Неупокоенный

───────•••───────

Завесой окружу свою любовь к тебе От глаз завистливых и колких слов. Подобна ты сияющей звезде! О, монна Беатриче! Королева снов! Лишь издали вздыхаю, взгляд ловя. Слежу печально, как проходишь мимо. Мне никогда своею не назвать тебя! И только сердцем нареку любимой. Смеется донна Беатриче надо мной В кругу подруг, что вторят эхом. Я не сужу тебя! О, ангел мой! Пусть этим стану для тебя утехой… Когда закрылись ясные глаза, Тебя забрала та, что всех сильнее. Жизнь кончилась, осталась пустота… И с каждым годом боль моя больнее…

Данте Алигьери. Vita Nova

ⵈ━══════╗◊╔══════━ⵈ

Ты делаешь мне больно, Беатрис. Пожалуйста. Остановись…

ⵈ━══════╗◊╔══════━ⵈ

В Лос-Анджелесе — раннее утро. Это не значит, что оно спокойное. Здесь, в девяносто шестом, всё ещё чертовски громко по ночам. Иногда кажется, что улицы вскипают в аду, когда начинаются перестрелки. Неважно, кто с кем; неважно, что не поделили. Crisp и Bloods с Sureños и Latin Kings — к дьяволу. Они все разные только по цветам бандан, которыми обвязывают лица, и кажутся шарнирными марионетками, будто ими управляет кто-то третий, чтобы в этой клоаке найти чем позабавиться. У смерти свои игры, и нам они вряд ли придутся по вкусу. В Лос-Анджелесе всё выглядит вот как: есть чёрные, есть латиносы. Они любят лютые наркоразборки, потому что вражда их, кажется, длится с тех пор, как две этих расы свели и показали друг другу. Такова человеческая натура. Подобное себе обычно мы уничтожаем, чтобы остаться единственно уникальными. Вряд ли они, правда, понимали это, угрожая один другому — пушкой. А что белые? Ну… старались не встревать и не попадать под перекрёстный огонь, ха-ха? Шутка, конечно. Все были хороши в этом городе, неважно, каких цветов. Пуля в лоб — никогда не расистка. Со дня большой бойни прошло четыре года, а Анхель Сина всё ещё вздрагивал по ночам. Он не решался подходить к окну съёмной квартиры в не самом безопасном и престижном районе, если уж говорить совсем честно — в дикой дыре под названием Южный Централ, где белых отродясь не водилось. Да впрочем, Анхель и не был белым… метисом вот — да. Мать его, мексиканка, спуталась в юности, в семнадцать, с красивым гаитянином. Так и появился Анхель. Он никого не просил о своём рождении. Откровенно говоря, иногда он даже думал, как умереть ему будет проще и быстрее — когда, к примеру, был бит в школе бандой чёрных пацанов, ну да это всех латиносов били… Или, к примеру, когда на улице, возвращаясь с муай-тай в восемь вечера, получил заточкой в живот. Боль тогда была такая, что душу вытряхивало. Его живо отвезли в больницу, но сперва он, конечно, вернулся домой на своих двоих, весь измазанный кровью. Даже щёки. Мать ещё после укорила: Господи, Анхель, ну лицо-то ты зачем испачкал. Он вообще ничего не помнил — ни как шёл, ни как заполз на третий этаж раздолбанного пятиэтажного дома. Сейчас он жил прям один в один в таком же здании — уродлливый брат-близнец, не иначе — и не мог поверить, что тогда добрался и выжил. Не иначе у него могучий ангел-хранитель. Анхель совсем не хотел встревать больше в какие-то переделки. Он шесть дней в неделю жил как добропорядочный гражданин. Со своего невысокого жалованья штатного каскадёра на студии Paramount Adventury он получал столько, чтобы хватило на месяц оплаты квартиры, самую обыкновенную еду, разовый поход в кино и ещё — прикупить что-то сверх списка, ну вот как в том месяце, когда на тренировке порвал футболку и пришлось идти в стоковый магазин за новой. Анхель ещё откладывал деньги — немного, но регулярно — чтоб передавать их матери. Она сильно болела сахарным диабетом, инсулин — дорогой, а сколько дают в больницах по справке, столько хватит только на неделю. Поэтому очередное утро Анхель встретил с облегчением. Он выдохнул, глядя в окно на занимающийся рассвет. Опустил ноги с кровати. На пятом этаже, последнем, где он жил, по карнизам и подоконникам цокали когтями, хлопали крыльями и ворковали голуби. Его друзья. В церкви отец Людо всегда говорил, что голубь — священная птица. Анхель смотрел на их чудесные крылья и думал, что такие же, возможно, есть у ангелов. Сомневался ли он в существовании них или Господа? Конечно, нет. Ведь дьявола он уже видел — и каждую субботу встречается с ним, потому что, как известно, в этот день распятого Спасителя сняли с креста, и мир остался незрячим, во власти тёмных сил. Анхель потянулся. У него было прекрасно тренированное тело: такому позавидовал бы любой атлет, спортсмен или просто мужчина как от двадцати до сорока, так и старше — и кто ещё знает толк в том, чтобы нравиться себе и другим. Но тело это ему служило только инструментом — как ключ, или пистолет, или нож, или молот. Чтобы стать лучше тех, кто работал в его профессии, и занять однажды их место, Анхелю приходилось несладко. Он сам себе был тренер и судья, и, надо сказать, и то, и другое получалось у него сколь великолепно, столь и беспощадно. Утренняя разминка. Она шла сразу после пробуждения. Лёгкая растяжка — чтобы члены стали вновь гибкими и подвижными. Суставы приятно тянуло; мышцы начинали свою работу и просыпались тоже. После разминки — кое-что посерьёзнее. Обмотать руки бинтами. Готово. В квартире пусто и бедно, но чисто, и места много — это хорошо. Анхель остался в одних штанах, под босыми ступнями чувствуя вибрацию узоров старого дощатого пола. Под потолком висела очень потрёпанного вида боксёрская груша, рядом — цилиндрический тяжёлый мешок, набитый песком. Он закладывал час на то, чтобы как следует отработать удары. В них было всё: и прыжки, и кардио, и кувырки, и эффектные перевороты в воздухе — киношники любят это, и лучше бы уметь делать так и этак, иначе он будет плохой каскадёр, а плохой каскадёр — это каскадёр без работы. К счастью, у Анхеля была постоянная работа. Он успокаивал себя этим, хотя каждый день начинался с нервного зуда под коркой мозга («Они точно избавятся от меня, ну конечно, я должен был выложиться больше и лучше в прошлый раз…») и упоительного самобичевания. После тренировки мокрый как мышь Анхель плёлся в душ, отмокая там минуту-другую — и стараясь ни о чём не думать. Но чем ближе стрелки часов подходили к семи, тем быстрее на ум приходило только одно имя. Беатриче. Одно имя и одно место. «Кофе и Бейглы» на Лайола Мэримон, 1, Юнивёрсити драйв. Улица, где жило больше всех студентов в городе — потому что там было больше всех общежитий. Место с так себе кофе, но неплохими бейглами. Пончики там Анхель и вовсе предпочитал никогда не брать. Много химических добавок и искусственных красителей. И мало вкуса. Всё перебивает приторный до горечи сахар. «Главный принцип всех, кто зарабатывает в пищевой промышленности в наше время — засахари что угодно до невозможности, чтобы подсадить людей на инсулиновую иглу» — говорила его мать. Анхель усмехался: это было каким-то вариантом теории заговоров, верно. Но пончики не ел. Но не ради завтраков или кофе Анхель туда шёл каждый день, как грешник на исповедь. Беатрис. Вот кто интересовал его больше всего. Сколько ей лет? В спешке намыливая мочалкой грудь, Анхель мог без проблем ответить: девятнадцать. Он бы также назвал её рост (пять футов три дюйма), примерный вес (сто двенадцать фунтов, или около того), любимый фильм (даже два: «Заводной апельсин» и «Кошмар на улице Вязов») и музыкальную группу (Ramones). Он знал, что в том заведении она всегда берёт холодный латте и просит добавить мускатный орех. Анхель тоже пробовал такой кофе. Нет, оказался не по вкусу. Он пьёт простой чёрный — хотя к кофе равнодушен, но, так как ходит, словно привязанный, ради Беатрис, обязан взять хоть что-то. После душа он всегда завтракал. Яйца жарил, пока на фоне бормотали новости из маленького телевизора на верхней полке кухни; ломтики хлеба подогревал до хруста в старой тостерной печи; если был бекон, клал и его на сковороду: тогда тот аппетитно шкворчал и поплёвывал маслом. К тому времени его рюкзак обычно был собран, одежда приготовлена. Каждый день — как по накатанной. Один за другим, час за часом. Всё идёт скорым поездом по своим рельсам — либо от точки до точки, либо сойдёт с них и к чёрту взорвётся в смертоносном крушении, чтобы, агонизируя, стать катастрофой.

◊

В тот день он чуточку опоздал, и, когда ворвался, они уже были там и говорили. — У него в голове одна дикость. — Дикость? — Ну да, — девчонки коротко смеются. — Это когда выше пояса ничего не работает, а сигналы в мозг подаются только определённые… — Мне однозначно не нравится эта ваша дикость. Кто-нибудь скажет, кому нужны такие сосунки, как Чак?! Звякнул колокольчик на входной двери, и Анхель вошёл в кофейню, встав на пороге и озираясь — потому что на него сразу обратили внимание и продавцы за кассой, и бариста, и даже девчонки, кучкой столпившиеся напротив витрины с десертами. Все они — в синей клетчатой форме Старшей школы: в юбках, подрезанных значительно выше колен; в рубашках, либо заправленных по талии, либо, напротив, развязно расстёгнутых; в ботинках, туфельках, в полусапожках и кедах — кто в чём. Они щебетали каждая о своём и все об одном и том же, и смолкли на секунду, чтобы обернуться на Анхеля и прыснуть со смеху. Он густо покраснел, хотя был и так смуглым. Волосы упали на лицо, слава Богу: может, хоть так его зардевшихся щёк не заметят. Он поправил на плече ремень сумки. Тот скрипнул на кожаном пиджаке. Приняв спокойный вид и опустив глаза, Анхель старательно разглядывал пол. — Сосунки — в каком смысле, Беа? — игриво уточнила белокурая девушка с опрятно повязанным галстуком. — Да в прямом. Мелкие. Недоразвитые. Детишки ещё совсем. — Дёрнула плечом вторая. Она стояла спиной к Анхелю, вальяжно сунув большие пальцы себе за пояс юбки и постукивая подошвой тяжелого кожаного ботинка об пол. — С такими хоть какое дело иметь странно. — Ну да. Он за дружка-то своего не отвечает, — усмехнулась блондинка. — Не то что за себя… — Клянусь, почти две минуты — и всё, дальше он застегнул штаны. — Низким голосом проговорила загорелая девушка с тёмными волосами. — Будто ты ждала чего-то другого. — Ну, вроде да. Ждала, вообще-то. Анхель неуверенно прошёл мимо них: четыре подруги чуть-чуть притихли и подмигнули одна другой. Он был старше них; он был из категории интересных и красивых, а главное, взрослых мужиков. Что отличало его ото всех — так это его странности. Он странно себя вёл, о да. Обычно те, кто хотел познакомиться со школьницами, знакомился с ними либо нагло, либо изящно — чтобы девочки разомлели от внимания. Этот не приставал — только смотрел. И всегда — на неё, на своего тёмного ангела с очень, очень жестоким сердцем. На милую Беатрис. Анхель остановился у кассы и кашлянул. Кассир, возрастом немногим старше школьниц, улыбнулась ему из-под козырька кепки: — Доброе утро, Анхель. Вам как обычно? — Да. — Он выложил на блюдце купюру в доллар и потёр крыло носа согнутым указательным пальцем. Заметил, что она тянется в кассу за сдачей. — Э… и ещё вон тот круассан. — Миндальный? — занятно, этот гость обычно пьёт только кофе. — Конечно, сэр. С вас два тридцать пять. — Сейчас. Он завозился в карманах пиджака, потом — джинсов, попытался найти монеты, но, увы, кроме билета на трамвай и ментоловой жвачки там ничего не было. Тогда залез к себе в рюкзак, где было всё нужное для съёмок, и перетряхнул содержимое, чтобы найти бумажник или хотя бы серебряный десятицентовик. Девчонки возле десертов захихикали громче, кассир вежливо улыбалась одними губами. Секунды становились всё более длинными и неловкими: неожиданно его плеча кто-то коснулся, и он оробел, потому что сначала подумал — ну как это она… Девушка со светлыми локонами по-доброму улыбнулась и протянула ему десять центов. Анхель разочарованно вытянулся лицом. — Думаю, вам это пригодится. Он совсем смутился и бросил беглый взгляд на Беатрис. Она улыбалась уголками тёмно-вишнёвых лакированных губ, по-кошачьи щурясь. Анхель почти обмер. Затем совладал с собой. Нельзя же так цепенеть при виде какой-то девчонки, Сина. Но ему показалось, что он смотрит в её глаза и падает спиной вперёд в колодезную бездну, чтобы раствориться в ней, в этой черноте зрачков. И, взяв без особого энтузиазма монетку из тонких пальцев блондинки, сказал невпопад: — Очень… рад. Шольницы — существа очень смешливые. Школьницы из частной Старшей католической школы святой Мэрион смешливы по-особенному — искушённо. Потому что в свои восемнадцать, семнадцать и девятнадцать они были знакомы с некоторыми мужчинами, и даже старше них самих, и у многих из них были отношения с парнями — в основном сынками богатеньких родителей, или спортсменами, или теми, кто связывается с плохими компаниями, но никогда с кем-то, кем когда-то был сам Анхель. Простым тихим латинским парнем, который вырос в точно такого же тихого и простого мужика. И только когда он брякнул своё «очень рад», как дурак, и отвернулся от них, почувствовал, как горит затылок и потеют ладони, потому что девушки, не сговариваясь, прыснули снова. Ну конечно, это было адресовано ему. Он едва дождался своего кофе и злополучный круассан. На самом деле, его Анхель нёс Джону — он наверняка сегодня ни крошки во рту с утра не держал, потому что был парнем в вечной нужде и подрабатывал всюду, где мог. Недавно устроился вышибалой в ночной клуб Loco Satan, очень популярное у молодёжи и не только заведение, и, как помнил Анхель, как раз сегодня вернулся с дежурства. Бумажный стаканчик приятно грел руку, но Анхель этого почти не чувствовал. Он по инерции отпил кофе. Привычной горечи во рту не было. Вкус словно атрофировался. Он затолкал круассан в бумажном пакете себе в карман пиджака и, как живой мертвец, почти не выражая лицом ничего, кроме неловкости, молча прошёл к выходу. Уже на улице, когда глотнул прохладного воздуха, стало полегче. Анхель хмуро окинул взглядом пешеходов, торопящихся каждый по своим делам, и машины — они сейчас остановились на светофоре. В ушах ещё звенел безразличный смех Беатрисы, которую он сумел позабавить, и это разбивало ему сердце. Покачав головой и зачесав волосы за уши, он широким шагом свернул, расстроенный, вправо. Эта дорога вела к студии: два квартала отсюда, повернуть налево и подняться пол-квартала, чтобы попасть к большому пустырю, окружённому забором, с охранником в будке и шлагбаумом на выезде. Там, на ноздреватых досках, был большой постер c золотой надписью Paramount Adventury и разворотом фильма, который снимали — мистический боевик про несчастного мужчину, подло убитого в трущобах большого города, но вернувшегося за своей возлюбленной из могилы. Планировалось сделать из него мстящего призрака или что-то вроде того — очередной проходняк, короче говоря. Поморщившись и проглотив остывший кофе, Анхель смял в кулаке стакан и поискал глазами, куда бы его деть. Урны не было, так что он сразу прошёл к проходной и, пошарив во внутреннем нагрудном кармане пиджака, достал пропуск. — Утречко добрейшее, Анхель, — сказал с безразличным дружелюбием темнокожий полный охранник. — Джонни уже там. — Привет, Гас. Ух, правда? Тогда и я поспешу. Они с Джонни были оба каскадёрами на одной и той же роли. Джон выполнял боевые сцены, Анхель — акробатические и силовые трюки: иногда, если режиссёр говорил, они менялись или один уступал другому, тогда день съёмки растягивался до бесконечности, потому что становился без дела дьявольски скучным. Оба были друг у друга на подхвате. Джонни в такие дни говорил: «Мы просто тянем кота за яйца и не делаем нихрена». А Анхель возражал: «За это нихрена нам платят». Он заторопился по пустырю вдоль парковки, уже заставленной машинами, насвистывая себе под нос Мела МакДэниэла — Louisiana Saturday Night. Настроение не становилось лучше: просто Анхель старался не вспоминать насмешливые глаза Беатрис, которые хотел бы однажды вырезать ножом и спрятать в платке в карман, или исцеловать, невесомо касаясь губами. Но если просто игнорировать их сегодняшнюю встречу — когда они касались друг друга взглядом, готов вообще пересчитать по пальцам — можно сказать, у этого дня есть ещё шанс стать лучше.

Ну, ты опускаешь скрипку и опускаешь смычок. Снимай скорее туфли и бросай на пол. Танцуй на кухне до позднего рассвета. Это субботний вечер Луизианы, детка.

Сегодня только среда. До субботы ещё целых два дня… В субботу на нём будут другие одежды. В субботу Барон придёт в гости.

Вот мой брат, Билл, и мой другой брат, Джек.

Живот полон пива, да опоссум в мешке.

Пятнадцать детей торчат на крыльце.

Луизиана, субботняя ночь!

Он приветственно вскинул руку проезжающему на багги грузчику, который вёз крупные гипсовые декорации. Продолжая насвистывать, тряхнул головой, и волосы упали с груди на спину. Всю неделю он проживает, а в субботу — живёт.

Когда родственники уедут, а дети уже будут накормлены,

Я и моя женщина соскользнём в постель.

Повеселитесь, когда мы выключим свет.

Луизиана, субботний вечер!

Хотелось бы ему соскользнуть вместе со своей Беатриче? Или чтобы она соскользнула по нему? Он опустил взгляд и поправил лямку рюкзака на плече. Что-то внутри живота и выше, под рёбрами, горячо и болезненно заворочалось, и он тихо взглянул вбок, чтобы отвлечься от ошпаривших мыслей о Беатрис. Он надеялся, однажды судьба сведёт его с маленьким ангелом. Хорошо бы она заметила его в том кафе, по-настоящему заметила и поняла по взгляду, что он испытывает что-то большее, чем простое любование и странный трепет. В этом был свой смысл. Анхель не влюблялся просто так. Он вообще никогда никого не любил. — Эй, Сина-а! — прокричали ему издали, и он поднял голову, отвлекшись от своих мыслей. Джонни стоял в бейсболке близ величественного пятиэтажного здания, выложенного из серого камня. Оно очень подходило под сцену в середине фильма. Пара корявых чёрных деревьев, выгоревших в щепы, уныло и печально росла близ ограждения. Когда-то это был окружной суд, затем его перенесли на Мэйхольм-драйв, а дом остался в качестве офиса и хранения документов. После, лет одиннадцать назад, случился пожар. Выгорел бывший суд и несколько других зданий, которые снесли позже, ну а потом… потом Лос-Анджелес так и оставил пустырь пустырём, пока его не арендовали для съёмки киношники. Дом был окружён высоким железным забором с частыми прутьями и острыми кольями, глядящими в небо. Из-за монументального готического стиля он напоминал маленькую крепость или мрачную вампирскую обитель — то, что нужно для эффектного боя, когда главный герой по сюжету срывается с крыши, сражаясь там с пособником злодея, и падает вниз с большой высоты. — Я уж думал, ты опять опозда… о, круассан, — Джонни очень обрадовался, и Анхель усмехнулся, обхватив ладонью один из железных прутьев ограждения. — Слушай-ка, ну, это совсем другое дело. — Над тобой убьются гримёры, — заметил Анхель. — Синяки под глазами грандиозные. — С другой же стороны, даже не придётся играть мертвеца, я и так почти умер, — пошутил Джонни и зажмурился, сорвав упаковку с круассана. — Господи, не ел со вчерашнего обеда… — Ты так свалишься, — буднично сказал Анхель и хлопнул его по плечу. — Пошли. Как тебе новая работа? Загорелый Джонни с каштановыми волнистыми волосами по уши скривился и, облизнув губы, покачал рукой. — Так себе. Вроде, знаешь, неплохо, да и девочки там просто отменные! Такие куколки, взгляд не отвести. Но… — Я вообще-то про график и зарплату, — ухмыльнулся Анхель. Они обошли здание и свернули к трейлерам для съёмочной группы, где уже вовсю кипела жизнь. — Платят неплохо, каждую неделю, — признался Джонни и смахнул крошки с лица. Затем покосился на футболку. — От чёрт… сейчас отряхнусь… Анхель кивнул, но даже не ему — своим мыслям. Быстро поздоровался со знакомым актёром из массовки, пожав ему на ходу руку. Тот был уже в костюме и в гриме — играл бандита из компашки отморозков, которые, по сюжету, и прикончили главного героя. В сценарии сказано — «Элайджа был изрешечен пулями». — График — три через два, но в ночь до утра. И знаешь, хрень какая? Одну из этих ночей я никак не вывожу, а, если честно, местечко рыбное, терять его не хочется. — Давай я подменю, — машинально откликнулся Анхель и пожал плечами. — Мне нужны деньги. — Ну, не знаю… — Джонни вздохнул, остановился близ гримёрки. Анхель тоже, сунув руки в карманы пиджака. — Это нужно перетереть с нашим главным. — Без проблем, перетирать. — Спасибо, что разрешил. Они хмыкнули друг другу, закончив на шутке — и перескочили на другие темы, дожидаясь, когда дойдёт их очередь до грима: трейлер был полон массовки. Утро было очень бодрым. Когда оба сели в кресла, Анхель у одного из гримируемых актёров — ему накладывали кровавое пятно на висок, и он догадался, что этот парень должен якобы получить от него смертельную пулю из кольта — увидел газету с большущим заголовком: «БАРОН СУББОТА ПРОДОЛЖАЕТ УБИВАТЬ». Он равнодушно отвёл взгляд, удобнее устроился в кресле, поёрзав, и поздоровался со своей гримёршей. Ханна Орджомо мягко забрала его длинные волосы назад, пригладив их на висках, и завязала в хвост. Анхель привычно прикрыл глаза, когда на лицо ему несколько раз пшикнули раствором-закрепителем грима. — Ну что, мальчики, — бодро сказала Тейлор, уже вовсю трудящаяся над тем, чтобы придать бледный тон коже Джонни. — Будем снова делать из вас мёртвых латиносов? — Что может быть лучше? — откликнулся Джонни, откинувшись на спинку кресла. Тейлор нависла над ним, вбивая спонжем крем в кожу. — Да уж, — эхом откликнулся Анхель, стараясь расслабиться на час-полтора, пока его превращают в живой труп.

◊

Хотелось бы думать, что жизнь девушки, которой только исполнилось восемнадцать, полна приятных ожиданий и предвкушения светлого будущего. Хотелось бы знать, что она счастлива. Улыбка на губах не говорит ни о чём, когда эти губы знали очень греховные поцелуи — и мало кто знал, что Беатрис Лаво носит тёмно-вишнёвую помаду потому, что на верхней губе застыл синяк, а нижняя искусана до крови, но не ей самой. Эти чувственные губы очень нравились ему. Он часто говорил, что красотой она пошла в мать — особенно когда наваливался сверху и тихо клал руку на горло, чтобы слышать, как она хрипит. В чёрных волосах путал длинные пальцы; уже привычно скользил в ней и вбивался так глубоко, что потом у неё долго болели живот и бока. Вчера всё было так, как будет и сегодня. И, как и вчера, сегодня Беатрис снова попытается сбежать. Обычные ребята не любят школу: ну ещё бы! Терять там время почти что даром скучно, быть под надзором учителей — то ещё удовольствие. Беатрис казалась и была оторвой, но ей как никому нравилось оставаться в классах после уроков. Она записывалась на дебильные элективы, а затем сбегала оттуда в окна первого этажа, чтобы к братцу попало чёртово расписание, а не она сама. Тогда у неё было несколько часов свободного времени, а это всё равно что глоток свежего воздуха после ремня, накинутого на шею так, что вот-вот задушит. Этот день не был исключением, и она улыбнулась Кристи, своей лучшей — и самой давней — подруге. Не то чтобы та отговаривала Беатрис, но всё же звучала разумно: — И почему ты думаешь, что это — хорошая затея? — Потому что это весело. Только и всего. — Только и всего? — Кристи хмыкнула, накрутила на палец светлую прядь и подложила её между губ и кончиком носа, делая вид, что у неё отросли усы. Беатрис закатила глаза. — Ну, давай порассуждаем. Какой-то ублюдок убивает парней и девушек, а ты думаешь, что это весело? — Я думаю, копы у него сосут, — покачала та головой и открыла окно школьного женского туалета. — Подержи-ка мою сумку, зануда, — Знаешь, — Кристи неуверенно замялась. — Я бы не стала бить такую татуировку. — Это всего лишь надпись, Крис! — «Барон Суббота». — Она смотрела, как по-кошачьи гибкая Беатрис, откинув чёрные волосы на спину, спрыгнула на лужайку под окно и озорно сощурила подведённые смоляным карандашом глаза. — Да тебя выгонят из школы. — Ну и дьявол с ними! — А что скажет Итан? Имя брата хлестнуло плёткой. Беатрис даже не заметила, как, а уже сжала плечи, но через секунду снова расправила их. — Итана здесь нет, — твёрдо сказала она и отобрала у Крис сумку, которую та высунула в окно. — Слушай, если не хочешь со мной или боишься, что Итан найдёт и отшлёпает тебя, иди домой. — Ты дурная, — Кристина покачала головой и полезла следом за подругой. — Я тебе вообще не о том говорю. Через десять минут они ушли достаточно далеко от школы, свернув на совсем другую улицу. У Беатрис отлегло от сердца, она ужасно ждала, когда можно будет исчезнуть — и вот это случилось. Широко шагая мимо витрин магазинов и кафе и сворачивая ещё раз вправо на перекрёстке, она почти не смотрела на Кристину, едва поспевавшую в изящных туфельках. — Мне нравится, что делает этот парень. — Да он просто рок-звезда. — Крис вздохнула. — Выкалывает глаза и языки режет. — Он на всех плевать хотел, — резко остановилась Беатрис и покачала перед подружкой пальцем, украшенным чёрной татуировкой. Всю руку оплетали стебли колючих роз, а сами цветки прятались на запястьях. — И ему ничего за это нет и не будет. — Пока что нет. Рано или поздно его поймают, упекут за решётку и посадят на электрический стул. Потому что он вполне этого заслужил. — Держит в страхе целый город, — продолжила Беатрис. Эту дорогу она знала наизусть. Не впервой знакомый татуировщик бил рисунки на её теле. Их любовь через чернила началась с бабочки-бражника, той, что мёртвая голова, набитой на шее Беатрис Лаво прямо поверх горла. Еще одна татуировка появилась не так давно. Совсем как начертано готическими тяжеловесными буквами на родительской могиле, так и на груди у неё поверх бледной кожи остался отпечаток вечности. Одна за другой, они слагались в слово Eternity, которым Беатрис теперь дышала. Она тогда надеялась, что Итан не свяжет две этих вещи, потому что героиновый наркоман вряд ли будет это делать. Однако в день, как она вернулась с тонкой плёнкой на груди и надписью, он грубо овладел ею прямо в собственном кабинете, толкнув на подоконник и задрав юбку. Пока за ухом было горячо от его дыхания, а соски не заболели оттого, что он почти рвал их пальцами на себя, Беатрис молчала. Когда ей стало нестерпимо больно, осмелилась хныкнуть. Итан смазано ударил по её щеке, и отпечаток ладони пришлось на другой день прятать под тональным кремом. — Родителей больше нет. — Голос его был тихим и очень спокойным. Он схватил её за загривок и вжал грудью в подоконник так, что Беатрис застонала — но от боли. Не от удовольствия. — Некому заступиться за тебя, да, малышка? Решила мне так насолить? Показать, что ты против меня? Никто не может быть против меня. Она, словно вспоминая, коснулась щеки и поджала губы. В ней росло и множилось злое, обидное, болезненное, почти ощутимое, как нарыв. Она потёрла предплечье, где с внутренней стороны хотела набить два магических слова — колдовское имя убийцы, который лютовал в Лос-Анджелесе полгода. Потому, что он не был пойман. Потому, что это ужасно восхищало Беатрис. Потому, что она жестоко ненавидела тех, кого он убивал — порядочных ребят, ребят из хороших семей, тех, кому не приходилось сбегать от собственного брата, владельца отцовского бизнеса и заодно — главы наркобанды. У этих счастливчиков были годы хорошей жизни; хватит. Всем в этом мире должно воздаться по справедливости. Так думала Беатрис, вваливаясь в тёмный тату-салон с зашторенными окнами. Она втащила следом за запястье Кристину и ещё не знала, что одиннадцать букв, отпечатанных на коже вечной клятвой без пяти минут мертвецу, станут туже ошейника.