван делает вид, что ничего не произошло. Типичный Оби-Ван.

***

Он сознательно не поднимает тему исцеления и добивается того, что в очередную их встречу Оби-Ван буквально припирает его к стене. – Я думал, ты хочешь избавиться от этого костюма, – в голосе Оби-Вана слышится вызов. – Я думал, ты хочешь… – он вновь не может найти достойного ответа, но зато с легкостью может оттолкнуть от себя Оби-Вана, вырубить его и пресечь любые поползновения в свою сторону, но натыкается на ту же решимость и упрямство во взгляде, которые нередко видел еще во времена войны. И если уж Оби-Ван собрался совершить очередное безумство, которое может стоить ему жизни, то останавливать его бесполезно. – Доверься мне. Последний раз. Он хочет возразить, но слова застревают в горле, когда Оби-Ван протягивает руки, касаясь гладкой поверхности его шлема. – Можно?.. Он знает, что не протянет долго вне стен барокамеры, но все равно соглашается, прикрывая глаза и легко кивая в ответ. Замирает, когда чувствует, что его лицо больше не скрыто за плотной маской. Жмурится еще сильнее, когда на его щеки ложатся шершавые ладони, а кожи касается теплый воздух от чужого судорожного выдоха. Он почти готов разрыдаться, когда Оби-Ван прижимается к его лбу своим. Его так давно никто не касался, что он уже и забыл, как это бывает. Он задыхается от переполняющих эмоций… или от того, что подача кислорода в его организм нарушена. Но он ни о чем не жалеет. Если уж ему суждено умереть здесь и сейчас, пока Оби-Ван держит его в своих руках и окружает своим присутсвием в Силе, то он согласен. И если это смерть, то почему ему так хорошо? Наверное, так ощущается избавление. Ему спокойно и безопасно. Он чувствует приятное покалывание по всему телу, от чего по коже пробегают целые стаи мурашек. Его словно распирает изнутри, ему тесно в этом проклятом доспехе, и раз уж он умирает, то зачем мучиться в эти последние минуты? Он словно в бреду подзывает дроида и велит избавить себя от костюма. Он цепляется за ускользающее сознание, но с каждой секундой делать это все сложнее, он тянется к Оби-Вану, но внезапно не может почувствовать его так близко, как еще несколько мгновений назад. Он пытается позвать, и, кажется, даже кричит в голос, но на его зов откликается только тьма, любезно раскрывая свои объятия, и он, не в силах больше сопротивляться, проваливается в них, успевая ухватить последнюю мысль в своей голове: «Вот и все».

***

Он приходит в себя медленно, словно тьма до последнего борется, не желая отпускать. Его голова гудит, но она подозрительно легкая. Он разлепляет глаза и с удивлением обнаруживает, что картинка перед ними хоть и не совсем четкая после пробуждения, но вполне сносная, без ставшего уже привычным красноватого оттенка. Его спину ломит от неудобного положения, но та не стихающая боль, что преследовала его долгие годы, исчезла. Кажется, он все-таки умер. Или нет? Он поднимает руку, живую, из плоти и крови, и с силой проводит ладонью по лицу. Он ощущает под пальцами только гладкую кожу, никаких отвратительных шрамов, еще совсем недавно покрывавших все его тело. Он легко трясет головой и чувствует, как спадает на лоб невесомая прядь волос. Он поворачивается в сторону и замечает неподвижно лежащее на полу тело всего в паре шагов от себя. Оби-Ван. Он все-таки сделал это… Вся радость от вновь обретенного здоровья смазывается отвратительным леденящим страхом. Он бросается к Оби-Вану, переворачивая его на спину и пытаясь прощупать пульс у шеи. Спустя несколько долгих мгновений, почувствовав слабое биение, он наконец позволяет себе вдохнуть полной грудью и медленно выдохнуть, опустив голову и уткнувшись лицом в грудь Оби-Вана. Они оба живы, а все остальные вопросы можно отложить на потом. Он оставляет Оби-Вана на попечении мед-дроидов (благо с ними проблем в замке Вейдера нет), надеясь, что тот вскоре придет в себя, а сам, раздобыв какую-никакую одежду, отправляется… медитировать. Оби-Ван наверняка порадовался бы, узнай он о том, какую тягу к медитациям открыла в нем Темная сторона. Ему больше не нужна барокамера, но там ему привычней, спокойней. В этот раз он совсем не может сосредоточиться, словно вместе с телом Энакина Скайуокера к нему вернулись все его капризы и шило в заднице в придачу. Он обрывает себя на этой мысли, задаваясь вопросом, а кто же он теперь? Вейдер? Кажется, да. Энакин? Тоже да. Только сейчас Энакин-Вейдер вспоминает о том, что давненько не слышал чужих голосов в голове. Он понимает, что все это время с ним говорил лишь его собственный внутренний голос, его совесть, если можно так сказать (и если таковая у него еще имеется). Он осознает, что обе части его личности, обе его стороны, всегда были с ним, в нем, просто в какой-то момент его жизни одна из них пыталась задавить другую. А сейчас… сейчас он чувствует себя как никогда целым и готов дать руку на отсечение, что и за это благодарить нужно Оби-Вана. Энакин (все-таки Энакин – он не хочет иметь ничего общего с Сидиусом и тем именем, что тот ему дал) переводит взгляд на свои руки и тихо хмыкает: можно сказать, руку на отсечение он уже отдал. Он рассматривает черно-золотой протез, такой знакомый еще со времен падаванства, думая о том, что Оби-Ван наверняка потерял сознание от истощения раньше, чем успел вернуть ему все конечности. И если говорить на чистоту, он отказался бы и от второй руки, лишь бы с Оби-Ваном все было в порядке. И от ноги тоже. От обеих. Хотя вряд ли Оби-Ван оценил бы такую жертву. Но теперь все позади, а Оби-Ван скоро очнется, и Энакину не терпится его увидеть. Его мысли плавно перетекают к Оби-Вану и к тому, что произошло между ними за последнее время, вернее – к тому самому признанию. Очень некстати Энакин вспоминает собственные мысли, заставшие врасплох в момент, когда он увидел покалеченную руку Оби-Вана, и о которых обещал себе подумать позже. Еще более некстати Энакин вспоминает прошлое и свою безнадежную юношескую влюбленность, которую, как он думал, он смог перерасти. И сейчас, оглядываясь назад, он понимает, что просто нашел ей замену. Искусственную, идеализированную, практически сказочную – все как полагается, с прекрасными принцессами и замками. Эгоистичную. Он так хотел, чтобы его любили, безусловно и безоглядно, что был готов ради этого на все. Так легко было не заметить молчаливую любовь Оби-Вана, убедить себя в том, что такие эмоции образцовому джедаю абсолютно чужды, и закопать собственные чувства настолько глубоко, насколько это вообще возможно. Он был таким идиотом… А теперь последствия свалились на его голову, и он должен что-то решить, но почему-то правильное решение не лежит на поверхности, чтобы он просто мог протянуть за ним руку. Почему все должно быть так сложно?

***

Оби-Ван приходит в сознание спустя несколько дней, и за это время Энакин успевает известись от мыслей о том, что тот может и не очнуться вовсе. Последние двое суток Энакин провел возле его койки, не евши и практически не спавши, лишь временами проваливаясь в беспокойную дрему. В один из таких моментов он чувствует, как что-то неуловимо меняется в Силе, распахивает глаза и сталкивается взглядом с Оби-Ваном. – Эни… – только и успевает вымолвить Оби-Ван, прежде чем Энакин сгребает его в медвежьи объятия. И лишь теперь, кажется, он в полной мере ощущает всю прелесть вернувшегося к нему тела. Он видит Оби-Вана своими глазами, слышит его голос своими ушами, может обнять его своими руками, прижаться настолько крепко, насколько это возможно; может уткнуться носом в теплую кожу и ему приходится буквально заставлять себя дышать, потому что это резко становится трудно сделать. Он тянется к Оби-Вану в Силе, окружая его своим присутствием еще и там, и, если бы он мог пробраться еще ближе, он несомненно сделал бы это. – Энакин, я сейчас задохнусь, – ворчит Оби-Ван, но они оба знают, что это – напускное. – Дай на тебя посмотреть. И только после этих слов Энакин с неохотой отстраняется, давая Оби-Вану возможность разглядеть все, что он пожелает. – Я… ох, – Оби-Ван запинается и протягивает руку, легко касаясь подушечками пальцев его протеза, а во взгляде его мелькает сожаление. – Я хотел вернуть тебе все, что отнял тогда, на Мустафаре, и не подумал о том, что это, – он кивает на протез, – не моих рук дело. Энакин слышит эти извиняющиеся нотки в его голосе и спешит убедить в том, что все нормально. – Знаешь, – он поднимает протез на уровень глаз, сжимая и разжимая кулак, и его губы трогает легкая усмешка. – Я уже привык к нему, да и пользы от него немало. Как ты себя чувствуешь? – тут же переключается он на то, что волнует его сейчас больше всего остального. Оби-Ван отвечает не сразу, словно сначала прислушиваясь к себе, чтобы убедиться окончательно. – Все хорошо, – и Энакин позволяет себе облегченно выдохнуть.

***

– Ты сказал, что любишь меня. Что ты имел в виду? Немногим позже, когда Оби-Ван уже на ногах, и они оба успели привести себя в порядок, Энакин задает вопрос, мучающий его с того самого дня. Оби-Ван в ответ лишь приподнимает бровь – уловил знакомые капризные интонации, и Энакин на мгновение думает о том, что ответом ему станет очередная поучающая тирада. – А что по-твоему люди имеют в виду, когда говорят кому-то, что любят их? Ну, почти. – Ты понял мой вопрос, – огрызается Энакин. Он может и не хотел срываться, но ему и без того тяжело от переполняющих эмоций, противоречий и сожалений, а Оби-Ван вместо того, чтобы помочь, только подкидывает головной боли. – Понял, – выдыхает Оби-Ван, как-то резко выключая режим Переговорщика и отводя взгляд в сторону. – Ты знаешь на него ответ. Энакин хочет возразить, потому что откуда ему знать, если никто ему ничего не говорит, и вообще Оби-Ван как всегда, но слова застревают в горле, когда он понимает и чувствует все в Силе. – Я… – хрипит он, не зная, что сказать дальше, но и молчания сейчас он просто не вынесет. – Ты ничего мне не должен, – Оби-Ван пытается пресечь любые его попытки объясниться, а в итоге наталкивает на мысль, которой Энакину как раз не хватало для того, чтобы сдвинуться с мертвой точки. Он никому ничего не должен. Они оба не должны. Сила подарила им двоим второй шанс, и какими бы они были дураками, если бы не воспользовались им? Нет никаких сложностей, и то решение, которое так хотел найти Энакин, на самом деле лежит на поверхности, стоит только протянуть руку. Оби-Ван любит его, а он любит Оби-Вана. Со всем остальным они справятся, что бы это ни было, пусть хоть сам Сидиус. Ведь пока они вместе, все обязательно будет хорошо. Энакин делает шаг, сокращая расстояние между ними. Он хватает Оби-Вана за плечи, не давая отстраниться, и открывает свое сознание в немом приглашении. Пусть он не мастер красивых речей, но показать Оби-Вану все, что так старательно прятал в самые темные закоулки, он может. Я жив благодаря тебе. С тобой я чувствую себя целым. Ты делаешь меня лучше. – Я люблю тебя. Всегда любил, – Энакин возвращает признание, выдыхая его в губы Оби-Вана, и расстояние между ними исчезает вовсе. Он не знает, кто поцеловал первым, но это не имеет значения, потому что так – хорошо и правильно. Все встает на свои места. Эмоции и спокойствие. Страсть и безмятежность. Хаос и гармония. Тьма и свет. Их свела сама Сила, и сейчас она искрит и поет вокруг, даруя свое благословение, и они принимают его безоговорочно.