Удача никогда не бывает на нашей стороне.

День жатвы — день, когда в каждом дистрикте Панема выбирают трибутов для участия в жестоких Голодных играх. Это время тревоги, слез и надежды, когда каждый боится услышать знакомое имя. Для Евгении Медведевой этот день давно стал частью рутинного кошмара. Она давно перестала верить в справедливость или шанс избежать беды, но каждый год её заботы были сосредоточены лишь на младшей сестре — Саше. Трусова всегда переживала этот день болезненно: молилась, нервно теребила подол платья и просила высшие силы пощадить их семью. Женя же держалась спокойно, хотя внутри её разрывали страх и беспомощность. Они стояли дома, готовясь к церемонии. Мама заплетала Саше колосок, одевала в лучшее платье — маленький ритуал, который каждый раз казался последним. Саша, опустив голову, молилась шепотом. Женя молча наблюдала за ней, сдерживая слёзы. — Ты такая красивая, моя девочка, — прошептала мама, поправляя воротник Жени и целуя её в макушку. В её глазах отражалась тревога, которую она пыталась скрыть за улыбкой. Когда они вышли к Дворцу Правосудия, толпа уже собиралась. Женя повела Сашу к очереди, мужчины и женщины стояли отдельно. Девочка дрожала. — Послушай, — тихо сказала Евгения, обнимая Сашу. — Подходишь спокойно, проходишь регистрацию и встаёшь с остальными. Я найду тебя потом, хорошо? Она с трудом отпустила сестру, провожая взглядом к пункту регистрации. Затем сама прошла проверку: кровь, имя, печать — ей двадцать, значит, её имя внесено в жеребьёвку девять раз. Пытаясь отвлечься, она заметила в толпе Марка Кондратюка — друга, почти родного. Он поддерживал их семью в трудные времена: делился едой, деньгами, словами. Женя подбежала к нему, пихнув в бок: — Я уже успела соскучиться. — Ну конечно, без меня скучно, — усмехнулся Марк, обнимая её за плечи. — Ты за Сашку переживаешь? — Не просто переживаю, у меня сердце сейчас взорвётся. Её имя в корзине лишний раз… — А у меня — семьдесят четыре, — спокойно ответил он. — Ты с ума сошёл? — Женя ахнула. — Марк, зачем?! — Нам нужна еда. Я делал это ради семьи. И ради тебя. Разговор прервал фанфарный звук. На сцену вышла сопровождающая дистрикта — Елизавета Туктамышева. С улыбкой, будто это праздник, она начала церемонию. После стандартного фильма-пропаганды о величии Капитолия, настало время жеребьёвки. — Дамы вперёд, — сказала Лиза, подходя к чаше с именами. Зал затаил дыхание. Женя, сжав кулаки, смотрела на Сашу. — Трусова Александра Вячеславовна. Мир словно остановился. Саша стояла в оцепенении, не веря услышанному. Её лицо побледнело, губы дрожали. — Где ты, душенька? — позвала Елизавета ласково, словно выбирала ведущую школьного праздника. Саша сделала шаг, как будто во сне. Женя в этот момент сорвалась с места. — Саша! — кричала она, прорываясь через толпу. Миротворцы схватили её, но она боролась изо всех сил. — Я доброволец! Я иду вместо неё! Толпа ахнула. Женя вырывалась, кричала, умоляла, пока, наконец, её отпустили. Она обняла сестру: — Уходи, быстро! К маме! — Нет! — рыдала Саша, вцепившись в неё. — Прости меня. Беги! Марк выбежал из толпы, подхватил Сашу на руки и унёс, пока та кричала, тянулась к сестре, цепляясь за последнюю надежду. Женя смотрела вслед, сдерживая рыдания. — Потрясающий момент, — произнесла Туктамышева, удивлённая. — Первый доброволец в истории двенадцатого дистрикта. Ваше имя? — Евгения Медведева, — тихо ответила та. — А это, я так понимаю, твоя сестра? Женя кивнула. Толпа подняла руки в знак уважения, целуя три пальца. Символ скорби, поддержки и протеста. Туктамышева замерла на миг, а потом продолжила: — Теперь мальчики. Она подошла ко второй чаше. Женя стояла, словно в тумане, пока рядом не появился парень — её напарник. Имя его она даже не услышала. — Вот они — трибуты от двенадцатого дистрикта. Пожмите руки. Чья-то рука мягко подтолкнула её к нему. — Счастливых Голодных игр. И пусть удача всегда будет с вами. Но Евгения уже ничего не слышала. Только плач сестры в памяти и пульс в висках.