Memoria

Владыка Аид слишком занят отчетом о разрушениях в Элизиуме, работа всегда помогала ему отвлечься от того, чего он не хотел признавать, а поражение в бою, которого он не знал столетиями, взяло его за горло, чтобы обращать внимание на сына. Поэтому, когда Загрей, несносный мальчишка, таки сбежавший из Подземного мира, внезапно вышагивает из кровавой реки, омывающей порог их дома, он даже не поднимает взгляд от бумаг. Много чести строптивцу. Разве что мелькает саркастичная мысль — сын, прошедший сквозь Царство, сразивший в бою его самого, умудрился умереть на поверхности, едва отойдя от Храма Стикс. Там, где Богу мало что может угрожать! Впрочем, Загрей тоже не спешит отвлекать отца от бумаг, не высказывается ехидно, не отвлекает его на ставший привычным, почти ежедневным ритуалом, спор, даже не перекидывается шуткой с Гипносом по поводу очередной нелепой смерти, просто проходит мимо к своим покоям. Слишком тихий для себя самого. Аид дожидается шелеста занавесей в комнаты сына и откладывает отчет. От ступенек к Стиксу, через весь зал тянется цепочка кровавых следов, которые даже не тлеют, истаивая. Обычно Загрей, выходя из алых вод встряхивается, разминая закоченевшее тело, растапливает заново в своей крови знакомое пламя, сжигая наносное, но в этот раз ему словно все равно. Аид чувствует мрачное удовлетворение от своих наблюдений. Не важно, что произошло там, наверху, если эта смерть была той, что показала Загрею, что его место здесь, дома, то, возможно, Аид при следующей встрече даже сдержится и не выскажет мальчишке все, что он думает о его беспрецедентном умении погибать самыми нелепыми способами из всех. В последующие дни в чертогах тихо, настолько, что Аид на долю секунды, между одной стопкой форм и другой, задумывается о том, чтобы навестить запершегося в своих покоях сына, но отметает эту мысль, как непродуктивную. Последний кого бы сейчас хотел видеть Загрей — это отец. По крайней мере, сам Аид не был бы счастлив видеть источник своих неудач, и объект ненависти и презрения, когда рана поражения еще свежа, а если что и взял Загрей от него, так это гордыню и упрямство. Жаль, что не терпение. Так проходят еще несколько одинаковых дней и Аид с нарастающим раздражением замечает, что начинает все чаще отвлекаться, ища взглядом фигуру Загрея, но того нет в пределах его взора. Мальчишка не разговаривает с Ахиллесом, старательно понижая голос, словно кому-то интересны его секреты, не дожидается Танатоса, пряча под кресло на балконе очередной флакон контрабандного нектара. Он даже не лезет под руку повару на кухне, притащив тому очередной улов и не ругается с Мегерой на весь зал, так, что свежая плитка отделки, все-таки есть от сына хоть какая-то польза, с подрядчиком у того полное взаимопонимание, трескается. Он даже не, ехидно улыбаясь, занимает кушетку Гипноса, показательно прикрывая глаза и проваливаясь в дрему, прямо перед взором отца, бездельник! Ожидая, когда же Аид сорвется, поднимется из-за стола, распугивая ожидающих приема теней, от такой провокации, и выдернет его за шкирку из мягких подушек. Сын в наглости своей никогда не знал никакой меры! Но нет, Загрея нигде нет. Аид ждет еще какое-то время. Он умеет быть терпеливым, с Загреем, правда, не всегда получается, и сейчас злые слова о слабости отпрыска тоже жгут глотку, и мало походят на утешение, которое Аид бы хотел высказать желая узнать, что произошло на поверхности, и он терпит, вчитываясь в очередные бумаги, краем глаза все же отмечая, как обеспокоено хмурящаяся Никта решительно шагает к покоям сына. Она опаздывает. И, Аид признается сам себе, он сам опаздывает тоже. Звенит потревоженный барьер на окне, через которое Загрей обычно сбегает, громко и тревожно. Слишком много пунктов Пакта активировал Загрей, словно просто махнул ладонью по свитку, привычно не задумавшись о последствиях. Глупый, беспечный мальчишка! Аид устало прикрывает глаза, грузно опираясь ладонями о столешницу, и садится обратно, давя порыв догнать мальчишку, и вытрясти из него, наконец, причину столь странного для обычно полного энергии и жизни сына, поведения. Загрей скоро вернется. С таким количеством препятствий, что сын выставил себе сам, тот не доберется даже до Элизиума, не то, что до поверхности. А если ему все же удастся подняться наверх, Аид сам вернет его домой. Но Загрей не возвращается. Время, не самая ценная величина в Подземном Царстве, и никогда еще оно не имело такого значения для Аида, как сейчас, но оно идет — час за часом, а Загрей не поднимается из купели. Нет его и на поверхности. Час следует за часом, складываясь в целый день. Танатос, отправленный Никтой найти брата возвращается ни с чем, Аид, мысленно обшаривающий лабиринт Тартара, поля Элизиума и острова Асфоделя, тоже не может похвастаться успехами в поисках, и от внезапного ощущения бессилия у него холодеет затылок. Загрей сколько угодно мог крошить тени на своем пути, ломать обстановку залов, грабить сокровищницы, поднимать оружие против отца, его не ждало ничего страшнее возвращения домой, где он был в безопасности, где Аид мог его защитить. Но он пропал по пути. Тени-слуги, взволнованно шепчущиеся, отчего-то им всегда был по нраву мятежный принц, замолкают в секунду и истаивают в тот же миг, когда Аид поднимается из-за стола. Им еще дорога собственная сущность. Аид знает свое Царство от и до. Каждый укромный угол, бесконечный поворот коридора и бесплодный сад, Загрею негде было пропасть так, чтобы он его, рано или поздно, пусть с трудом, но не нашел. Единственное место, где Загрей мог скрыться от него полностью — это владения Хаоса, где Тьма была столь концентрированна, что сливалась с сутью. Но долго во владениях всесущего никому не было легко находиться, даже Никта, воплощение ночи, не выдерживала присутствия мятущейся и всеизменяющейся бесконечности дольше пары часов, что говорить о юном божестве, которым был Загрей? Беспечный, глупый мальчишка! — Аид! — На лице Никты, обычно бесстрастном, полном задумчивости, отражается волнение, почти паника. Золотой взгляд пылает тревогой. — Властелин Хаос… обеспокоен состоянием прибывшего в его владения Загрея. И он не желает, чтобы вероятность, где Загрей становится ничем в объятиях бесконечности, становилась свершившейся реальностью. Аид не сразу понимает, что значат ее слова. Первая его реакция — давящий гнев. На сына и на самого себя, на того, что поддался тревоге, на Загрея, что сбежал, словно трус, переполошив всех, оторвав от важных дел! И только секунду спустя, осознает. Его сын — сильный, смелый и упрямый. Загрей — не признающий авторитетов и правил, побеждающий там, где прочие бы сдались и отвернулись, раз за разом поднимающийся наверх, с упорством достойным, пусть и лучшего применения, но все же… гнев улегся, оставив после себя лишь скупую рациональную сосредоточенность. Молча Аид протянул Никте руку, забыв о том, что терпеть не может чужие прикосновения, у них не было времени искать по всему Тартару врата во владения Хаоса, но Никта, рожденная там, имела возможность пройти более коротким путем. Да и время… время, которое не имело ценности в Царстве Мертвых, внезапно стало слишком дорого. Загрей завернут в темную с проблеском ткань, похожую на ткань платья Никты и одновременно хитон всесущего Хаоса. Он полулежит в беспамятстве, в темных волосах тусклой медью едва тлеет венец, а ступни его, под которыми иногда плавился даже камень, не пылают пламенем, что всегда горело в его алой крови. Загрей словно погас. Не так, как до последнего побега. А словно… как столетия назад, когда Царство убило в нем все, что было в Загрее от живой части, почти утянув новорожденного в небытие. Тогда, вспоминает Аид, его тоже спас Хаос. Аид же простился с ним легко, он не хотел ребенка с кровью их проклятой семейки в жилах, с его собственной кровью. Тогда Персефона ушла, а Никта с младенцем на руках спустилась вниз. Они разминулись. Персефона не пришла обратно, а Никта все же спасла дитя. Аид тогда не спросил какой ценой, ему было не интересно, Загрей казался ему лишним, ненужным, очередной гранитной плитой ответственности, коих и так на его плечах было не мало, но сейчас готов был заплатить любую, какую запросит всесущий. Аид молча поднимает сына на руки, когда Никта подходит ближе к своему отцу. Они о чем-то тихо разговаривают, но Аид даже не пытается расслышать о чем именно, все его внимание приковано к сыну. Загрей всегда был куда ниже чем он сам, но в нем было в достатке силы, чтобы разница не была сильно заметна. Сейчас же хрупкость маленького тела, кажется хрустальной и такой же холодной. Ступни, упирающиеся ему в предплечье, похожи на лед. Все они — бледны и холодны, вечные Боги мира теней, рожденные или обреченные на Царство, Загрей среди них всегда казался чужаком — огненный, деятельный, горячий, это всегда раздражало Аида. Но теперь он даже не похож на них, он до ужаса похож на смертного, чье время пришло — встать в очередь у переправы. Аид давно не испытывал страха, почти забыл, как он ощущается — ускоренным дыханием и гулким боем сердца в горле, как сейчас. — Любую плату за его спасение, Властелин Хаос. Все, что будет вам нужно, я дам. — Говорит он, прижимая сына ближе, стараясь хоть немного согреть. — Мне не нравятся те вероятности мира в которых юный Бог не может наносить мне, пусть краткие, но интересные визиты. — Взгляд всесущего безэмоционален, а интонации бесстрастны, но в них все равно ощущается волнение. Да и то, как бережно был Загрей закутан в мерцающий плащ, говорит о довольно близком, дружеском, если можно отнести подобное к Хаосу, знакомстве. — Позаботьтесь о том, чтобы он выжил, Владыка Аид, и будем в расчете. Перемещаясь в дворцовые купели Аид в какой-то момент проваливается в изумление. Загрей — непочтительный, ехидный и дерзкий, на все имеющий свое мнение, не признающий авторитетов, каким-то образом заинтересовал всесущего Хаоса. Чудом не иначе. Аид не решается опустить сына в горячую целебную купель, так и заходит в воду с ним на руках, аккуратно удерживая конвульсивно дергающееся тело, которое вместе с крупной дрожью начинает покидать смертельный холод. За несколько часов в купели Загрей так и не приходит в себя, но мечется, упирается лбом ему в плечо, плачет от сковывающей мышцы боли, затихает на какое-то время, а потом снова воет от боли в выламывающихся суставах, хотя Аид и старается уменьшить травмы, аккуратно его удерживая. Он же задумывается о том, что никогда раньше не был с Загреем рядом в моменты слабости, не держал его на руках даже в раннем детстве, когда тот просился сам, глядя на него просящим взглядом разноцветных глаз, которые казались тогда Аиду ужасающей насмешкой. Этот период тактильных попыток был не долог. Загрей быстро научился не плакать на его глазах, не касаться, не лезть. Тогда Аиду казалось, что так будет правильнее. В Загрее не даст всходы бесполезная для наследника Царства — мягкость, нужда в других. Так он убережет сына от ошибок, которые когда-то натворил сам, руководствуясь эмоциями и личными желаниями. Сейчас Аиду, правильное решение прошлого, кажется еще одной, самой страшной, неотменяемой ошибкой, которую он совершил и которую невозможно исправить. Слишком поздно. Может если бы Аид был, пусть не мягче, но терпимей к сыну, все было бы иначе? Загрей не захотел бы сбежать? Даже не подумал о том, что наверху его может ждать что-то лучше? Они никогда бы не столкнулись в битве, не нанесли друг другу столько ран, физических и душевных? И сейчас Загрей не боролся бы за жизнь с холодом безвременья, а сам Аид не метался в мысленном ужасе от осознания возможной потери, не способный помочь ничем кроме очевидного. Возможно. Но сделанного не исправить. Узор сплетенный Мойрами даже потомкам Титанов не дано ни распустить, ни переплести. Думать о прошлом — бессмысленно. Стоит думать о том и делать то, что возможно сейчас. А сейчас Аид мог только держать сына, пока в том борются холод бесконечности и жар божественной крови. И собственная беспомощность, неспособность помочь и проконтролировать результат — была самой ужасной пыткой для того кем был Аид. Да.