Полевые цветы

Мария не слишком любила Лауру Лукину. Она была полной ей противоположностью, приземленная, слегка грубая, носящая мрачные платья в пол, которые будто отдавали каким-то темным хаосом, трауром, мрачностью, столь нетипичными для нее, Маши. Третьякова носила платья в горошек, в яркий цветок, воздушные, слегка приталенные, чтобы показать точеную девичью фигуру, почти неприлично короткие, едва прикрывающие красивые стройные колени. Маша собирала цветы, вплетала их в волосы, и искристо смеялась, будто даже не человек вовсе, ангел, сошедший с небес, чтобы вознаградить мир за необычной чистоты поступок. Она освещала мир, улыбалась ему, и он был счастлив ответить ей тем же. Ответить растерянным влюбленным взглядом соседа Ивана, забывающего, что еще половину двора нужно избавить от сорняков, нежной улыбкой отца, не знающего большего счастья, чем видеть радость дочери, ласковыми прикосновениями июньского теплого дождя. А Лаура… Лаура была другой. Совершенно другой. И все же что-то не давало Марии покоя: та тайна, которая, казалось, скрывалась в легкой помятости серых платьев, тяжелом, но не лишенном красоты взгляде голубых глаз. И где бы не была Мария, она во всем видела что-то неземное, мистическое, преследующее ее нескончаемыми образами: мокрая от дождя земля напоминала ей, как темнеет от грусти взгляд Лукиной, ясное небо — их природную голубизну, колосящаяся пшеница, слегка пригибаемая порывами горячего ветра — ее взъерошенные волосы, выгорающие на солнце и будто бы отливающие русым. И когда они вновь сталкиваются — Маша вновь теряет дар речи, перестает улыбаться, теряется, и только и может, что смотреть в глаза напротив, сегодня серые, более мрачные, чем обычно. Лаура смотрит на нее задумчиво и будто бы с интересом, но уголки губ предсказуемо опущены вниз — она вновь не в настроении. И Маша выдыхает одними губами «привет», и учится дышать заново, потому что Лаура — та самая мрачная Лаура в сером, черном, синем, и никогда ярком — вдруг улыбается в ответ, и все ее лицо на мгновение освещается, черты смягчаются, открывая ранее невиданную Машей красоту. И вдруг цветы в ее руках кажутся ей блеклыми по сравнению с этой темной девушкой, и она, сама не ведая, что делает, тянет к ней бледные руки, в которых сжат нежный букет полевых цветов. Синие васильки* по краям вдруг видятся Маше чем-то сакральным, созданным специально для Лауры, собранными не бездумно, нет, а в дар, в поклонение холодной красоте, непокорности, таинственности. Соприкосновение дрожащих прохладных пальцев Марии и неожиданно горячей ладони Лауры отдается взрывом в голове, и ветер будто начинает шуметь сильнее, и улица становится безлюдной, и голубые глаза загораются синим пламенем. Пальцы отнять от чужой руки невозможно, нестерпимо, будто они припаяны, и кожу на нежной шее вдруг покалывает от ощущения поцелуев, никогда ей не испытанных. А там, где поцелуи — целый мир, и жар, и шепот. В голове звучит хриплый тихий голос «Я люблю тебя». В голове ли? Везде, в каждой клеточке, секунде, мгновении, которых прожито так мало — а кажется, будто целая вечность, целая неразгаданная Вселенная. И когда в карих глазах темнеет от наплыва чувств, на локте смыкается твердой хваткой горячая рука, приводящая в себя, дающая совершить пьянящий глоток пыльного теплого воздуха. - Извини, - шепчет Лаура, но уголки ее губ дрожат, когда она мягко забирает букет из дрожащих тонких пальцев. И уходит. Уходит, не оборачиваясь, а Маша не знает, что произошло, и что она ощутила, и был ли этот голос в голове мороком, или солнечным ударом, или цветы, ей собранные, были ядовиты... Она не знает - но очень хочет знать.