Совершим грехопадение?

День ничем не отличался от тех, когда Дазай прибывал в церковь, творил неясно что, а после хихикая, уходил под ручку с Достоевским. Совсем скоро люди будут обходить эту церковь стороной; тут слишком дурно! Но, сколько бы это не смущало и бесило Фёдора и Агату (которая наблюдала это большую часть своей смены), ни Дазая, ни ещё одного свидетеля - святого отца, Шибусаву это никак не заботило. Даже если так подумать, то Шибусава Тацухико подружился с этим театральным парнишей: он встал на его сторону! Агата же, попивая чай из красивого сервиза, даже подумала - «он должен был бороться со злом, а не примкнуть к нему...»; Фёдор точно согласен с этим. Теперь против Дазая не трое, а двое; и даже святой отец встал на сторону грешника, хотя он сам предлагал это избегать, ради церкви! Дазай вновь пришел в неф, уселся на лавочку и стал спокойно дожидаться Фёдора. Он пришел позже священника на два часа. Кажется, это помещение оккупировал один Осаму Дазай - больше никто туда не заходил, даже другие рабочие по своему хотению. Их только раз посылали в неф, но сами они стараются обходить помещение стороной. Молитвы в нефе больше не проводили, вероятно, потому что там осталась аура грешников. Достоевскому передала Агата то, что там сидит спокойный Дазай; поэтому священник ни в коем случае не решился приходить в неф раньше окончания рабочего дня. Или вообще никогда туда не заходить и уйти без Осаму. Спокойный Осаму Дазай? В него вселился сам ангел? Такого и быть не может, не в этой жизни. Правда, если парень уйдет без шатена, то и лоток за котом будет убирать тоже он, а не хозяин кота - Дазай. Он явно что-то задумал, а Фёдору точно придется не сладко. Решив провести рабочий день в компании святого отца, Агаты и икон, Достоевский категорически не отвечал на вопросы, которые Дазай отдавал буфетчице Кристи - на подобии «А когда у Феди начнется перерыв?», чтобы та их передала. Но, заметив на себе взгляды святого отца, священник не мог спокойно работать. Шибусава, по совместительству святой отец, решил деликатно сказать Фёдору. Подождав, когда работа уляжется и останутся незначительные задачи, Тацухико подловил молодого священника и заговорил: — Там твой Дазай... — Что опять натворил? – взгляд аметистовых глаз резко помрачнел. Казалось, что священник сейчас испепелит взглядом и святого отца, и Осаму. — Нет-нет, ничего. Я про другое - он просит тебя отправиться в неф. – улыбка проскользнула на лице святого отца. — Спаси Господи, я не пойду. – Достоевский жалобно протянул последние слова. — Нет, так не пойдет, – на лице святого отца ясно выражался гнев, который он пытался контролировать. — я отдаю тебе задание, чтобы ты пошел в неф. Прямо сейчас. — Но... — Никаких но! Это приказ святого отца. Устало выдохнув, Достоевский поплелся в неф. Пора уезжать из России, желательно подальше от этой проклятой церкви, и от Осаму с его котом. Что он может увидеть, зайдя в неф? Кучу голых мужиков, которых заказал Дазай, потому что у умершей, миллион «пра» бабушки Фёдора день рождения? Мало вероятно - он может такое устраивать хоть каждый вечер, но дома и сам. И мужиков вряд ли он закажет, вот бабушек за восемьдесят точно. Или шатен там притащил икону с лицом священника? Размером так метра два-три, потолок в помещении позволяет. Мыслей слишком много, а зная Дазая - там точно будет что-то безумное, раз ещё и святой отец его соучастником стал... Достоевский под землю со стыда провалится. Открывать дверь было ещё страшнее. Из нефа доносилась тихая музыка, которую приглушали дверь и стены. Достоевский открыл дверь на свой страх и риск, благо, ничего из предположений его не встретило. Дазай прогуливался между рядами лавочек, под музыку, которую в сети назвали музыкой Азиаточек. Хотелось вписать себе оплевуху прямо в лицо, уж слишком это все, пусть ему и подходит. Он был одет в черный костюм, как на чей-то праздник, где обязательно должен быть дресс-код. Это удивило больше, нежели такая странная музыкальная пауза. Дазай остановился от своего занятия. Повернувшись к Фёдору, он переступил через лавочку, которая не давала подойти к священнику. Достоевский стоял столбом у двери; но ни идти на встречу, ни выйти из помещения не хотелось. Столб Фёдор очутился очень близко к Дазаю. Или это Дазай очутился очень близко к столбу Фёдору. Такое расстояние было всегда между ними, но сегодня оно было новым, неизвестным. Улыбка, стоящая на лице шатена, заставляла взгляд прекрасных глаз остановится, не позволяя больше метаться по стенам. И мягкие, сколько помнит их Фёдор, губы этого японца манили как никогда. Подавшись чувству и шагнув вперёд, священник быстро накрывает чужие губы своими, страстно впиваясь в них. Сердце бешено стучало у обоих, но ощущалось как одно. Языки, лаская друг друга, сплелись в горячем танце; они нехотя отлепали, жадно глотали воздух и вновь начинали этот страстный танец языков. Полностью поддавшись чувствам, они стали единым целым. Одежда неприятно липла, как и волосы, но продолжить никто не решился. У каждого были на то свои причины: Фёдора смущало все это положение и порыв чувств, а Дазай, пусть и хотелось продолжить, пытался отдышаться для задуманного. Все это не входило в планы, но это чертовски приятно. Отдышавшись, шатен спохватился и потащил священника к иконе. Фёдор до сих пор притворялся столбом, пусть и все эти произошло из-за него. Когда столб переместили, он оживился, уже выжидающи смотря на Дазая. Достоевский стоял к иконе лицом, в то время как Осаму стоял к ней спиной, поддерживая зрительный контакт. Лица парней заметно отдавали краснотой. По Дазаю было видно, что ему невтерпёж, поэтому он и начал. Схватив чужие руки в свои, он медленно и мучительно долго обцеловывал каждую белёсую костяшку. Когда костяшки закончились, а Фёдор вновь встал столбом, Осаму преступил к главной затее, из-за которой священник и был послан в неф. Держа чужие руки и вставая на одно колено перед священником, Дазай посмотрел на него из-под полуопущенных ресниц. Набрав побольше воздуха в лёгкие, Осаму заговорил, разгоняя, пусть и не гнетущую, но все равно тишину. — Фёдор, мы уже давно знакомы... Пусть ты и до сих пор считаешь меня неугомонным ребенком, я все остаюсь тем Осаму Дазаем, которого ты полюбил. Да, я невыносим; да, я треплю нервы; да, я нахлебник, но именно такого меня ты принял. И не смотря на настоящего меня ты до сих пор со мной. Ты даже меня в свою Россию забрал! И я хочу забрать тебя, присвоить себе, чтобы ты больше никогда не смог подарить такую любовь другому человеку. Я пойму, если ты откажешься; ты уже и сам понял, что я по итогу спрошу. Но я не буду изменять традициям и скажу! – он быстро тараторил, но в конце замялся, вспоминая, не забыл ли чего сказать. У Осаму Дазая ужаснейший русский, а когда на эмоциях тараторит - ещё хуже. Фёдор когда-нибудь скажет ему об этом. Столб священник опять ожил, ошарашенно глядя на Осаму. Шатен даже испугался, как котенок, видя этот взгляд, но он все равно добавил: — Фёдор Достоевский... Mon ангел, совершим грехопадение...? Глаза, наполненные слезами отчаяния и надежды смотрели на священника. Он больше не стоял на одном колене; ноги ослабли под тяжелой, собственной тушой, и он свалился на обе ноги. Фёдор опустился на пол, копируя чужую позу; расставив руки в стороны, он позволил Дазаю обнять себя. Осаму завалился на священника, обнимая его так, будто это был последний раз. Мягко поглаживая чужую спину, Достоевский шепотом сказал: — Совершим. – ответил он, догадываясь, что шатен пытался сказать этим. Дазай только сильнее расчувствовался, залился слезами и захлюпал носом, сильнее впиваясь в спину Достоевского ногами и руками - не желая отпускать. Набросившись с объятиями и лёгкими, нежными поцелуями, Осаму только так смог успокоиться, перестав увлажнять глаза и чужую, служебную богу одежду. Когда все устаканилось, глаза перестали смывать картину, а Фёдор только начинал болезненно, но тихо шипеть (видать, ноги онемели), Дазай только вспомнил. — Ой, — он дернулся, начиная копаться в карманах брюк; Фёдор чуть громче зашипел. — забыл о главном. Под недовольное и болезненное шипение он достал два кольца. Обцеловывая лицо Фёдора, так извиняясь за оплошность в кольцах и за ноги; шатен взял одну фарфоровую ручку в свою, вновь начиная водить по ней носом и целовать. Недовольство получать за это не пришлось, ведь все было во благо: и уже не-столб приласкает, и кольцо бережно на безымянный палец оденет. Остановившись губами на безымянном пальце, Дазай посмотрел на священника затуманенным взглядом. Фёдор мучительно застонал, как бы говоря, что Осаму только зря время тянет. Священник горел как никогда, или это чужие взгляды прожигали в нем дыру. Но один взгляд, направленный прямо в душу, конкретно разжигал, оставляя не смущение, а страсть. Кольца на пальцах совершенно разных людей блестели в темноте от тусклого света свечи. Совершенно разных, но нашедших общие черты в друг друге. Одна рука сжимала другую, выводя из церкви. Фёдор ворчал, говоря, что Осаму делал все слишком медленно, прям растягивая удовольствие. А Дазай хихикал, отвечая на эти ворчания «а ты делал все слишком быстро, я не успел насладиться!». Люди смотрели вслед уходящим из церкви молодожёнам с поднятыми бровями и удивлёнными глазами. Сервизная чашечка, наполненная чаем, была поставлена на буфет. — Ты проиграла. – сказал Шибусава, медленно потягивая чай из такой же чашки. — Да ну, кто же знал, что Фёдор проиграет своему протесту. — И ты все равно поставила на него, хотя у них там чистая, светлая любовь-морковь. – не обращая на слова Агаты, не унимался мужчина, мечтательно завывая. Девушка цыкнула и продолжила работать. Агата Кристи, зная эту парочку, больше никогда не будет ставить ставки на них, ну или их возможную ссору, которая даже не начнется.

***

Фёдор больше никогда не оставит этого неугомонного Осаму Дазая; а этот неугомонный продолжит везти себя так, зная, что если и отхватит, то место ушиба зацелуют! Ведь его любят. Как оказалось, на сторону Дазая встал не один святой отец. После этого замечательного дня у Осаму Дазая и вовсе не осталось "врагов", которые были на стороне добра. Этот день Осаму Дазай подчеркнёт в календаре двумя цветами, за счёт обоих событий.