Удача никогда не бывает на нашей стороне.

Рассвет пришёл не как свет, а как звук – пронзительный, металлический вой сирены, вспарывающий сон, тишину, саму ткань ночи. Он ворвался в спальню, не оставляя пространства для медленного пробуждения, для последних мгновений неги под тёплым одеялом. Женя вздрогнула, дернувшись всем телом, сердце тут же забилось в горле тяжёлым, глухим молотом. Рядом с ней Этери уже не было. Простыни с её стороны кровати были холодными, смятыми – она встала, должно быть, давно, ещё до сирены. Сирена выла без перерыва, однообразно, гипнотизирующе. Её вой смешивался с грохотом тяжёлых шагов за дверью, с приглушёнными командами, с далёкими, но чёткими криками. Воздух в комнате, ещё секунду назад пропитанный сонным покоем, теперь казался наэлектризованным, колючим, им было тяжело дышать. Медведева села на кровати, её ладони были липкими от холодного пота, а в животе скрутился тугой, болезненный узел страха. Она поднялась с кровати. Тело было тяжёлым, будто налитым свинцом, каждый мускул сопротивлялся движению. На стуле у кровати уже лежала её форма для игр. Не тренировочный костюм, а официальный, финальный наряд трибута Двенадцатого дистрикта. Девушка подошла и коснулась ткани. Она была плотной, толстой, с тонким слоем утеплителя внутри. Чёрная, с алыми деталями на плечах и вдоль боков. Ткань была прочной, слегка шуршащей, с матовым отливом, который не давал бликов. Водолазка с высоким воротником, куртка, напоминающая лётную, но без опознавательных знаков, плотные брюки, заправляющиеся в высокие, утеплённые ботинки с толстой нескользящей подошвой. Всё было продумано для выживания в экстремальных условиях — для холода, для сырости, для долгого передвижения. «Слишком тёплое», — пронеслось в голове Жени мыслью, отголоском чужого наблюдения. Этери обратила на это внимание ещё вчера, рассматривая эскиз. Почему такая тёплая экипировка? В разгар лета? Ответ теперь лежал перед ней, холодный и неумолимый, как сама ткань. Внезапный стук в дверь вывел её из раздумий. Она подошла и приложила карту к сканеру. На пороге стояла Тутберидзе. — Уже проснулась? — спокойно спросила женщина, скользнув по Жене внимательным взглядом. — Давай помогу собраться. Не дожидаясь ответа, Этери прошла внутрь. Её глаза сразу оценили форму, аккуратно разложенную на кровати. — Всё-таки она какая-то… плотная. Для лета тепловато, — заметила Женя, проводя рукой по ткани куртки. Тутберидзе кивнула, помогая ей надеть брюки. — Скорее всего, горы. Холод. Но тебе ли бояться мороза? Двенадцатый дистрикт не избаловал теплом. И голод ты тоже знаешь не понаслышке. Так что у тебя есть преимущество, ты не впервые будешь в подобных условиях. Её слова звучали как холодный расчёт, но в самой помощи — в том, как она поправила плечевой шов, как придержала рукав, — была странная, почти ритуальная точность. Куртка села идеально, не сковывая движений, но её вес был ощутим, словно доспехи. Ботинки, которые Этери подала ей, туго обхватили лодыжки. — Садись, — тихо сказала Тутберидзе, когда всё было почти готово. Женя повиновалась, и сердце её стукнуло странно и гулко, когда знакомые пальцы коснулись её волос, растворяя наспех сделанный хвост. — Снова косу? — спросила она, и в голосе прозвучала не только дерзость, но и что-то неуловимо мягкое, что оставалось от того, первого раза, когда они только начинали понимать друг друга. — Снова, — так же тихо подтвердила Этери, разделяя пряди. — Незаметность — это твоя броня. Помнишь? Женя помнила. Помнила тот разговор перед первой тренировкой, предупреждение о том, что их заметили. Сейчас эти движения — уверенные, быстрые — были наполнены тем же смыслом, но и чем-то ещё. Привычкой. Доверием, которое уже нельзя было отрицать. Когда коса была готова, Этери похлопала её по плечу — тот самый, уже ставший своим, жест. Женя подошла к зеркалу. В отражении смотрела на неё не Женя Медведева, а трибут Двенадцатого дистрикта — строгое, бледное лицо, глаза, в которых ещё теплилась ночная нежность, но уже опускался стальной заслон. Но теперь этот заслон был скреплён не только её собственной волей. В чётких линиях косы, в идеальной посадке формы чувствовалась воля другой — той, что стояла за её спиной и смотрела в то же отражение. Их взгляды встретились в отражении — суровые, приглушённые светом комнаты. Медведева медленно обернулась, нарушив хрупкое расстояние между ними. — Ты же знаешь, — прошептала Женя, и её голос потерял всю сталь, оставив только голую, дрожащую уверенность. — Ты же знаешь, что я вернусь к тебе. Тишина повисла между ними, густая и звонкая. Потом уголки губ Этери дрогнули, и на её лице расцвела не улыбка победителя или стратега, а что-то беззащитное и тёплое, что она так тщательно прятала ото всех. Она прикоснулась ладонями к щекам Жени, большие пальцы провели по скулам, стирая невидимую пыль. — Я знаю, — сказала Тутберидзе так же тихо, и в этих двух словах звучала вся вселенная их немых договорённостей, ночных разговоров и украденных у войны секунд. — Я верю в тебя, мой боец. Это «мой» прозвучало не как притязание, а как признание. Женя закрыла глаза, чувствуя, как мир сужается до точек их соприкосновения. И тогда расстояние между ними исчезло. Женя потянулась к ней, а Этери сама закрыла его. Поцелуй был не жарким и страстным, а каким-то глубоким, прощально-обещающим. В нём было всё: страх потери, безумная надежда, благодарность за каждую заплетённую косу и каждую тихую ночь, и яростная, не умещающаяся в словах любовь, которая выросла на этой ядовитой почве, вопреки всему. Это был глоток воздуха перед погружением в пучину. Последний островок «их» мира. Звук тяжёлых, ритмичных шагов в коридоре и лязг амуниции ворвался в комнату, как ледяной поток. Они отстранились одновременно, с почти воинской синхронностью. Когда дверь отъехала с тихим шипением, в проёме возникли двое миротворцев в белых мундирах. Этери уже стояла на почтительном расстоянии, поправляя складку на плече куртки Жени, её лицо вновь было бесстрастной маской ментора, отшлифованной до блеска. — Затяни шнурок на левой ноге, — её голос прозвучал чётко и сухо, как инструкция. Женя, не глядя на вошедших, опустилась на одно колено, делая вид, что поправляет обувь. Сердце колотилось о рёбра, но руки не дрожали. — Трибут готова? — безэмоционально спросил один из миротворцев. Этери отступила на шаг, окинув Женю оценивающим, профессиональным взглядом. — Готова. Форма сидит хорошо, ничего не отвлекает. Можно вести. Команда миротворцев была лишена не только эмоций, но и человеческой интонации. Он кивнул, и его напарник шагнул вперёд, жестом указывая девушке следовать за ними. Медведева поднялась с колена, почувствовав, как тяжёлая ткань брюк и куртки окончательно приняла форму её тела, став второй, более грубой кожей. Женя прошла между миротворцами. Они двинулись по коридору пентхауса, их шаги, отягощённые амуницией, глухо отдавались в тишине, нарушаемой лишь отдалённым воем сирены, доносившимся из вентиляции. Воздух был пронизан холодком, исходившим не от климатических систем, а от самого предчувствия. Они миновали гостиную — она была пуста, на столе стояли недопитые чашки, плед бесформенной кучей лежал на диване. Весь пентхаус казался покинутым в спешке, как корабль перед затоплением. Лифт, обшитый холодным металлом, ждал их. Двери раздвинулись с тихим шипением. Внутри, под безжалостным светом ламп дневного света, уже находились ещё двое миротворцев и, к удивлению Жени, Лиза Туктамышева. Лиза была одета не в своё привычное яркое платье, а в строгий серый костюм, её лицо было неестественно бледным, без макияжа, а глаза, обычно сияющие, были красными и опухшими. Она держала за руку Коляду. Миша, облачённый в такую же тёмную, утеплённую форму, выглядел подавленным. Его широкие плечи были ссутулены, взгляд уставлен в пол. Но когда он увидел Женю, что-то в нём дрогнуло. Он выпрямился на долю секунды, и их взгляды встретились — короткая, молниеносная вспышка узнавания, солидарности и немого вопроса: «Ты тоже?» Женя едва заметно кивнула. Лизу передёрнуло. Она сжала руку Миши сильнее, словно боялась, что его вот-вот вырвут. — Раздельный экспорт, — хрипло прошептала она, больше для себя, чем для них. — До самой Шахты. Так положено. Этери, войдя в лифт последней, встала рядом с Женей, но не касаясь её. Она лишь бросила быстрый, оценивающий взгляд на Лизу и Мишу, и её губы сжались в тонкую, неодобрительную линию. Это разделение в последний момент — ещё одна психологическая игла системы. Лифт с глухим гухом понёс их вниз. Опускающееся чувство в животе было похоже на падение в бездну. Свет ламп мигал, отбрасывая на стены прыгающие тени. Никто не произносил ни слова. Было слышно только тяжёлое, сдавленное дыхание Туктамышевой и равномерный, механический гул двигателей. Когда двери открылись, их встретил уже совсем иной мир. Длинный, слабо освещённый бетонный коридор, уходивший в темноту. Воздух был холодным, сырым и пах озоном, смазкой и чем-то стерильным, как в операционной. По стенам тянулись толстые пучки цветных проводов в металлических кожухах, мерцали сигнальные лампочки. Это было чрево механизма Игр — техническая артерия, лишённая всякой эстетики Капитолия, чисто функциональная и бездушная. Их разделили. Одна группа миротворцев с Лизой и Мишей повернула налево, к коридору, отмеченному синей светящейся полосой на полу. Другая, с Этери и Женей, — направо, к такой же полосе, но алого цвета. Туктамышева обернулась, её губы дрогнули, она что-то хотела крикнуть, но лишь беззвучно пошевелила ими, прежде чем её увлекли за поворот. Коляда бросил последний взгляд через плечо — в его глазах застыла не детская растерянность, а суровая, взрослая решимость. Женя и Этери продолжили путь в сопровождении белых фигур. Шаги эхом отдавались в пустом туннеле. Тутберидзе шла впереди, её чёрный силуэт чётко вырисовывался на фоне серого бетона. Она не оборачивалась, не пыталась заговорить. Казалось, она уже мысленно была там, на наблюдательном пункте, просчитывая варианты, которые вот-вот перестанут ей подчиняться. Наконец они вышли в обширное, круглое помещение с низким кессонным потолком — Предстартовую шахту. Воздух здесь гудел от работы скрытых механизмов — низкочастотная вибрация пронизывала всё тело. По периметру зала, в нишах, стояли вертикальные цилиндры из матового, дымчатого стекла — транспортные капсулы. Внутри каждой мерцал призрачный голубой свет, освещая пустую платформу. У каждой капсулы, подобно жрецам техногенного культа, стояли техники в серых комбинезонах с планшетами в руках. «Трибут Медведева. Сектор семь. Наставник Тутберидзе — к выходу в наблюдательную галерею», — раздался безличный, синтезированный голос из репродукторов под потолком. Этери остановилась. Она медленно повернулась к Жене. Вся её маска ментора, вся броня, собранная за долгие годы, в этот миг дала тончайшую, почти невидимую трещину. Не в лице — оно оставалось каменным. Но в глазах. В этих тёмных, бесконечно глубоких глазах, которые Женя научилась читать, промелькнула целая буря: последняя, отчаянная инструкция, немой призыв к осторожности, груз ответственности, который она не могла разделить, и что-то ещё — сокровенное, хрупкое, что они хранили в ночных разговорах. Она молча кивнула. И в этом кивке было всё: и «помни», и «действуй», и «вернись». Затем она развернулась и пошла прочь, к металлической двери с мигающим красным светодиодом, не оглядываясь. Её чёрная фигура растворилась в проёме, и дверь закрылась за ней с тихим, но окончательным щелчком. Женя осталась одна в кольце миротворцев. Техник из серых подошёл и молча указал на капсулу с цифрой «7». Она двинулась к ней, чувствуя, как каждый шаг отдаётся в пустоте под рёбрами. Стекло капсулы было холодным даже сквозь перчатки. Она ступила на круглую платформу внутри. Стеклянный цилиндр бесшумно опустился с потолка, запечатав её внутри стерильной, звуконепроницаемой колбы. Внешний мир внезапно стал далёким, приглушённым. Воздух внутри пах озоном и стерильной чистотой, от которой першило в горле. Перед её лицом зажглась голографическая панель с обратным отсчётом: 03:00. Внутри капсулы что-то щёлкнуло, зашипело. Платформа под её ногами дрогнула и с мягким, нарастающим гулом начала подниматься. Свет внутри погас, оставив лишь призрачное свечение цифр обратного отсчёта, окрашивающее её лицо в синеватой мертвечины. Девушка почувствовала, как её несёт вверх, сквозь толщу бетона, стали и неизвестности. Вибрация передавалась через подошвы ботинок в кости, в самое нутро, нашептывая древний, животный страх перед тем, что ждёт наверху. 02:00 Подъём замедлился. Раздалась серия глухих, мощных щелчков расходящихся механических замков — звук, похожий на отпирание гигантских банковских сейфов. И тогда сверху, сквозь матовое стекло, начал пробиваться свет — не ослепительный луч солнца, а тусклый, грязно-жёлтый, больной отсвет, будто от умирающих ламп. 01:00 Капсула остановилась. Стеклянный цилиндр бесшумно ушёл в пол платформы с мягким шипением. И Женя Медведева оказалась выставленной на всеобщее обозрение на небольшой металлической площадке, одиноко торчащей из бетонного основания где-то на краю этого нового мира. Ледяной, промозглый воздух ударил ей в лицо, словно пощёчина. Он был плотным, влажным и пах — о, боги, чем он только не пах — ржавчиной, затхлой водой, стоявшей века в лужах, гниющей древесиной, машинным маслом, плесенью и сладковатым, тошнотворным душком разложения. Он впивался в лёгкие, заставляя её закашляться. Дыхание вырывалось густыми, белыми клубами пара, тут же растворяющимися в желтоватой мгле. Она подняла взгляд, и мир, который она строила в своей голове все эти дни — мир зелёных лесов, отвесных скал, знойных пустынь, — рухнул с оглушительным, беззвучным грохотом. Не было ни клочка неба. Ни одного живого листа. Ни намёка на естественный свет. Перед ней, под сводами колоссального подземелья или гигантского ангара, простиралось бесконечное, многоуровневое царство ржавого металла и гниющего бетона. Заброшенная железнодорожная станция, погружённая в вечные сумерки. Арочные потолки невообразимой высоты терялись в клубящихся тенях, свисая гирляндами чёрных паутин и длинными, грязными сосульками замёрзшего конденсата. Сотни путей, словно ржавые артерии гигантского механического трупа, расходились, пересекались, бежали в чёрные, туннели, уводящие в непроглядную тьму. По ту сторону путей были мрачные силуэты: огромные депо с выбитыми стёклами, похожие на пустые глазницы; склады с покосившимися, сорванными с петель дверями; громады неких застывших машин, покрытых коркой льда и оранжевой, пузырящейся ржавчины; остовы вагонов и локомотивов, застывшие на запасных путях в вечном, немом ожидании. Света почти не было. Лишь редкие, криво висящие на облупленных столбах фонари бросали на пути жёлтые, умирающие пятна. Они не освещали, а лишь подчёркивали непроглядность мрака за их пределами, выхватывая из тьмы обломки рельсов, блеск льда в лужах цвета нефти, зловещие очертания теней. И звук. Навязчивое, мерное «кап-кап-кап» падающей воды, усиленное чудовищной акустикой пустоты и отдававшееся металлическим эхом со всех сторон, словно тиканье исполинских, безумных часов. И движение. Не человеческое. В гравии между шпалами копошились серые, бесчисленные комочки — крысы и мыши. Крысы размером с кошку неспешно пересекали пути, их голые хвосты волочились по камням, а глазки-бусинки холодно и алчно отсвечивали алым в убогом свете фонарей. Из-под разбитого вагона с вырванным боком выползла тощая, почти голая собака с обвисшей кожей, обнюхала воздух и, не спеша, скрылась в чёрном провале туннеля. «Какого… Это… БЛЯТЬ…» Мысль, голая, оголённая и полная абсолютного, первобытного ужаса, разорвала сознание Медведевой, как коготь. Это не природа. Это не та арена, к которой готовились они все. Это рукотворный ад. Инженерный лабиринт. Гигантский морозильник, полный теней и шевелящейся жизни. Игровая доска, на которой спонсоры будут наблюдать, как они, люди, замерзают, сходят с ума в каменных джунглях, охотятся на друг друга в лабиринте ржавых коридоров и сами становятся добычей местных, уже приспособившихся к этому миру обитателей. Её взгляд, почти против воли, притянулся к центру этой индустриальной преисподней. Там, на перекрёстке главных путей, на круглом бетонном возвышении, сиял, как проклятый, кощунственный алтарь. Столп ослепительно-белого, искусственного света бил на него прямо с потолка, освещая груду рюкзаков, свёртков, цветные упаковки, холодный блеск клинков и стволов. Он был самым ярким, самым притягательным и самым смертоносным пятном во всей этой чёрно-жёлто-ржавой палитре кошмара. И тогда она увидела их лица. На других таких же одиноких платформах-пьедесталах, разбросанных по краям этой стальной пустоши, застыли в шоке остальные трибуты. Она увидела, как Артём из Второго дистрикта медленно повертел головой, окидывая взглядом это металлическое царство смерти. Его обычно самоуверенное, надменное лицо сначала обезобразила полная, немой растерянность с долей страха, а затем по нему прокатилась волна ярости. Его взгляд метнулся к его сообщникам из Первого дистрикта на соседних платформах. Между ними пробежала немая, но отчётливо читаемая паника. Их рты открывались, они что-то кричали друг другу, но звук терялся в пространстве. Их лица были искажены не только злобой, но и полным, абсолютным недоумением. Они не знали. Их план, их изощрённая стратегия загона в естественные ловушки, их репетиции использования рельефа — всё это было построено на песке, который только что ушёл из-под ног. Их природа-союзник, природа-убийца оказалась грудой ржавого, бездушного железа. Голограмма обратного отсчёта зажглась высоко в воздухе под самым потолком, огромная, кровно-красная и неумолимая: 00:10 Мозг Жени, оглушённый шоком, начал лихорадочно работать, преодолевая паралич, сжигая страх в топке инстинкта выживания. Всё рухнуло. Все ночные разговоры с Этери у окна, все тактические советы в тренировочном зале, все хитрости, выученные наизусть, — всё было основано на неверной, ложной предпосылке. Этери не знала. Никто из менторов не знал. Арена была сюрпризом для всех. А значит, все снова оказались на нулевой отметке. Все планы аннулировались в момент подъёма на платформу. Но у неё, Жени, было одно призрачное преимущество — её холодное, голодное детство в Двенадцатом дистрикте, среди руин шахтёрских посёлков и ржавеющей техники, научило её не бояться таких условий. Оно научило её импровизировать среди развалин и отчаяния. Оно научило её видеть укрытие не в пещере, а в сломанной машине, воду не в ручье, а в конденсате на металле. 00:05 Её взгляд, уже отточенный охотой, просканировал пространство. Между её платформой и ближайшим возможным укрытием — массивным, заржавевшим до цвета запёкшейся крови товарным вагоном, застрявшим в тупике метрах в пятидесяти — лежало открытое, просматриваемое со всех сторон пространство путей. Бежать туда — стать идеальной мишенью для Артёма и его группы, которые явно уже оправлялись от шока и переключались на новую цель. Она вспомнила голос Этери, холодный и чёткий, как удар ножом об лёд: «Не суйся на рог». Но бежать без всего в такой среде, значит умереть в первой пятёрке. А в любом из тех рюкзаков на освещённом возвышении могла быть вода, спички, нож, еда, аптечка — не просто шанс выжить следующий час, а возможность продержаться день, два, переждать, переиграть, перехитрить всех в этой новой, абсолютно непредсказуемой игре на выживание в мире ржавчины и тени. 00:03 Она увидела, как Артём и его группа почти синхронно встряхнулись. Шок сменился яростью, ярость — действием. Их взгляды, ещё секунду назад метавшиеся в поисках несуществующих ущелий, снова, с удвоенной силой ненависти, нашли её. Злоба вытеснила недоумение. План «природа» рухнул, но цель-то осталась прежней. Их тела напряглись, приготовившись уже не к слаженному броску за снаряжением, а к скоординированному рывку именно в её сторону, чтобы отрезать, окружить и раздавить прямо здесь, на старте, пока она дезориентирована. Они ждали, что она, следуя логике и советам, побежит прочь от рога, к тому вагону или в другой тёмный проём. Ждали, чтобы перехватить по пути. 00:02 И тогда в ней взревел инстинкт, более древний, чем любой страх, более мудрый, чем любая логика. Они ждут от неё шаблона. Ждут испуганного, предсказуемого зверька, действующего по инструкции. Значит, нужно сделать самое неожиданное. Нужно нарушить все договорённости, даже с самой собой, даже с Этери. Нужно атаковать там, где ждут бегства. Нужно бросить вызов самой логике этой бойни. 00:01 ГОНГ Звук был не ударом, а пронзительным, леденящим кровь металлическим визгом, который, отразившись от бесчисленных железных поверхностей, умножился, превратился в оглушительный, пронзающий мозг рёв. Даже крысы на мгновение замерли в своих норах. И Евгения Медведева, вопреки всему, что ей советовали, вопреки собственному сжавшемуся в ледяной ком страху, вопреки только что рухнувшему миру, сорвалась с места. Но не к тёмному вагону. Не в сторону от света. Она рванула прямо вперёд, спрыгнув с платформы на гравий с глухим, решительным стуком, и помчалась, как посланница самой ярости отчаяния, прямо к центру, к сияющему, проклятому алтарю — рогу изобилия. Со стороны это выглядело как акт чистого, беспримесного безумия. Сзади, с других платформ, донёсся не единый крик ярости, а срезанный, изумлённый рёв. Она не оглядывалась. Её ноги, налитые силой от бега по лесным чащам и каменистым склонам Двенадцатого, мощно, точно отталкивались от скользкого щебня, тело, привыкшее экономить каждое движение в холоде, работало с дикой, нечеловеческой эффективностью. Она видела, как другие фигуры тоже пришли в движение, но её стартовый рывок, её невероятная, идущая наперекор всей вселенной прямая траектория к самому пеклу дали ей те несколько драгоценных секунд, на которые не были рассчитаны даже самые изощрённые планы. Она влетела на круг бетонного возвышения, её ботинки скользнули по тонкой, коварной корке льда, но она удержала равновесие, как умела держать его на обледенелых карнизах скал в детстве. Мир сузился до мелькания ящиков, цветных свёртков, тусклого блеска клинков. Она не выбирала. Её рука, действуя на чистом, отточенном инстинкте охотника, выбросилась вперёд, и впилась в широкий, грубый ремень ближайшего, бесформенно-чёрного рюкзака. Она дёрнула его на себя, и тяжёлый, наполненный неизвестным, но желанным грузом вес ударил её по плечу и спине. Это был не просто вес — это был вес надежды на следующие несколько часов, а может и дней. И в тот же миг, будто в ответ на её вызов, что-то просвистело в воздухе у неё над самым ухом и с глухим звуком вонзилось в деревянный ящик с красными крестами, стоявший в полуметре от неё. Длинное, тонкое лезвие ножа, всё ещё дрожа от удара, торчало из дерева, как ядовитое жало. Женя не думала. Думать было некогда. Она, не выпуская драгоценный рюкзак, резко оттолкнулась ногой от того же ящика, изменив траекторию, и бросилась прочь с освещённого круга, петляя между грудами припасов, используя каждый ящик как щит. Второй свист. Острая, обжигающая боль, словно удар раскалённой проволокой, вспыхнула на задней поверхности её правого бедра, чуть ниже ягодицы. Удар был тупым, сбивающим, но не пронзающим насквозь — лезвие, брошенное с большой дистанции и, вероятно, на излёте силы, лишь сорвало несколько слоёв плотной ткани и кожи, оставив длинный, болезненный, тут же наполнившийся теплом крови след, но не застряв в мышцах. Адреналин был сильнее любой боли. Она даже не вскрикнула, лишь резко, через стиснутые зубы, выдохнула облачко пара, и её бег, слегка затруднённый, превратился в стремительную, припадающую на одну ногу рысь, полную дикой грации загнанного, но не сломленного зверя. Она метнулась не к тому вагону, что мысленно выбрала изначально, а в противоположную сторону, туда, где в мрачной стене из бетона и кирпича зиял чёрный, непроглядный провал — вход в один из многочисленных служебных или вентиляционных туннелей. Она нырнула в эту чёрную пасть, не раздумывая, и ледяная, пахнущая плесенью и страхом тьма поглотила её, отрезав от ослепительного света рога, от неистовых криков, от самой погони. Она бежала вперёд, нащупывая путь в кромешной черноте руками, вытянутыми перед собой, спотыкаясь о невидимые рельсы и острые обломки. Когда силы были на исходе она остановилась, прислонилась спиной к стене и позволила телу затрястись в конвульсиях шока, дикой усталости и пост-адреналиновой дрожи. Тишина была абсолютной, густой и давящей, как вата в ушах. Лишь её собственное, хриплое, срывающееся на отдельных всхлипах дыхание, бешеный, гулкий стук сердца, отдававшийся в висках и в раненом бедре пульсирующей болью, и далёкий, приглушённый толщей бетона адский гул с рога изобилия — металлический лязг, возможно, столкновения тел, короткий, пронзительный, чужой вопль, который резко оборвался и выстрел, за ним ещё несколько — кровавая бойня на роге изобилия продолжалась. Женя медленно, скользя спиной по стене, сползла на корточки. Дрожь била её изнутри — и от холода, который уже пробирался сквозь куртку к коже, и от шока открытия, и от адреналинового отката. Она осторожно, сквозь разрезанную ткань, ощупала бедро. Материал был мокрым, липким от крови, которая уже начинала густеть и холодать на ледяном воздухе. Рана горела огнём, но при более внимательном ощупывании оказалось, что это длинный, болезненный порез, рваная рана, но не глубокая, не задевшая крупных сосудов. Повезло. Невероятно, безумно повезло. Нож лишь оцарапал её, напомнив о смертельной близости. Она зажмурилась, прижала лоб к коленям, обхватив их руками. И тогда из её груди, сквозь стиснутые от холода и напряжения зубы, вырвался тихий, сдавленный, полный немого стыда, отчаяния и необходимости быть услышанной голос. Она говорила не в пустоту камеры, которая, возможно, следила за ней и из этого туннеля, а к той единственной, кто, как она отчаянно верила, мог слышать её сквозь все линзы, провода и слои этого рукотворного ада. — Прости… — прошептала она, и её голос, слабый и прерывистый, жалко эхом отразился от близких стен тупика. — Прости, я знала… я помнила каждое твоё слово. Но я видела их лица. Их план… всё, что они готовили, всё рухнуло. Они были в растерянности. И… и мне нужно было хоть что-то. Хоть один шанс против этой… этой железной могилы. Я не могла выйти в это с голой задницей. Она сделала паузу, сглотнув горький ком, подступивший к горлу. Боль в ноге пульсировала в такт сердцу, напоминая о цене этого импульсивного, безумного шанса. — Ты была права… ты всегда права. Это было безумием. Чистым безумием. Я чуть не сдохла... — голос её сорвался, превратившись в подавленное, беззвучное рыдание, которое она тут же задавила, вцепившись зубами в ткань рукава куртки, чувствуя на языке вкус крови, пыли и собственного страха. — Но я схватила рюкзак. У меня теперь есть что-то — её шёпот стал совсем тихим, почти исчезающим, — просто услышь меня. Она замолкла, прислушиваясь к гулкой, ледяной тишине тупика, как будто в ней могла таиться ответная волна, эхо чужого дыхания, ободряющего кивка. Но была только всепроникающая темнота, пульсирующая, жгучая боль в бедре и осознание полного, абсолютного одиночества в самом сердце рукотворного, бездушного ада. Первое правило — выжить любой ценой — она только что исполнила с лихвой, заплатив за это собственной кровью и нарушив все данные себе и ей обещания. Игра началась по-настоящему. И доска под ногами была не просто незнакомой — она была враждебной, живой и жаждущей их костей.