Не зови меня по имени

Новостная лента

---

Произошло ограбление в ювелирном магазине на улице ***. Преступник взял только одно ожерелье! Популярная певица *** *** вышла замуж за мороженщика! Скидка на иностранные книги (русских, американских и английских писателей)! Соберите свою библиотеку! Вышел новый клип группы ***! Скорей смотри! Жуткая авария самолёта близ Лондона. Выживших нет. Открылся новый м...

---

У Осаму ёкнуло сердце. Дрожащими пальцами он открыл ту ссылку, что про аварию самолёта. Плохое предчувствие закралось в его разум. «Самолёт... Близ Лондона? Выживших нет...» Руки вмиг стали очень слабыми. Упал телефон. Вероятно, разбилось его защитное стекло – Дазаю было плевать. Из глаз текли слезы. В голове настойчиво и больно билась лишь одна, похожая на крик отчаяния, фраза: «Почему? Почему именно этот самолёт? Почему он?». Почему он?.. Почему... Горькие слезы заливали всё лицо. От стоящего в горле комка становилось тяжело дышать. Губы дрожали. — Осаму, я слышала всхлипы. Ты... Осаму! – в комнату вбежала обеспокоенная мама. – Что с тобой? Скажи мне... — Я... со мной... нормально... – Дазай попытался сказать ей хоть что-то. Бесполезно: выходили лишь громкие всхлипы и неразборчивые звуки, похожие на слова. Его полный горечи взгляд упал на лежащий на полу телефон. Мать, проследив за взглядом сына, взяла его. «Сегодня ночью произошла страшная авария. Крушение самолёта ***, летевшего из Йокогамы в Лондон. В авиакатастрофе не выжил никто. Предполагаются неполадки с...» — Там... Осаму, в этом самолёте был... Был Чуя?.. Парень не ответил. Лишь кивнул. Мать обняла плачущего сына. Из глаз её тоже лились слезы...

***

— Тихо! Ты слышишь? – сказал Фёдор настороженным тихим шёпотом. — Мне кажется, кто-то пытается открыть дверь?.. – произнёс Дазай тем же шёпотом. — Чëрт всё..! Ненавижу замки́! – сказал голос по ту сторону двери. Было слышно, как человек, покрывая матами грешную нашу землю, всё же поворачивает ключ в замке и с горем пополам открывает тяжёлую железную дверь. – О, хорошо, что вы не ушли далеко, а остались здесь, а то бы пришлось вас искать. На верху лестницы стоял парень. Его силуэт был освещён светом уличных фонарей. — Сигма?! Что ты..? — Объяснять особо нечего. Вылезайте оттудова быстрее! У меня не так много времени и... Вы как? В порядке? – озабоченно спросил он у вышедших из подвала одноклассников. — В порядке. — По крайней мере, живы. — Фух. Это хорошо... — Но, Сергей, ты разве не болеешь? И как ты вообще узнал, что мы тут? – спросил Достоевский, беря в руки ключ от замкá и кидая его подальше, чтобы кто-нибудь не нашёл и снова не запер эту дверь. — Ты прав. Прямо сейчас у меня температура 39 и 4. Повезло, что я не помер от головной боли, пока бежал сюда. А вообще, простите, что не пришёл раньше. Моя мать бы не отпустила... Но она как раз ушла в аптеку, за лекарствами, а я вот, вас из подвала в это время спасаю. Постельный режим, нахуй... – Сигма глубоко вздохнул, прежде чем произнести следующую фразу: – Простите Гоголя, ладно? — А... при чëм тут..? – попытался спросить Дазай. — Он вас запер. И сказал мне, поэтому я и здесь. Не сомневаюсь, он бы вас открыл рано или поздно. Простите его, пожалуйста. Он не со зла. Фёдор, ты же его знаешь, Николая не прельщают злодейства, он делает всё ради эмоций, – Сигма посмотрел на часы в телефоне. – Мне уже надо идти. Но прошу... простите Колю, – его бегущий обратно силуэт в белом распахнутом пальто, с накинутым шарфом и кое-как надетой шапкой снова озарился светом фонаря, а потом скрылся во мраке улиц и дворов. — Значит, это и вправду оказался Гоголь... – задумчиво проговорил Достоевский. – Смотри. Уже шесть часов вечера, – сказал он, увидев на стене здания маленького торгового центра у школы, часы, показывающие 18:09. – В общежитие надо возвращаться. Идём. — Фёдор, постой, – Дазай остановил парня, схватив его за руку. Тот повернулся, уставив на него свои озадаченные ярко-фиолетовые глаза. – Не думай о том, что произошло в подвале, ладно? Возможно, это покажется тебе чем-то плохим или, наоборот, даст ложную надежду. Я не хочу, чтобы ты принимал какое-то из этих мнений. Давай просто общаться так, как было до этого? Давай останемся друзьями? — Ты слабак и манипулятор, знал это? – ответил Достоевский, вперив свой спокойный, с толикой презрения, взгляд в оппонента. — Да. Ты совершенно прав... «Он – как безликое существо. Если его слова вполне каноничны ситуации, то действия, ей предшествующие, оставляют кипу вопросов. Да, скорее всего, я просто не знаю всей правды его души. Что таится в её закоулках? Не удивлюсь, если и там правды не окажется. Тогда где её искать? Ответ один – в его прошлом. А где оно хранится? Всё в той же чëртовой душе! Хотя есть одно отличие: прошлое не состоит из лжи (оно целиком и полностью правдиво, как бы мы этого ни хотели), но в то же время оно покрыто целой завесой тайн и загадок, полностью разгадать которые может лишь сам обладатель прошлого. Стороннему лицу же не дано так просто подступиться к чему-то секретному, тем более, если его тщательно скрывают. Таким образом, нужно узнать, что было в прошлом Осаму. Но он этого, собака, не скажет». — Хоть сознался. Не всё потеряно, значит, – сказал Достоевский, отвернувшись в сторону от Дазая. — Прости. Знаю, я не заслужил прощения, ведь ничего не объяснил... И ты, вероятно, считаешь меня последней мразью, но пусть лучше так. — Да, прощения ты не заслужил. — Я лишь одного прошу: не переставай со мной общаться. Мне большего не надо, – в голосе Осаму слышались вполне правдивое раскаяние и надежда. — Идём уже. Ещё ужин готовить и домашку на завтра делать.

***

— Итак, молодые поэты, прозаики и личности, что попали в наш весьма литературный класс совершенно случайно, просьба меня послушать, ибо сейчас я благоволю сказать- — Давай ты сократишь свою речь? А то ты, Михаил, будешь так до вечера сообщать нам свои важные новости. — И то верно, Блок. Значит так... Конец октября. Зима начинает вступать в полноправные правители этого северного края, уже почти полностью вытиснув с трона осень. Снега лежало немного, до глубоких сугробов ещё было долго. Зато ветер дул неимоверно холодный и пронизывающий настолько, что было мало просто взять и закутаться с головой в плащ. Но школьное окно на первом этаже, не смотря на это, было настежь открыто. А вернее, его просто невозможно было закрыть, ведь десятый "Б", совершенно взрослые, умные и благоразумные люди, умудрились неизвестным до ныне способом выломать окно, да так, что уже не представлялось возможным починить его самостоятельно. Благо, что сломалось оно в самом конце дня, когда из уроков оставался лишь один классный час, иначе весь десятый "Б" окончательно бы вымер при этом ледниковом периоде. Так вот. Классный час. Вера Степановна на нём присутствовать не смогла по причине очень важной – учительского собрания. Так что староста, коим является Миша Ломоносов, её достаточно успешно, как ему казалось, подменял. — Скорее всего, вы совсем не в курсе, но одно молодое газетное издание объявило что-то типа конкурса юных литературных талантов. Мы-то были в этом совершенно не причём, пока Вера Степановна не подала заявку на отправку целых пятнадцати оригинальных произведений искусства. Суть в том, что нам, юным талантам, и предстоит написать эти оригинальные произведения, – говорил важно, с действительно серьёзным видом, Ломоносов. — В каком смысле? Нас даже не спрашивали, хотим ли мы что-то сочинять и отправлять в газету! – послышался недовольный возглас с середины третьего ряда. — В этом ты прав, Горький. Нас не спрашивали, но мы просто обязаны это сделать. На это есть несколько причин. Первая: иначе нас придёт саморучно четвертовать наша святейшая классная руководительница. Вторая: это сам факт того, что мы в литературном классе. Третья: близится конец первого школьного триместра, а с ним всегда выставление оценок, поэтому Вера Степановна обещала, что всем, кто будет участвовать в этом деле, автоматом выставятся пятёрки по её предмету, и плюс никаких контрольных по литературе. Думаю, это весьма неплохо, как считаете? – с интонацией отменного заговорщика сказал староста. — Это да, но какие сроки? – спросил заинтересованно Горький. — Не хочется огорчать, но всего неделя. Даже меньше, так как в следующую пятницу работы уже должны быть полностью готовы к отправке в газету, – парень замолчал и многозначительно уставился на одного ученика, что посмел без разрешения встать со своего места и подойти прямо к открытому окну. – Э-э... Есенин, мы тебе там не мешаем сатанизмом заниматься? — Во-первых, это не сатанизм, просто мне скучно. А во-вторых, получай снежком в лицо, – Сергей удивительно метко промахнулся и случайно попал совершенно не туда, куда хотел. Бедный, бедный затылок Маринки Цветаевой... — Ай!.. Есенин, сука! Выпендриться хочется? И так холодно, что капец! Убью, блин! – на повышенных тонах реагировала на этот случай Цветаева. — Ну... А... Марина, госпожа ты моя, давай уладим это недоразумение?.. – будто подлизываясь, отвечал Есенин, отходя всё дальше и дальше, в самый угол класса, от разъярённой девушки с достаточно внушительной, и на вид тяжёлой, сумкой на изготовку. — Иди на фиг! Не строй из себя благовоспитанного наследника господской фамилии! — А, я смотрю, класс у тебя всегда такой весёлый, – негромко сказал Дазай, наклонив слегка голову к своему соседу по парте, с усмешкой косясь на дерущихся одноклассников. — Это называется не весёлый, а с пониженным айкью, – отвечал безучастно Достоевский, неизменно колдуя над блокнотом. — Ты слишком строг к людям. Неудивительно, что никто, кроме меня, с тобой совсем не общается. — У тебя айкью выше. — Ха! Блин, да ты мастер антииронии! — Эй, ребята! Давайте иметь хоть чуточку уважения к старосте и к друг другу! – обратился ко всему галдящему классу Блок, приподнимаясь со своего места, чтобы слова его возымели большего эффекта. – Вот и замечательно. Спасибо, – после наступившей тишины, казавшейся ещё тише всвязи с последними событиями, он махнул рукой в сторону Ломоносова, мол, продолжай. — Я рад, что вы снова предоставили мне возможность говорить. Но сказать мне больше нечего, кроме последнего: заявок пятнадцать, нас тридцать; участвовать должны все без исключения, потому что если хоть один смухлюет, то контрольные не отменят. Но знаете в чëм наше спасение? Это то, что заявок всего пятнадцать. То есть нам нужно работать в парах. Тогда у вас будут аж целых два мозга на то, чтобы написать какое-нибудь стóящее произведение за неделю. Думаю, вполне сойдёт способ деления по партам. — А что делать, если твой сосед по парте умотал на две недели в какую-то глушь по семейным обстоятельствам, где нет даже интернета? – сказал тихий голос с последней парты среднего ряда. — Велика проблема, Володя. Пиши тогда самостоятельно, только подпиши в конце, что и ты, Маяковский, и твой сосед по парте, Лермонтов, работали вместе. В общем, ничего сложного не вижу. Тут неожиданно по классу снова началась суматоха, производимая всего одним учеником. Есенин, пройдя как Майкл Джексон, лунной походкой, добрался таким образом до злополучного окна и, придерживая воображаемую шляпу, красиво удалился в то же окно, на прощание говоря «Ариведерчи!»

***

— Фёдор, почему мы до сих пор ничего не придумали на этот конкурс в газету? — Я и не собираюсь что-то придумывать. — Почему же? — У меня всё придумано уже давно. До срока сдачи оригинальных произведений юных литераторов оставалось всего два дня. Красивый выдался вторник. Небо, затянутое такими белыми и светящимися облаками, что становится больно на них смотреть, предвещало что-то поистине замечательное и светлое. По крайней мере, так казалось многим. Солнце так и не выглянуло ни разу за день. Наверное, эту принципиальную погоду можно считать олицетворением всех душ, что находятся под ним. Такие же светлые, ослепительные и одновременно мутные, закрытые. Но только недавно вернувшимся из школы Дазаю и Фёдору было всё равно, какое там небо, светлое или уже тёмное. Каждый занимался своими делами: Достоевский решал задачи по геометрии, а Осаму честно пытался вникнуть в суть параграфа по истории, впрочем, безрезультатно. И поэтому последний стал думать о делах насущных, о смысле жизни и тому подобном, пока наконец не вспомнил то важное обстоятельство, о котором говорилось не так давно в их классе. — В смысле? Мы вроде должны были сочинять вместе? – спросил озадаченно шатен. — А зачем? Я написал много чего, – Фёдор поднял руку с тем самым блокнотом, его вечным спутником. – Так сказать, выбирай не хочу. — Блин. Так не интересно, знаешь. Это пусть и проще, но давай сочиним что-нибудь вместе? Достоевский обернулся, смотря на него немного странным испытывающим взглядом, но ответил: — Хорошо. Тогда как насчёт взять определённую тему и написать по ней небольшое сюжетное сочинение, делая это отдельно, потом зачитать получившееся и соединить два наших сочинения в одно, не изменяя сути каждого и не получая сумятицы? — Звучит сложно, но мне нравится! Кстати, ты говоришь о прозе, но давай поменяем привычный для нас формат на стихи? — Ты явно не ищешь чего-то лёгкого. Я согласен. Прошло чуть больше получаса, а непутёвые поэты уже успели сотворить небольшие стишки, которые им обоим не очень нравились по причине нескладности. Прочитав друг другу свои творения, они всё же, как и хотели, попытались их соединить в одно целое. Всячески изменяя слова, оставляя сюжет и мысль, подстраиваясь под рифму, чередуя между собой строки обоих стихов, у них наконец получилось что-то похожее на то самое оригинальное произведение, которое вполне можно будет отправить на такое серьёзное событие, как конкурс. — Вроде готово, как думаешь? – спросил Дазай, смотря оценивающе на весь исчерканный тетрадный лист с готовым стихом. — Весьма неплохо. Правда, этот стих всё равно далёк от идеала, но мы сделали, что могли. Думаю, это главное, – Фёдор наблюдал за перечитывающим стих Осаму. — Мне тоже нравится.

Почему я с тобой? Душа авантюрная, Знаком ты с тьмой, Похож на антигероя. Мои мысли – грех. Не узнай их. Я закрываюсь книгой. Я не знаком с собой. Хочу погубить, Хочу защитить Мои чувства От колдовства. Любовь, будь иной. Обойди меня стороной. Ты не честен со мной. Пойдём по дорожке кривой. Стою под луной, Вспоминаю тебя. Мы были загадкой, Не разгадали, любя.

***

Осаму было весело: ему позвонил друг. А вернее, его кохай, Ацуши Накаджима. С этим добрым, наивным и простым по характеру юношей всегда приятно общаться. Они просто шутили, делились интересными событиями. Ацуши больше говорил о своей жизни, Дазай зачастую отшучивался. Они рассказывали друг другу многое: как там оставшиеся в Японии друзья; что происходит осенью в России; как выучить за одну перемену азбуку Морзе; что делать, если Акутагава вдруг задумал вас убить; почему школьные подвалы – самые опасные места и т.д. Вот и сейчас у них завязался подобный диалог. — Дазай-сан, как у вас дела? – спросил голос из телефона. — Дела как нельзя лучше. Мой сосед свалил в магазин, и теперь я вправе свободно полистать его блокнот и перевести с помощью переводчика эту сплошную азбуку Морзе. — А Дост-сан не обижается на это? — Никогда не обижается. Наверное, он ничего важного там вообще не пишет, – сказал Осаму и задал вопрос, что спрашивал каждый раз: – Как там братец Рю? Выполняет моë поручение? — Лучше бы вы не давали Акутагаве поручения за мной следить. Он воспринимает его слишком буквально, Дазай-сан, – жаловался Ацуши. – И знаете, я уже скоро сойду с ума. Аж три личности постоянно крутятся вокруг меня. Двое из них сталкерят, причём в открытую. А другая в меня влюблена. — Да, вот это ты всеобщий краш, Ацуши-кун. — Но Дазай-сан, я хочу попросить у вас совета. — Валяй. — Скажите... что значит любить? — Любить? — Да, я совершенно запутался во всём этом, и я не знаю, как отличить любовь. Я нравлюсь Люси, за мной сталкерит Кëка, ко мне привязан обещанием следить Рю. Возможно, даже я люблю кого-то из них по-настоящему, но я не могу ответить им, потому что не знаю... — Не люби. — Дазай-сан, что..? Но Дазай-сан уже повесил трубку. Да, он знал, что всегда и везде сомневающийся Ацуши спросит что-то подобное рано или поздно. Знал и не нашёл хорошего ответа. Осаму позже попросит прощения у своего кохая за прерванный звонок, а сейчас... он смотрит на фотографию, стоящую на обоях его телефона, которая была ему намного и намного дороже собственной, ничего не стоящей жизни. На фотографии был красивый юноша. Рыжие его волосы совсем растрепались от ветра. В ярко-голубых, чуть зажмуренных, весёлых глазах отражалось солнце. Всё на этой фотографии светилось счастьем.

***

— Осаму, у меня есть некоторые предположения насчёт того, куда мы идём в пять утра, в воскресенье. Надеюсь, они неверные. Раннее утро. Рассвет должен был скоро наступить. Но в этот момент стояла такая темень, что можно подумать, будто сейчас самая глубокая ночь. На самой оживлённой улице спящего города решительно не было ни души. Даже уборщиков, работающих ранних пташек и засидевшихся на скамейках с ночи пьяниц нигде не видно. Заснеженную дорогу освещали уличные фонари и очень редкие окна с горящим светом в них. Деревья, попадавшиеся на пути, сплошь покрыты инеем. Ветер совсем не дул, но и без него было достаточно холодно. В этой утренней идиллии, не спеша, двигались двое одиноких людей, закутавшихся потеплее в верхнюю одежду. — Да ладно тебе, Фёдор! Смотри, там... это какой-то памятник? Раскрытая книга? Как круто! Сфоткаешь? – весело, чуть подпрыгивая, Дазай побежал к мемориалу. Опëрся на него, сложил руки, аки воспитанный первоклассник, и состроил такую искреннюю лыбу, что любому самому серьёзному человеку, смотря на неё, захотелось бы ответить такой же лучезарной улыбкой. «Что ж ты делаешь?.. Что ты такое, блять? Осаму! – думал Достоевский, доставая из кармана телефон и включая камеру со вспышкой (без неё совершенно было невозможно что-то снимать в это тёмное время суток). – Ты веселишься. Это выглядит странно. Но это абсолютно искренне. Я знаю точно. Ведь, если мои предположения верны... Ты бы вёл себя максимально открыто. Перед смертью». — Я поставлю на обои телефона, ты не против? – как можно спокойнее сказал Фёдор. — Конечно, не против, – ответил Дазай. В его чуть запнувшихся словах промелькнуло что-то похожее на грусть. Эта горечь так противно контрастировала с его совсем недавним состоянием, что становилось очень больно. — Расскажи мне о том, о чем будешь жалеть, если потеряешь. — Потерять... Мне бы было очень грустно, если бы весной не цвела сакура, а зимой бы совсем не шёл снег. — Что ж, это действительно грустно. — Ты любишь меня? Они почти дошли до моста. Тоже заснеженного, почти незаметного. Вода под ним ещё не успела полностью покрыться льдом. Виднелись только редкие тонкие льдинки. Вопрос Осаму повис в холодном воздухе на некоторое время, длившееся определённо не слишком долго и не слишком быстро. — Не знаю, – наконец последовал ответ. – Ты являешь из себя что-то слишком противоречивое. Я понимаю тебя, но одновременно нет. Я понимаю свои чувства к тебе, но... нет. Ты просто особенный. Исключение из правил. В моей жизни ты занял место того, кто заставил меня снова что-то чувствовать, – и это чистейшая правда. Достоевский сам не знает, как дошёл до такого отвратительного состояния, когда какие-то непонятные, будто инородные, чувства буквально разрывают твою душу, а ты даже не можешь понять, что это. — Тогда... Ты ведь догадался с какой целью мы пришли к этому мосту? Что ты чувствуешь сейчас? – спросил тихо Осаму. — Наверное, грусть. Утро. Такое тёмное, сонное. Вдали виднеется лёгкая красноватая полоска рассвета. Стоя тут, разглядывая горизонт, смотря на совершенно спокойную и, вероятно, такую же холодную, как и воздух, воду, парни наслаждались наступившими минутами молчания. — Моё пальто совершенно не спасает от холода. Я обещался матери купить здесь что-то более подходящее для знаменитого русского климата, но не купил. «Действительно, ты не покупал, потому что изначально планировал не дожить до зимы», – думал Фёдор. — В Японии я несколько раз пытался покончить с собой. И каждый раз меня что-то или кто-то останавливал. Они все... все не понимают меня, моего желания. Я лишь хочу покинуть этот мир. Просто уйти. Встретиться с тем, кого я любил, и кто так трагично и несправедливо ушёл из жизни. Этот человек значил для меня... слишком многое. Моей единственной ошибкой было то, что я слишком привязался к нему, слишком полюбил. Мой дядя, Мори Огай, хирург, но и хороший психолог, советовал уехать подальше от того, где почти всё всегда напоминало мне о моей единственной любви. Думаю, он в тайне, никому не говоря, всё же считал, что я не оправлюсь после подобного удара, настолько моё состояние казалось жалким. Вот же старый чëрт, он похоронил меня уже давно. Хорошо, хоть молчал и не говорил маме, что моя песня давно угасла и снова её возродить уже нет возможности, – говорил Дазай, смотрел пустым взглядом на дребезжащий рассвет. На устах грустная улыбка. «Он потерял родного человека... Неудивительно его желание уйти к нему». — Теперь ты сможешь уйти к Чуе? – спросил Достоевский, стоя рядом с Осаму, облокотившись спиной на перила и смотря в противоположную сторону, где было абсолютно темно. — Да. Но перед этим... – он возвратил свой обычный, земной взгляд, в котором, подобно рассвету, виднелось что-то возвышенное. Притянул в нежные объятия стоящего рядом парня. – Прости меня. Прости. Я такая мразь, – говорил Дазай, уткнувшись лицом в мех шубы Фёдора, от чего голос его звучал приглушённо и ещё более подавленно. – Я лишь желаю видеть тебя перед смертью. Я такой эгоист, боже... Но я не хочу, чтобы ты испытывал то же, что и я. Просто забудь и похорони все чувства. Если бы я сам смог это сделать, то, наверное, и не было бы этого разговора. Прости. Мне слишком дорого то, что у меня безвозвратно отняла судьба. И... если существует перерождение в другом мире, я бы хотел в нём встретить тебя. Он разорвал объятия, шагнул в сторону и одним махом перелез через перила моста. Поймал грустный и отрешённый взгляд фиолетовых глаз. — Банзай, демон! – воскликнул на японском Осаму, улыбнулся так спокойно и радостно... «Он хочет умереть. Что ж, я не смею решать за него. Мои чувства сейчас неважны», – говорил внутренний успокаивающий голос Достоевского. ...Он долго ещё смотрел на воду, на которой, не утонув, плавало лёгкое бежевое пальто. Взял телефон, остановился на секунду, обратя внимание на его новые обои, зашёл в поисковик. — Okay Google, что значит "банзай"? – спросил Фёдор, уходя с моста в сторону общежития.