Удача никогда не бывает на нашей стороне.

Вечер опустился на пентхаус Двенадцатого дистрикта как плотная, тёплая бархатная мантия, заглушая острые углы дня и смягчая краски. Воздух в просторной столовой, обычно пропитанный напряжением тихих обсуждений и стуком приборов, сегодня был наполнен другим — густым ароматом жареного мяса, пряных трав, тёплого хлеба и сладковатого дыма дорогих свечей, горевших в высоких серебряных подсвечниках. Свет от них был мягким, янтарным, колеблющимся, и он не резал глаза, а обволакивал лица, сглаживая морщины усталости, превращая резкие тени в плавные полутона. Это был свет не для показухи, а для своих. Стол ломился от яств — не тех вычурных, миниатюрных блюд, что подавали на приёмах Капитолия, а простой, щедрой, почти домашней еды: огромная запечённая индейка с хрустящей золотистой кожей, блюда с тушёными овощами, источающие аромат чеснока и розмарина, дымящаяся миска картофельного пюре, корзины с ещё тёплыми булками. Вино лилось рекой — густое, красное, пахнущее вишней и дубом. Но на этот раз его пили не для забвения, а для тепла, для ощущения нормальности в самом сердце ненормального мира. Здесь не было камер, не было спонсоров, не было оценивающих взглядов. Только они — команда дистрикта, собравшаяся за одним столом в последний вечер перед пропастью. Лиза, наконец снявшая ослепительно-белый костюм и сменившая его на просторную шёлковую блузу цвета сливок, смеялась чуть громче обычного, её смех был похож на звон хрустальных колокольчиков, старающихся заглушить тишину, которая ждала за окнами. Даня, расстегнув воротник рубашки, ожесточённо спорил с Алиной о каком-то оттенке синего в коллекции прошлого сезона, но в его жестах не было привычной нервной энергии — только усталая сосредоточенность на чём-то далёком от завтрашнего дня. Алина слушала, откинувшись на спинку стула, крутя в длинных пальцах ножку бокала, её холодная красота в этот вечер казалась приглушённой, почти человечной. Миша ел с упорством человека, который решил запастись воспоминаниями о вкусе, и его обычная болтливость сменилась редкими, обдуманными репликами. Женя сидела между Мишей и пустым стулом, который инстинктивно оставили для Этери. Она не притворялась. Не заставляла себя улыбаться. Она просто существовала в этом моменте, чувствуя тяжесть тёплой фарфоровой тарелки под пальцами, впитывая запахи, слушая обрывки разговоров. Её платье с серебряной розой было снято, повешено в дальнем шкафу, как доспехи после битвы. На ней были простые мягкие штаны и объёмный свитер из серой шерсти, который пах свежестью и чем-то неуловимо похожим на запах Этери — возможно, потому что он был из её гардероба. Эта простая одежда обнимала её тело как вторая кожа, давая ощущение защиты, которого не могла дать никакая броня. Она ловила себя на мысли, что разглядывает лица этих людей, ставших за эти две недели чем-то большим, чем просто командой. Лиза с её навязчивой, но искренней заботой. Даня с его тихим, нерушимым убеждением, что красота может быть оружием. Алина с её острым умом, который всегда был направленн на их пользу. Миша… Миша, которого она так и не смогла изучить за эти две недели в Капитолии. И пустое место рядом — место для той, кто стала для неё всем: наставником, защитой, тайной, любовью. Этери вошла беззвучно, как всегда. Она сменила строгий костюм на чёрные брюки и простую тёмно-зелёную водолазку, её волосы были распущены и мягкими волнами лежали на плечах. На её лице не было макияжа, и в тусклом свете свечей оно казалось уставшим, почти хрупким, но в глубине глаз горела та же неиссякаемая, стальная искра. Она бегло обвела взглядом стол, кивнула в ответ на приветственные взгляды и опустилась на свободный стул рядом с Женей. Их плечи почти соприкоснулись, и это мимолётное прикосновение вызвало в теле девушки волну тихого, согревающего тепла. Она почти не касалась еды. Вкус казался пресным, восковым, как будто её вкусовые рецепторы отключились, оставив лишь ощущение текстуры. Она сосредоточилась на звуках: лёгкий звон ножа о фарфор, шорох одежды, глубокий, чуть сдавленный вздох Лизы, далёкий гул города за толстыми стёклами. Она пыталась ухватиться за эти детали, за эту иллюзию нормальности, но внутри всё было пусто и звонко, как опустевший собор после службы. — Завтра, — наконец произнесла Лиза, и её голос, привыкший заполнять собой пространство, прозвучал слишком громко в тишине. Все вздрогнули. — Завтра в семь утра — подъём. В восемь — завтрак, лёгкий. В девять вас повезут в Шахту. Там — подготовка, инструктаж, посадка на транспортеры. Она говорила сухим, официальным тоном, как будто зачитывала инструкцию. Каждое слово падало на стол с металлическим лязгом. — Всё, что вам может понадобиться в первые минуты, будет с вами. Остальное… зависит от вас. И от них. — Она кивнула в сторону окна, в сторону невидимого Капитолия. Коляда перестал барабанить. Он опустил глаза в свою тарелку. — Мы всё сделали, что могли, — тихо, но твёрдо сказал Даня. Он поднял взгляд, обводя им Женю и Мишу. — Вы сильные. Умные. Вы не те, кем кажетесь. Помните об этом. На арене всё будет пытаться вас обмануть. Даже собственные глаза. Алина медленно кивнула, её ледяной фасад на миг дал трещину, обнажив вспышку чего-то, что могло быть страхом, а могло — жгучей жалостью. — Не дайте им того, чего они ждут, — сказала она, и её голос был тонким, как лезвие бритвы. Женя почувствовала, как холодок пробежал по её спине. Она встретилась взглядом с Мишей. В его глазах она увидела то же понимание, ту же решимость, прикрытую слоем юношеского страха. Они кивнули друг другу — коротко, без слов. Этери отпила глоток воды и поставила бокал с тихим, чётким стуком. — Достаточно, — сказала она, и её голос, низкий и ровный, перерезал тяжёлую атмосферу. — Теперь вам нужно это переварить. — Она встала, и её движение было плавным, полным неоспоримого авторитета. — Миша, иди со мной. На пять минут. Коляда кивнул, без вопросов отложив салфетку. Его лицо стало серьёзным, мальчишеская беззаботность растворилась, уступив место сосредоточенности взрослого мужчины, готовящегося к бою. Он встал и последовал за Этери, которая уже направлялась к стеклянным дверям, ведущим на просторную, озеленённую террасу пентхауса. Женя наблюдала, как они выходят в ночь. Этери слегка положила руку Мише на плечо, говоря что-то, наклонившись к нему. Этот жест — покровительственный, почти отцовский — вызвал в груди Жени странную смесь ревности и нежности. Она знала, что Этери делает то, что должна: готовит своего второго трибута к завтрашнему дню, даёт последние наставления, укрепляет его дух. Но часть её, эгоистичная и испуганная, хотела, чтобы эти последние часы принадлежали только им двоим. Она отвернулась, взяла свой бокал и сделала глоток. Вино было тёплым, терпким, оно обжигало горло, но не согревало изнутри. Вокруг стола разговор возобновился, но теперь в нём звучала откровенная усталость. Лиза зевнула, прикрывая рот изящной ладонью. — Боги, я, кажется, забыла, что такое сон, — пробормотала она, растягиваясь. — Думаю, пора. Завтра… — она запнулась, поймав предостерегающий взгляд Алины. — Завтра будет долгий день. Всем стоит отдохнуть. Это был сигнал к роспуску. Все медленно поднимались, прощались тихими, сдавленными голосами. Объятия были краткими, но крепкими. В прикосновениях Даня и Алины Женя чувствовала не просто профессиональную поддержку, а настоящую, глубинную тревогу за неё. Они молча смотрели на неё, и в их глазах читалось то, что они не решались сказать вслух: «Вернись». Вскоре стол опустел. Женя осталась одна в огромной, залитой мягким светом и блуждающими тенями комнате. Она не спешила уходить. Она сидела, слушая, как за стеклом террасы ветер шелестит листьями экзотических растений, и наблюдала за двумя силуэтами в темноте. Этери и Миша говорили недолго. Потом она увидела, как Миша кивает, его плечи расправляются, и он оборачивается, чтобы уйти, бросая холодный взгляд на девушку за столом. Этери ненадолго осталась одна на террасе, её профиль вырисовывался на фоне мерцающих огней Капитолия — прямая, одинокая, недвижимая фигура, словно высеченная из тёмного мрамора. Потом она повернулась и вошла обратно. Её шаги по паркету были беззвучными. Она подошла к столу, где всё ещё сидела Женя, и остановилась рядом, глядя на неё сверху вниз. В её глазах было что-то невыразимо сложное: усталость, решимость, грусть и та самая глубокая, жгучая тревога, которую она так мастерски прятала ото всех. — Пойдём, — сказала она просто, и это было не предложение, а констатация факта. Их путь сегодня лежал в одном направлении. Они молча прошли по тёмному коридору к комнате Жени. Всё было тихо, только их шаги нарушали гнетущую тишину, да где-то за стеной слышался приглушённый шум воды — Коляда, наверное, принимал душ. Тутберидзе открыла дверь своим ключом-картой, пропустила девушку вперёд и закрыла её за собой, повернув ключ с тихим, но окончательным щелчком. Комната была погружена в полумрак, лишь полоска света из-под двери ванной и тусклое свечение ночного города за окном слабо освещали пространство. Медведева, не включая свет, прошла к окну и села на широкий подоконник, обхватив колени. Этери последовала за ней, но не села. Она остановилась в двух шагах, опершись плечом о стену, её руки были скрещены на груди — поза, одновременно защитная и ожидающая. — Рассказывай, — сказала она без предисловий. Её голос в темноте звучал низко, почти как шёпот, но в нём чувствовалась стальная хватка. — О чём ты говорила с Валиевой. Женя вздохнула. Теперь, в безопасности этих четырёх стен, под её пристальным взглядом, слова, которые она хранила весь день, вырвались наружу легко, как будто они только и ждали этого момента. Она рассказала всё. О коротком разговоре у окна, о сестре Камилы, о её страхе и признании. А потом, медленно, тщательно подбирая слова, как будто выкладывая на стол острые осколки, она передала то, что узнала о плане трибутов Первого и Второго дистриктов. О том, что её не собираются убивать сразу. О том, что её хотят загнать в ловушку самой арены, сделать смерть эффектным шоу от рук природы. О их желании управлять игрой. Она говорила, а Этери слушала, не двигаясь, не прерывая. Её лицо в полумраке было непроницаемой маской, но Женя видела, как при последних словах её челюсть слегка напряглась, а пальцы, лежащие на предплечьях, впились в ткань водолазки. Когда Женя закончила, в комнате повисла тяжёлая, звенящая тишина, наполненная невысказанными мыслями и пугающими образами. — Четвёртый дистрикт, — наконец произнесла Этери, и её голос звучал отдалённо, будто она разговаривала сама с собой. — Рыболовство. Они знают воду, знают, как она обманывает и как убивает. — Умная девчонка, Валиева, — продолжила Этери, и её голос был сухим, лишённым эмоций, как будто она оценивала тактический ход на карте. — И храбрая. Делиться таким… рискованно. Она оттолкнулась от стены и сделала пару шагов по комнате, её силуэт двигался в темноте как тень большого хищника. — Их план… был бы эффектным. Именно то, что любит Капитолий. Не просто убийство, а трагедия, разыгранная самой природой. — Она остановилась, повернулась к Жене. — Но в нём есть слабость. Они слишком уверены в своём контроле, в том, что арена будет вести себя предсказуемо по их сценарию. Женя кивнула в темноте, её собственные мысли уже текли по тому же руслу. — И это меняет всё. Твоя задача — не просто выжить. Тебе нужно сломать их сценарий. С самого начала. Они ждут, что ты будешь действовать предсказуемо. Что ты, как охотник, пойдёшь на высокую точку, будешь искать укрытие в привычных местах. Не делай этого. Она придвинулась ближе, и теперь её глаза горели в полумраке, как угли. — В первые минуты, когда все побегут в сторону леса или руин, ты иди в противоположную. Даже если это кажется глупым. Даже если это открытая местность. Их план строится на том, чтобы загнать тебя в подготовленную зону. Не дай им этого шанса. Создай хаос. Заставь их менять планы на ходу. Если они будут вынуждены импровизировать, они сделают ошибку. — А Камила? — спросила Женя. — Если доживём до восьмёрки... — Доверять ей можно ровно настолько, насколько это выгодно ей самой, — жёстко сказала Этери. — Но союз слабых против сильных… это древняя и часто работающая тактика. Если увидишь её, и если ситуация позволит… знак. Кивок. Но не поворачивайся к ней спиной. Никогда. — Значит, моя задача — быть непредсказуемой. Не бежать от них туда, куда они загоняют. А туда, куда они не ждут. Искать хаос. — Да, — подтвердила Этери. — Но помни: непредсказуемость не должна быть глупостью. Не бросайся в самую гущу опасности из принципа. Используй их уверенность против них, заставь их гнаться за тобой, тратить силы, ошибаться. Арена — это не статичная картинка. Она живая. Игротехники будут менять условия, подкидывать сюрпризы. Используй это. Она говорила быстро, чётко, её слова были отточенными инструкциями, но под ними Женя чувствовала бурлящий поток чего-то другого — яростного, почти материнского желания вооружить её всем, чем только можно, даже последней крупицей своего опыта. — А что насчёт… того, что они не станут убивать сразу? — спросила Женя, её собственный голос прозвучал чуть хрипло. — Я могу использовать это и расслабиться в начале? — Ни в коем случае, — резко парировала Этери, и в её тоне впервые за вечер прозвучала открытая, леденящая кровь жесткость. — Это самая опасная ловушка. Они могут передумать в любой момент. Или один из них, более горячий, может не выдержать и пойти против плана. Или сама арена сделает тебя лёгкой мишенью, и они не устоят перед искушением добить. Расслабляться нельзя ни на секунду. Эти слова, такие беспощадные, такие правдивые, упали в тишину комнаты как камни. Медведева почувствовала, как холодок пробегает по спине. Она знала это. Знать и слышать это из её уст было разным. Они замолчали. План, стратегия, холодные расчёты — всё это висело в воздухе, но под ним клокотало нечто другое. Неминуемое. Завтра. — Я понимаю, — тихо сказала она. Тутберидзе снова подошла к окну, встала рядом, но не садясь. Она смотрела на огни внизу, и её профиль казался вырезанным из тёмного камня. — Есть кое-что ещё, — произнесла она после долгой паузы, и в её голосе появились странные, вибрирующие нотки — не неуверенности, а скорее тяжести знания, которое давит. — Об арене этого года. Ходят слухи среди менторов. Не подтверждённые, но… исходящие из надёжных источников. Женя замерла, внимая каждому слову. — Это не будет просто лес или руины. Они вложились в технологии, о которых раньше только мечтали. Арена будет… динамичной. Меняющейся. Возможно, не просто погодные явления. Возможно, сама земля будет двигаться. Озёра появляться и исчезать. Растения… не все будут безобидными. Она повернула голову, и её глаза в темноте казались двумя бездонными колодцами. — Будь готова ко всему. Не доверяй воде, если она кажется чистой. Не доверяй плодам на деревьях. Не доверяй тишине. И помни главное: у игротехников любимый приём для массовых убийств — «рог изобилия» — место, где сконцентрированы самые ценные ресурсы: оружие, еда, вода. И оно всегда становится кровавой мясорубкой в первые минуты. Не лезь туда. Дай им перерезать друг друга. Твоя цель — не добыча, а выживание в первые двадцать четыре часа. Переживи начало — и у тебя появится шанс. Она говорила, а Женя слушала, впитывая каждую деталь, каждое предупреждение. Но что-то в тоне Этери, в том, как она избегала смотреть ей прямо в глаза, говоря о самых страшных вещах, насторожило её. Было ощущение, что за этими словами скрывается ещё что-то. Какое-то знание, более конкретное, более пугающее, которое Этери не решается или не хочет озвучить. Может, потому что это просто слухи. А может, потому что знание это бесполезно и только добавит страха. Медведева почувствовала этот скрытый пласт, эту трещину в обычно безупречной броне её наставницы, но не стала давить. Если Этери молчала — на то были причины. И доверять надо было не только её словам, но и её молчанию. Когда поток инструкций иссяк, в комнате снова воцарилась тишина, но теперь она была другой — насыщенной, тяжёлой, как воздух перед грозой. Все карты были на столе. Все предупреждения высказаны. Оставалось только ждать. И это ожидание стало невыносимым. Женя слезла с подоконника и подошла к Этери. Она не обняла её, просто встала очень близко, так, чтобы чувствовать тепло её тела, слышать её дыхание. — Всё, — сказала Женя, и её голос прозвучал тихо, но с непоколебимой твёрдостью. — Хватит. Хватит об играх, об арене и о смерти... Этери взглянула на неё, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на боль. — Жень… — Нет, — перебила её девушка, поднимая руку и осторожно касаясь её щеки. Кожа под её пальцами была прохладной, гладкой. — Я прошу. Забудь сейчас, что ты мой ментор. Забудь, что завтра игры. Давай просто… представим, что мы дома, вдвоём... В Двенадцатом. Что трудный день позади, мы выпили тёплого какао вечером, и теперь просто… отдыхаем. Просто ты и я. Пожалуйста. Я хочу, чтобы мой последний вечер… наш последний вечер… был именно таким. Её голос дрогнул на последних словах, выдавая всю глубину отчаянной, детской мольбы, скрывающейся за этой просьбой. Она не хотела страсти, не хотела прощального пламени, которое сожжёт всё дотла. Она хотела тепла. Этери замерла. Долгая-долгая пауза, в которой, казалось, решалась судьба вселенной. Потом что-то в ней сломалось, растаяло, осыпалось, как старая штукатурка. Её плечи опустились, напряжение, сковавшее её тело, ушло, оставив после себя лишь глубочайшую, пронизывающую усталость. Она закрыла глаза, наклонила голову, и её лоб коснулся лба Жени. — Хорошо, — прошептала она, и это было не слово, а выдох, сдача, капитуляция перед силой этой простой, невыполнимой просьбы. — Хорошо, Жень. Давай представим. Они не пили какао. Его не было в мини-баре пентхауса, набитого изысканными винами и ликёрами. Но Этери нашла пакетики какого-то сладкого травяного чая с ароматом мёда и корицы. Они вскипятили воду в маленьком электрическом чайнике, стоявшем на столике, заварили два больших керамических кружки — не изящных фарфоровых чашек, а именно кружек, массивных, простых, которые, казалось, хранили тепло дольше всего. Потом они устроились на кровати в номере Медведевой. Этери сняла туфли, поджала под себя ноги, закутавшись в один из мягких пледов. Женя устроилась рядом, прижавшись к ней боком, накрыв их обоих вторым пледом. Они оставались в темноте, и лишь сияние Капитолия, льющееся из окна, озаряло комнату призрачным светом бесчисленных огней. В руках они держали кружки, от которых поднимался лёгкий, пряный пар. Они долго молчали, просто сидели и пили горячий, сладкий чай, который согревал ладони и горло. Женя закрыла глаза, вдыхая запах корицы, шерсти пледа, и тот знакомый, успокаивающий запах кожи и духов Этери. Она прислушивалась к тихому, ровному дыханию женщины рядом, к биению собственного сердца, которое постепенно замедлялось и успокаивалось. Это был не побег от реальности. Это было её временное переформатирование. Создание крошечной, хрупкой вселенной на одну ночь, где не было Капитолия, не было арены, не было страха. Были только они и тишина. Этери первой опустошила свою кружку. Она поставила её на низкий столик с тихим стуком, потом повернулась к Жене, её движения были медленными, почти сонными. Она нежно взяла кружку из ослабевших пальцев девушки, отставила и её. Потом её руки нашли Женю под пледом, обняли, притянули к себе. Женя позволила этому случиться, безвольно опустив голову ей на плечо, уткнувшись лицом в мягкую ткань её водолазки. — Расскажи мне про свой дом, — прошептала Женя в темноте. — Не про игры. Про то, что было до них. Тутберидзе замолчала надолго. Женя уже подумала, что она не ответит. — У меня был кот, — наконец сказала она, и её голос прозвучал непривычно тихо, задумчиво. — Рыжий такой со светлыми пятнами, очень наглый кот. Он постоянно воровал еду со стола и любил спать на моих штанах. — Она сделала паузу. — А ещё… за окном нашего дома росла старая яблоня. Весной она вся была в белом цвете. И пахла… пахла так, что даже угольная пыль казалась не такой уж горькой. Женя улыбнулась, прижимаясь к ней ближе. Она представила рыжего кота, яблоню, молодую Этери, ещё не тронутую ужасом Игр. — У нас под полом зимой мыши шуршали, — тихо сказала она в ответ. — Саша боялась их. А я притворялась храброй, но тоже вздрагивала от каждого шороха. А мама… мама пела нам колыбельные. Старые, из своего детства. Голос у неё был тихий, немножко фальшивый. Но это был самый лучший звук на свете. Они говорили шёпотом, обрывочно. О простых вещах. О первом снеге. О вкусе свежеиспечённого хлеба. О том, как болят ноги после долгой ходьбы. О смешных случаях. Женя слушала смех этой суровой и холодной женщины, любуясь её улыбкой. Они строили в темноте хрупкий, невероятно ценный мостик из воспоминаний — мостик обратно к той жизни, которая была до, и к той, которая, может быть, никогда не наступит после. Постепенно слова иссякли. Они просто лежали, прижавшись друг к другу, слушая дыхание друг друга, чувствуя тепло сквозь одежду. В этой темноте не было страсти — была огромная, тихая, всепоглощающая нежность. Было отчаяние — тихое, как глубоководное течение, уносившее кусочки их сердец в небытие. И была надежда — крошечная, упрямая искра, теплившаяся в самой глубине, где даже страх не мог её достать. Надежда на то, что этот вечер, эта тишина, это тепло — не последние. Что где-то за гранью ужаса есть ещё одно утро, ещё один разговор, ещё одна возможность просто лежать и слушать, как бьётся чужое сердце. — Обещай мне, — прошептала Женя, касаясь губами щеки Этери. — Обещай, что что бы ни случилось… ты не забудешь этот вечер. Не забудешь, каково это — просто быть такой как сейчас. Этери не ответила словами. Она закрыла расстояние между ними и поцеловала её. Это был не поцелуй страсти, а поцелуй того самого обещания, которого ждала Женя. Он был медленным и бесконечно тёплым. В нём была вся любовь, на которую была способна эта сломанная, сильная женщина, и вся надежда, на которую ещё могла решиться эта юная, отважная девушка. Когда они разомкнули губы, они оставались рядом, лоб к лбу, дыхание смешанное. — Я никогда не забуду, — выдохнула Этери, и это была не клятва, а констатация факта, столь же неоспоримого, как восход солнца. Медведева не знала, когда заснула. Её сознание растворилось в темноте, в ритме дыхания Этери, в ощущении безопасности этих рук. Последним, что она почувствовала, было лёгкое прикосновение губ к её макушке — неслышный, беззвучный поцелуй, больше похожий на молитву. И шёпот, такой тихий, что он мог быть и игрой воображения: — Вернись ко мне. Обещай, что вернёшься, прошу... А потом — только тишина, и тёплые сумерки перед рассветом, который изменит всё.