Неупокоенный

ⵈ━══════╗◊╔══════━ⵈ

Известная своими болотами и топями, вудуистами и жестокими циклонами, смешанными зарослями и аллигаторами, прозванная «штатом пеликанов» и «дитя Миссисипи», таинственная, нищая, но садистски-весёлая — хэй-о-хэй, Луизиана! Заболоченный, утопленный в слезах и солёной воде из Мексиканского залива, граничащий с жарким кипящим Техасом и фермерским Арканзасом край. Родина колдуний с эбонитовой кожей и губами такими толстыми, что верхние кажутся вывернутыми наизнанку. Родина потусторонних банджо и сигар, курящихся дымом из каждой забегаловки. Родина южного наркотрафика — какой только дури здесь не найти — и джаз-блюзовых кантри, которые поют насквозь прокуренными голосами. Луизиана, чёрная сестричка! Мексиканец в местном баре был очень некстати. Не то чтобы его брата там не любили, но в испаноговорящих в Луизиане исподтишка поплёвывали, особенно стремились попасть под ноги. История штата была, как и любая в Америке, построена на крови местных. Пять тысяч лет они здесь жили — хэй-о-хэй — чтобы однажды всех, и кэддо, и натчиточес, и туника, и атакапа, и таэнса — согнали колонизаторы в кирасах с ружьями, шагающими по новообретённой земле с бумагой от короля в руке и именем католического Господа на устах. Алонсо Альварес де Пинеда в 16 веке проложил сюда путь, чтобы потом конкистадоры маршем прошли до Мексики, по Миссисипи из Арканзаса. Луизиана, сестричка, как же тебя жаль… В пятницу вечером в одном из баров шумно, дымно, сутолочно. Не в Дженне, не в Новом Орлеане, не в Гринсберге и не в Джонсвилле, а в маленьком, на полторы тысячи голов, южном Колфаксе, окружённом большими топями, которые в это время года — под Рождество — расползлись как плесень по почве в низинах — было немного люднее обычного, потому что там устраивали Праздник блуждающих огней, фестиваль Натчиточес. В больших городах были парады, салюты, гуляния и карнавалы, а в маленьких — вроде этого — просто зажигали по озёрным и речным водам лодочки с бумажными огоньками, ну и пили, много пили. Кому надо было, тот клал в лодочку или на окошко снаружи, за стекло, сигару для Барона Субботы или кусок сахара для папы Легба. Те, кто верил в вуду и лоа, почитали целый сонм духов и раскрашивали дома, ставни и даже собственные лица узорами-черепами, змеями, пауками и символами-веве. Колфакс, нарядный и жуткий, привлекал внимание туристов больше обычного — и неудивительно было для Марти Доджонса сорока пяти лет, когда к нему в баре подсел — или скорее упал на высокий стул рядом за стойку — какой-то мужик, молодой мужик — во всяком случае, явно моложе его самого. Марти был чёрным, у Марти не хватало двух пальцев на левой руке, и ещё Марти работал на лодочной станции, у него там был свой прокат, плюс, конечно, он всякое доставлял по реке, что укажут, за неплохие деньги — особенно когда уровень воды поднимался и аллигаторы плавали на поверхности как топляк. Он чертовски устал, был зол на целый мир, потому что у него вышла проблема с напарником — тот ширнулся наркотой и куда-то пропал («Надеюсь, не утоп и не стал ужином для ящериц»). И он совсем не хотел чесать языком с каким-то пьяным туристиком, упавшим локтями на пыльную стойку. Бух! Сразу видно по носатому смуглому профилю, что мексикос или метис. Марти поморщился и облокотился о стол, чтобы отделить себя от туриста. То, что он турист, видно сразу. Одежда — пыльная, но хорошая. Поведение — разнузданное и пьяное. Но не по-злому, по-отчаянному или по-усталому, а прям такое — беззаботное. Марти даже не сомневался, что он закажет сазерак. Такой коктейль, который в Новом Орлеане расхватывали в каждой тошниловке на ура. Там было столько сахара и столько абсента, бурбона и анисовых настоек, что, если сазерак поджечь, со стаканом можно было пройтись ночью по берегу реки и на пятнадцать шагов видеть всё как днём. Ей-Богу, жуткое пойло. Сам Марти пил пиво из высокого холодного стакана с запотевшими стенками, с капельками отпотин, с опавшей пеной. Пивом прыскали из большой алюминиевой бочки, взваленной чуток в тени на стойку. Оно било в стекло и кипело золотисто-янтарным потоком, заканчиваясь всякий раз белой шапкой. Как разряженную мамзель в пушистых мехах, каждый стакан подавали скорее, пока пена не ушла. В Колфаксе знали толк в хорошем пиве, но не в хорошем сазераке. Со стуком перед мексикосом поставили простой невысокий стакан — как для виски. Там было доверху колотого льда. Сухолязый бармен в несвежей рубашке и полосатом синем фартуке взял в руки шейкер и медленно начал заливать карамельного цвета напитком этот лёд, чтоб тот стекал по прозрачным кубикам и оседал на дне. Мексикос внимательно следил за коктейлем и молча поднял стакан, когда шейкер и бармен убрались к чёрту в сторону. Он поболтал льдом в стакане. Тот стукнулся о стенки. Какое-то время пили молча. Шума вокруг хватало. Из музыкальных автоматов по воздуху плыл джаз. Классика. Уже сыграл Арт Тейтум. Завёл музыку на трубе Гиллеспи. Под его-то пассажи мексикос и сказал: — Трудный был денёк, да? Доджонс чуть повернулся к нему и приподнял верхнюю губу, будто в оскале. Такая у него была привычка — говорить небрежно со всеми, кроме разве что женщин, которых можно было трахнуть. С ними приятно быть учтивым, до поры до времени. — Непростой, парень. — Ответил он, мельком поглядев на туриста. И отвернулся к пиву. Но не успел сделать глоток, как тот лизнул свой коктейль и опять сказал: — Эти праздники. — Покачал головой. — Сколько собирается всяких проходимцев. С ума сойти. Город становится безумным. Мостовая — и та стучит под ногами, как сердце. Людей больше, больше шума, а к этому уже не привыкли. Никто не привык. Вот и случается всякое. Он многозначительно посмотрел на Марти и приподнял брови, нырнув длинным носом в стакан. Словно бы говорил, важный такой: ты меня понимаешь? О чем я, да? У Марти зазудело в костяшках пальцев. Хотелось бы ему этому щеглу ответить как-то погрубее, чтоб отвял. Настроение у него ни к дьяволу, можно даже зубы ему пересчитать — всё на душе легче будет. Он покосился на туриста. Как тот не сжарился в своём кожаном пиджаке, неясно. Стояла такая париловка, что пот лежал над губой, в складках локтей, под коленями, полз каплями по спине под тонкой рубашкой. А этот, запакованный в пиджак, а под ним — в полосатую коричнево-белую рубашку, да ещё в голубые джинсы на ногах, сидел как ни в чём не бывало. Занавесил физиономию чёрными волосами, от влажности пошедшими слабыми волнами, налипшими на скулы. «Странный типок» — сразу подумал Марти и допил пиво. — Вот скажи, перед самым Рождеством должны же случаться чудеса, — продолжил мексикос, снова болтая льдом в стакане. Его он держал в длинных сбитых пальцах, смуглых и по-мужски красивых — Марти оценил, у него искалеченные бензопилой ещё в двенадцать лет руки такими не были. Они были мозолистыми шершавыми граблями человека, который с детства работал с землёй и инструментами. — М, как думаешь? Марти вообще ничего не думал. Он разочарованно пыхнул в воздух губами и достал смятую пачку сигарет из кармана рабочего комбинезона. Мексикос безразлично взглянул на них и протянул: — Они тебя однажды убьют, ты в курсе? Нет, он сам нарвался. Марти не выдержал: — Слушай, чувак. Что тебе нужно, э? Сиди спокойно, пей своё пойло, а если очень пьян, вали домой и проспись. — Мой дом в другом штате, — осуждающе сказал тот и с укором вздохнул. — А назавтра уже праздник. Я мог бы отметить его здесь, и очень неплохо, но должен буду заместо Колфилда тащиться в Шривпорт на Ред-Ривер, а уже оттуда — в Техас. Хотя — клянусь — городок у вас замечательный. Но от моего дома и он, и Шривпорт очень далеко… Марти захотел пересесть. Пьяные разговоры ему ни к чему. Он и так слишком много всякого дерьма после работы слушает, чтоб ещё терпеть это. Он с кряхтеньем поскрёб щетину на щеке, проворчал «Бухой придурок» и взял пустой стакан из-под пива, сползая со стула, когда мексикос сказал: — Ну и идиот ты, Доджонс. Я вежливо с тобой беседую. Готовлю тебя к лучшей, интересной жизни. А ты… Марти остановился, застыл на месте, посмотрел снова — и внимательнее — на мексикоса. Тот задумчиво отставил стакан в сторону и полез в карман пиджака за пазуху. У Доджонса ёкнуло сердце. Пот стёк по виску и скуле к подбородку. А ну вот это кто-то от Кларисы Энтони, к которой он припёрся позавчера. У неё дядек и братьев как тараканов, кому-нибудь скажет, что старый Доджонс залез к ней под юбку, шельме — и всё. Она была не мексиканка, так что вряд ли он ей родственник, но почём знать, вдруг это её дружок… Мужик достал из кармана тяжёлую серебряную зажигалку и задумчиво щёлкнул крышкой. Из-под неё в воздух ровной свечой встал голубоватый огонёк. Доджонс оторопел, а мексикос протянул зажигалку. — Огоньку дать? Бар шумел и пьяно гудел. Кто-то резался в покер и твист. Кто-то играл в «двадцать одно». Другие просто нахлыстывались вдрызг. Ещё некоторые сюда приходили со своими девчонками, чтобы прилюдно их полапать, а потом жечь бенгальские огни снаружи, у реки. «И совокупляться, как грёбаные животные» — закончил Марти. Этим дело всегда кончалось, если было у бара и шло за полночь. Наутро притом обязательно кто-то умудрится утонуть в реке, но найти труп сложно — аллигаторы его мигом растащат на куски. И найдут потом человека по фрагментам, объеденным рыбами. Марти закурил от зажигалки. В полутени от волос огонь озарил лицо мексиканца — почудилось, что у него на губах блуждает странная улыбка. Потом он щёлкнул крышкой, запер огонёк в зажигалке, и Марти понял, что ему опять всё привиделось. Потому что надо меньше бухать и хотя бы иногда спать по ночам. Он затянулся дымом, медленно выдохнул его из широких ноздрей, тронул рукой с сигаретой между средним и указательным пальцем мясистый нос — и спросил: — Странный ты малый. Откуда будешь? Мексикос усмехнулся. Бросил зажигалку на стойку. Развернулся к нему, опершись локтем о столешницу, и весело, напевно завёл: — Между гор и долин Едет рыцарь один, Никого ему в мире не надо. Он всё едет вперед, Он всё песню поет, Он замыслил найти Эльдорадо. Марти решил: накидался. Начал что-то бормотать. Эльдорадо, ещё хрень какую-то… Он усмехнулся и снова затянулся. Затем выдохнул. Эх, парень, коктейль-то свалит тебя с ног. Глядишь, ты и пойдёшь на поживу к аллигаторам. — Но в скитаньях — один Дожил он до седин, И погасла былая отрада. Ездил рыцарь везде, Но не встретил нигде, Не нашел он нигде Эльдорадо. Он читал весело и бодро, пусть и негромко. Взгляд плавал. — Парень, — позвал Марти и стряхнул с сигареты пепел. Затем шагнул к нему и потрепал по плечу. — Ладно, завязывай. Хвать! Рукой ледяной — такой, что Доджонс обжёгся — незнакомец вдруг схватил его за запястье и сжал настолько крепко, что Марти тихонько всхлипнул, скривив большой рот. — Погоди, Марти Доджонс, — проскрипел мексиканец голосом сухим, как песок. — Я ещё не закончил. Марти беспомощно огляделся, заскулив от боли. Руку жгло. Все занимались кто чем, никому не было до него дела. Он жалко позвал: — Помогите! — но на него никто даже не взглянул. Мексиканец низко расхохотался. — И когда он устал, Пред скитальцем предстал Странный призрак — и шепчет: «Что надо?» Тотчас рыцарь ему: «Расскажи, не пойму, Укажи, где страна Эльдорадо?» Марти сквозь зубы выругался. Рванул руку на себя. У дьявола в куртке хватка была что капкан. Раз-раз! Марти попробовал вырваться, понял, что не вышло, и замахнулся от отчаяния кулаком, чтобы врезать гаду по роже. Коричневый обветренный кулак звонко впечатался в большую ладонь, переплетённую чёрными бинтами, как у бойца на ринге. Бинты были между пальцев и уходили под рукав на запястье. Мексиканец встал. Оказалось, что он на пол-головы выше Марти. Волосы ещё сильнее упали на лицо и плечи. Он быстро-быстро заговорил, сжав кулак Доджонса в своей руке так, что у того хрустнули все кости. — И ответила Тень: «Где рождается день, Лунных Гор где чуть зрима громада… Ещё сжал. Марти заскулил, просел, пытаясь вывернуться. Кажется, говорил один человек, а голосов было много — потому что все они начали шептать Марти в уши. Он замотал головой и выронил сигарету. — Через ад, через рай, Все вперед поезжай… Почему никто не поможет ему?! Почему?! Всем так плевать? Голоса стали громче. Они почти невыносимы — шепчут и скребутся там, под черепом, как кошки когтями. — Если хочешь найти Эльдорадо…»… Он резко замолчал, и в голове у Марти тоже стало тихо, как в капелле после молитвы. Кажется, откуда-то сбоку слышен даже тонкий звон — вот стояла какая тишина. Странно как. Ведь кругом полно народу, поёт труба Гиллеспи, куда же всё пропало? Марти широко открыл глаза и обнаружил себя сидящим на стуле напротив мексиканца. Рука невыносимо болела. Тот спокойно пил сазерак, и звуки потихоньку возвращались с каждым глотком. Сначала зазвенел лёд в стакане этого ублюдка… Марти упал локтем на стойку и, задыхаясь, выпучился на незнакомца. Привиделось, что ли, ему?! — Если не прекратишь свои штучки, — угрожающе сказал он, — будешь кормить рыб. Мёртвее мёртвого. Слышишь? Тот улыбнулся. Марти из изнеможения впал в ярость. — Ну?! Странный мексиканец пожал плечами и неожиданно закусил зубами упавшую в губы льдинку. Большой прозрачный кубик. Он крепко его сжал, до хруста. Затем лёд скрипнул, поддался, треснул. Ухмыляясь, чудак начал его жевать, перемалывая в крошево и похохатывая. Были бы у Марти силы, он бы встал и ушёл. Но из тела будто кровь выкачали. Он мотнул головой и примял рукой короткие волосы. — Да ты больной. Тот расхохотался ещё пуще, с жалостью глядя на Марти и сложив голову набок, на плечо. Жалость перерастала в умиление. Будто на ребёнка смотрел. Зажигалка, которая лежала рядом с ним на стойке, снова оказалась в руках. Вспыхнуло на кончике горелки голубое пламя. — Будем жечь, будем бить, — пробормотал он, — будет некому водить. Огонёк лёг на высунутый язык, и Марти вытаращился как на сумасшедшего. Запахло палёной кожей. Затем зажигалка оказалась вся внутри, и латинос раскрыл рот шире, будто пытаясь как можно дальше к глотке запихнуть руку с серебряной зажигалкой, пыхнувшей в горло пламенем, как сердце у Прометея. Марти молча отодвинулся на стуле, глядя на дьявольскую усмешку в складках чужих губ — и почти перекрестился, когда тот же голубой огонь зажегся в абсолютно чёрных глазах, словно бы они были пустыми глазницами черепа. Кадык дёрнулся. Сделал глоток. Марти стиснул собственные пальцы в кулаке, наблюдая за тем, кто был напротив — но у того даже мускул на лице не дрогнул. Он на долгую секунду застыл, чтобы затем медленно плюнуть зажигалку себе в ладонь — и улыбнуться как ни в чём не бывало: — Ну, чего ты побледнел, Мартин? М? Ты будто дьявола увидел. Подумаешь. Мои друзья ещё не то умеют. — И пробормотал. — Но лучше бы они нас не нашли раньше времени… Мартин не понимал совсем ничего. Обескураженный, сидел на стуле и наконец нашёлся с силами выдавить: — Тебе бы лучше отвалить от меня. — Отвалить? От тебя? Ну нет! — тот тряхнул волосами и заулыбался. — Нет-нет-нет, Марти Доджонс. Я такого как ты искал несколько дней, пока мы гнили в местном раздолбанном номере… ты замечательный, идеальный, во всех отношениях подходящий мне человек. Ты будешь ещё лучше, когда я с тобой закончу — а пока спрошу. Думал ли ты что-нибудь о мисс Энтони?.. «Так и знал!» — подумал с торжествующим ужасом Доджонс и шумно сглотнул. Точно-точно, её пропащий любовничек с Нью-Мехико, или дальний родственник, или, может, вообще левый бандит, нанятый за деньги, чтоб у Мартина в рёбрах к концу ночи торчал нож. Доджонс сделал лицо бесстрастным и пожал плечами, хотя подмышками и на спине рубашка вся взмокла, и завоняло мускусным сальным потом. — О ком говоришь, ещё раз? — уточнил он и фыркнул. — Не знаю такой. — Как же-как же-как же, — пропел мексиканец и дурашливо улыбнулся. Улыбка вышла похожей на очень недобрый оскал. Оскал мертвеца. Вон, приглядись, у него и глаза неживые, и волосы как пакля, и улыбка… да-да… с малость заострёнными зубами, как у черепа с голыми дёснами. — А дай я тебе напомню. Клариса Энтони, чел. Живёт в пол-квартале отсюда в доме с жёлтыми ставнями. У неё на окнах чудные цветы туберозы. Ты один горшок повалил на землю и растоптал, чтоб осколки хрустели под каблуком — когда вышел от неё. Но это в прошлый раз. Все прочие ты просто проникал тихонько в дом через заднюю дверь, сделав себе слепок ключей, когда она разок пригласила тебя за деньги починить ей что-то — какую-то мелочь. Ты в тот день сразу для себя всё решил, когда она вышла к тебе в ночном платье без лифчика — и с волосами по груди, как чёрное облако. Ай-яй-яй, нехорошо отрицать… Откуда… Доджонс облизнул губы. Откуда он знает про ключи? Про ключи, про платье, про облако, которое не давало ему покоя чёрт-те сколько недель? Он даже не стал возражать — сперва. Что-то там сказал, сам не помня слов, и услышал в ответ вот что: — А ведь я мог бы помочь тебе, Марти Доджонс, человек, неспособный решиться на твёрдый поступок, но способный лишь залезть под юбку даме. Это так мелочно, Доджонс. Так уныло. Она никогда тебя не заметит, пока ты будешь вести себя как похотливый мудак. Она вообще не заметит, потому что ты — кто ты? Видел ли ты своё отражение в зеркале, Доджонс? Ты, чёрный, отрастивший пивное брюхо. Тебе за сорок, и у тебя уже есть залысина. Ты с двадцати восьми чувствуешь эрекцию только когда видишь, что кто-то кого-то насилует. Ты ничто и никто для такой, как Клариса Энтони. Неудачник с лодочной станции, который в жизни только и умеет что дёргать за моторный шнур захудалого катерка. Но за член себя дёрнуть — и то неспособный. Он говорил холодно и монотонно. А перед глазами у Мартина вставали непрошеные, но такие яркие образы. Ему двадцать восемь, и он действительно с упоением дрочит, когда видит, как в проулке двое трахают женщину. Он не спешил помочь ей — как говорится, помочь нужно сначала себе. Особенно когда она так кричит. Когда её тело раздирают двое. Когда она бьётся, а они насилуют. С тех пор обычный секс перестал его возбуждать, а по принуждению с ним никто не хотел. Принуждать же он и не умел… разве что сорвался в этот раз. Сильно сорвался. Ему четырнадцать, и все говорят, что он вырастет и станет бездомным, потому что уже сейчас он — лодырь и бездельник, и что у него в школе знания по нулям, и что отец у него пьянь. А значит, он вырастет тоже пьянью. И они не ошиблись. Ему пять, и он как зачарованный смотрит на мать — она не была проституткой, но мужчинам отдавалась за услуги, не за деньги. Что-то сделать для семьи без мужа, для пяти детей. Купить. Помочь… Он случайно встал раньше положенного, потому что захотел помочиться — и застыл в дверях грязной маленькой спальни, глядя, как кто-то сношает его мать сзади, крепко держа за кучерявые волосы. Такие же были на лобке, с которого повисли белые нитки чего-то вязкого. Спермы. То ли никто не замечал ребёнка в длинной рваной сорочке, то ли, кончая и покрикивая, его предпочитали не замечать. Ему сорок с лишним, с сильно лишним, и впервые в жизни он вломился в дом спящей Кларисы Энтони. А потом, раскинув её руки-ноги на постели, налёг сверху и забрался рукой под юбку, хорошенько там всё ощупав. Она не успела даже вскрикнуть, потому что он здорово сдавил ей горло рукой. Шикнул перегаром в красивое испуганное лицо: — Скажешь кому, что это был я — прирежу, сука. Молчи! Но скоро, натешившись и поняв, что от волнения член у него просто не встанет, удалился, как и пришёл, через заднюю дверь. Словно в продолжение его мыслей, мексиканец сказал вслух: — Тогда у тебя и появилась идея. На болотах есть сторожка. Там обычно никого не бывает. Откуда ему это известно? О сторожке Марти думал даже в пол-внутреннего голоса. Шептал про себя в тихом, благоговейном ужасе, что способен о таком вообще помышлять. Ведь это же… это же… Это то самое, откуда нет возврата. Похитить человека — шутка ли? — Не шутка, — мягко продолжил незнакомец. У Доджонса совсем вспотела спина. — Просто ты уже не можешь думать ни о чём другом. Не ешь. Не спишь. В голову лезет всякое. — Откуда ты знаешь? — осмелившись, шепнул одними губами Марти. Чужак его понял. Улыбнулся. — Одержимость — мой профиль. Когда раз за разом один и тот же сценарий прокручен по тысячному кругу в голове. Когда не можешь избавиться от чужого образа как от наваждения. Когда хочешь это — убить, уничтожить, разорвать, овладеть, утопить в собственной ненависти и нежности, когда ты не способен не идти за ней след в след, глядя как зачарованный на красный шарф поверх тонкой шеи, да, Доджонс? Но как он узнал про шарф, который носит Клариса? Доджонс сглотнул. Он обмяк на своём стуле и хотел, но боялся задать главный вопрос. Мексиканец повернулся к нему. Теперь Доджонс увидел, что он метис; не такой смуглый, как коренные, не такой губастый, немного другой — и ещё со странной восковой бледностью на лице. Доджонс был взволнован, сердце колотилось, как чёртова пичуга, пойманная на манок в силки, и, едва превозмогая себя, он спросил: — Кто ты такой?.. Ему в ответ промолчали. Небрежно развалившись на стуле, метис пожал плечами и отвёл волосы назад. — Меня все зовут Анхель. Анхель Сина. Мой друг, это моё имя. Зови и ты так. Но есть, к примеру, ещё другие имена, их дали люди за мои деяния — Субботний Потрошитель, а потому ещё — Барон Суббота, и — Убийца Ангелов. В Лос-Анджелесе их водилось немало… Последний раз прозвали Вендеттой, из-за моего ножа, но мало кто знает, что я убиваю ещё и наваха… Это бы звучало тоже поэтично. Господь Всемогущий. Это же тот убийца. Тот маньяк, о котором слава — хуже некуда — прокатилась с прошлого Рождества, а потом он, вроде как, три или четыре месяца назад куда-то исчез… Полиция его так и не нашла, но газеты пестрели заголовками каждую неделю. В субботу как по расписанию — убийство, то тут, то там находили по городу молодых парней и девушек, обликами — настоящих ангелов, юных; тех, у кого в жизни всё должно быть впереди, и что было рассеяно лезвием по горлу; и в воскресенье выходил срочный выпуск:

БАРОН СУББОТА ВСЁ ЕЩЁ НА СВОБОДЕ!

И снова, будто мысли читая, Анхель подмигнул: — Газетчики здорово на мне нажились. Думаю, мне уже полагаются с этих новостей проценты. Тебе так не кажется? Доджонс просто кивнул. Перед ним — серийный убийца, который людям режет глотки легко, как цыплятам! Говорят, он их потом вниз башкой подвешивал, чтобы болтались груздями где-нибудь под потолком или на балке. А то ещё — что кожу сдирал… и наживую ноздри и глаза вырезал, издеваясь. Поверить, что это тот самый Барон Суббота, было сложно, но Марти в этом убеждался всё больше, глядя в тёмные глаза. Дьявольские, пытливые, искушённые. И безумно внимательные. — Я к тебе пришёл по делу, — сказал он и небрежно поморщился. — Тем более что сазерак здесь дерьмовый. Не думал ли ты когда, Доджонс, заняться тем, что тебе душе так любо? Во рту пересохло. Марти уточнил севшим голосом: — Чем именно? — Этим, Доджонс, — кивнул Анхель и по-доброму взглянул на него. — Охотой. Обсуждать это здесь, в людном баре, в Колфаксе, было сродни сумасшествию. Марти начал оглядываться, но Анхель причмокнул губами. — Ух ты, какой трус… однако, если тебе малость помочь, ты перестанешь ссать в штаны. Что ж, Марти Доджонс, хотел ли ты когда-нибудь переступить через свою жалкую стадную привычку к послушанию? Ведь ты же не такой, как все они. — Он поморщился и небрежно обвёл бар рукой. — Ты, верно, это слышал тысячи раз в дешёвых фильмах, но по опыту моему, все эти люди — реально блеющее стадо, которое только прижмётся друг к другу теснее, если с краешку волк утащит одну-другую овцу. Например, Кларису Энтони. — Например, её, — вдруг согласился с мыслями Марти Анхель и кивнул. — Хорошая идея. Прекрасное начало. Первая жертва… — Постой-постой, ты как у… ум-кхм… — Марти поперхнулся, ошалело глядя в лицо Анхелю. — Скажем так, мой друг. Он встал из-за стойки и подёрнул рукав куртки. С глубоким вздохом Анхель Сина подошёл к Марти Доджонсу. Доджонс был будущим Мясником из Нового Орлеана, как его прозовут всё те же газетчики, и мало кто знал, что свой путь он начнёт в Колфаксе, в глуши, расчленив в сторожке на болотах на двенадцать кусков тело изнасилованной — в ту же ночь — Кларисы Энтони двадцати двух лет. Марти оцепенел и сжал плечи. Как неотвратимый злой рок, рука Анхеля пала ему на взрезанный морщинами лоб, и Марти резко выпрямился, хрустнув позвонками. Что-то в его теле и во взгляде происходило. Кажется, внутри ворочалось нечто огромное. И даже под кожей лица прокатилась странная волна, будто бы кто-то с той стороны его тела провёл пальцами. — Я уже давно неживой, Мартин, — сказал Анхель. — И у нас с тобой разные приоритеты. Твой — утолить жажду, с которой я так хорошо знаком и которой так и не пресытился. Мой — спасти её. Каждый из нас получит что хочет. А пока ты становишься одержимым… одержимым, как я… Марти судорожно сглатывал и задыхался, закатив глаза до белков, но сопротивляться под рукой Анхеля не мог. Люди словно не замечали эту парочку у стойки. Реально — стадо. — …я расскажу тебе, как оказался здесь, в Луизиане, и почему в местном захудалом номере вынужден был оставить спящей мою драгоценную спутницу. И ещё — кого ты должен будешь отвлечь от нас, дав шанс сбежать. Хотя я более чем уверен, от грехов своих никто не в силах этого сделать. Но ладно, будем считать, что это исповедь — почти как в церкви. Устраивайся поудобнее, Марти Доджонс. Всё началось в солнечную среду, ранним утром в Лос-Анджелесе…

≪ ━ ◈ ━ ≫