Memoria

Холода больше не было, хотя, казалось, тот был всегда, привычный и неизменный. Все, что Загрей помнил — холод алого льда в собственной крови и имя, которое кто-то ему дал, впечатывая в суть, метку которого не смыло даже… мысль оборвалась, ни к чему не приведя. А еще он помнил боль, полную жара. Которой, чем больше становилось, тем сильнее она была, выжигая себе путь по венам и нервам, словно заставляя его снова жить, осознавать и дышать, захлебывась криком. Еще помнил чужие прикосновения. Большие, мозолистые ладони, что держали крепко — не вырваться. От этого не становилось лучше, но и большей боли, чем есть, они не приносили. Важность того, как его держали, была в другом — его не оставили одного переживать огонь. Тот, кто удерживал его от еще больших травм, оставался рядом все то время, что потребовалось, чтобы холод покинул его вены. И это казалось чем-то значимым и незнакомым, чем-то на что он раньше отчего-то и надеяться не смел… заботой? Мысль снова оборвалась. Ощущение одиночества пришло, пролилось слишком знакомым ощущением неконтролируемой дрожи, но Загрей не помнил с кем или чем оно было связано. И почему было столь привычным — тоже. Потратив какое-то время на бессмысленные попытки вытянуть из звеняще-пустой памяти хоть что-то, Загрей смирился и с невозможностью что-то вспомнить и с собственным странным спокойствием, которое не собиралось его покидать. Темная комната, где он очнулся, не казалась ему знакомой, но он и не смог вспомнить ничего о том, где и как жил раньше, так что скорее всего она принадлежала ему. В конце-концов его совершенно не раздражал царящий по углам хламушник из сундуков, торчащих из них вещей, оружия и паутины. На большой кровати, зарывшись в подушки и под теплым алым одеялом, в полумраке освещаемом лишь звездным отблеском от большого и темного зеркала на стене, он чувствовал себя уютно. В безопасности. А все, что у него теперь, кажется, было — это ощущения, что отзывались вместо картинок памяти, субъективные, скорее всего ненадежные, но больше ему не к чему было обратиться. Нечему было верить и некому. Он был один. За быстрой мыслью лавиной пришел страх. Бессознательный и не рассуждающий. Бей или беги! Бить было некого, бежать Загрей не мог. У него не получилось даже сесть на постели, попытка движения принесла боль, сравнимую с той, что теперь заполняла большую часть его памяти. Он сжал зубы на собственном запястье, чтобы не закричать, откуда-то зная, что важно оставаться незаметным если ты нездоров или ранен, а боль все нарастала, скапливаясь в мышцах и суставах, снова разбегаясь по венам, опаляя их нестерпимым жаром, но Загрей терпел, не издавая не звука, как того требовало что-то внутри, в отчаянной жажде безопасности, которую только так сейчас он мог себе обеспечить. Откуда-то Загрей знал, что не первый раз оказывался лицом к лицу с небытием, умирая и поднимаясь, зачем-то проходя путь к смерти снова и снова, словно проживая один и тот же день сотни и тысячи раз подряд. Может поэтому, однажды, он предпочел не возвращаться? Предпочел холод этому жару? Разум мутился, залитый пламенем, которое не имело выхода, и пришедшая вскоре прохладная тьма показалась ему благословением, даже если означала возвращение холода, а, значит, окончательную смерть. Загрей приходил в сознание три раза. В первый раз совсем ненадолго, когда судороги отпустили, а сам сын перестал напоминать человеческий труп, отогревшись в купели и обмякнув, оставив на плече Аида четкие следы зубов из которых подтекал темный ихор. Загрей столько раз сжимал зубы на плоти, что укусы затягивались неохотно даже под действием воды купели. А судороги длились долго. Загрей сначала кричал и плакал, потом только выл на одной протяжной и раздирающей горло ноте, вскоре, охрипнув до крови, закапавшей в воду с побелевших губ. Тогда Аид перехватил его под затылок, заставив сжать зубы на своем плече, укорив себя за то, что не подумал об этом раньше. Время шло, спазмы, выламывающие Загрея становились короче и реже, зубы сжимались на плече все слабее, а взгляд внезапно распахнутых глаз сына не отразил ничего, кроме туманной пустоты. Загрей смотрел на него, прямо в глаза, жадно хватая ртом воздух, но на дне зрачков заливших радужку не было узнавания, ни связанной с ним и ожидаемой Аидом попытки скрыть слабость, вырваться или хотя бы прохрипеть что-нибудь саркастичное. К этому Аид был готов, мысленно пережимая себе горло, чтобы на больную резкость, о, он знал, что Загрей даже насмерть раненый мог вывести его из себя, что и проделывал не меньше сотни раз, умирая весьма болезненными способами от рук отца, не ответить, призывая себя к сдержанности. Но нет, сын смотрел словно сквозь, потерявшись где-то в своем разуме и не осознавая реальность. Лежал в руках Аида безвольно и покорно. Пальцы его, до этого судорожно сжимавшие пряжку отцовского хитона, разжались, скользнув на грудь, а веки отяжелели, вскоре из его мышц ушло все остаточное напряжение и Загрей снова потерял сознание. Аид выступил из купели, переносясь к занавесям в покои сына. Дом был тих и пуст. Аид знал, что в центральном зале его ждет Никта, что Гипнос старательно борется со сном, боясь пропустить новости о состоянии Загрея, что Ахиллес еще не вернулся от своего друга у которого надеялся узнать в каком состоянии тот последний раз видел Принца. Тени же и вовсе предпочли не раздражать своим присутствием Владыку. Никта, скорее всего, отпустила даже тех, кто работал в архиве. В комнате сына царил еще больший бардак, чем Аид помнил. Он давно не появлялся них. Запретив Загрею приходить к себе, он не приходил к нему и сам, здраво рассудив, что у каждого должно быть место для того, чтобы побыть наедине с самим собой. Хотя бы такое подобие убежища он мог оставить сыну. Переступая через кучи хлама из сломанного оружия, каких-то металлических поделок и листов бумаги скомканных и собранных в горки, Аид опустил сына на чистую, по сравнению со всем остальным, кровать. По крайней мере, белье было перестелено недавно, но заслуги Загрея в этом явно было мало. Скорее всего, Никта отдала приказ Дузе, разрешив для этого посетить обычно закрытые от слуг покои. Богам почти не требовался отдых, юные они и вовсе могли про него забыть, так что в прошлый раз кровать сына напоминала больше логово покинутого музами творца, чем место для отдыха. Аид накрыл его одеялом, чуть помедлив, стер с укусов все еще выступающий ихор, мазнул двумя пальцами по запястью Загрея, ненадолго задержав прикосновение, чтобы почувствовать пульс. Теперь он будет знать, если сын придет в себя. Момент наступил скоро. Аид не успел дойти до зала, как метка сработала. Мгновенно развернувшись и чуть не своротив при этом одну из напольных ваз с синими цветами, что Загрей заказал у подрядчика специально для Никты, он быстрым шагом вернулся обратно. Загрея трясло. По белой подушке все шире расплывалось тлеющее алое пятно — сын теперь уже в явно осознанной попытке молчать прокусил себе запястье. Аид оцепенел. Загрей всегда был громким. Про его успехи знал весь дом, про неудовольствие или поражения — тоже, он никогда не сдерживался в методах донесения своей точки зрения или мысли, говорил, что думал — честно. Прорываясь к поверхности, он тоже не утруждал себя скрываться, в нем было достаточно тьмы, чтобы избежать взора отца, Никта ответственно подошла к воспитанию сына, не делая различий между ним и родными детьми, но чаще всего Аиду и не приходилось прилагать усилия, чтобы его найти. Загрей громил сокровищницы, изничтожал теней, после него лабиринт был усеян осколками и каменным крошевом, но такие реакции, призванные не выдавать себя, не появляются из ниоткуда у них должен быть повод. Проклятые родственники с Олимпа узнали о нем совсем недавно, но была ли тогда его попытка сбежать первой? Или Загрей пытался и раньше? Без чужих даров, без пробужденной силы, лишь с тьмой в крови, мог ли он — слишком юный бог — попытаться? — Никта! — Взревел Аид с облегчением и одновременно подозрением замечая Богиню Ночи, мгновенно пришедшую на зов. Так быстро, словно она тоже почувствовала, что с Загреем снова неладно. На этот раз купель не понадобилась, хватило прохладной ладони, опустившейся на лоб Загрея, чтобы того отпустило. Под пальцами Богини клубилась концентрированная тьма, столь же холодная, как и пустота безвременья из которой Загрея выловил всесущий Хаос. — Идем. Тебе нужно о многом узнать. — Никта, удобнее устроив голову Загрея на перевернутой кровавым пятном вниз подушке, подошла ближе. — Больше приступов не будет. Аид кивнул, пропуская ее в коридор. У него и вправду внезапно появилось очень много вопросов. Третий раз Загрей приходит в себя только через неделю, когда Аид успевает остыть после разговора с Никтой, которая объясняет, что именно произошло, но умело уклоняется от ответов на другие вопросы, завалить себя работой, впрочем, ничего выдумывать не пришлось, чтобы занять руки, которые так и тянулись оторвать паршивцу голову, раз уж так жизнь не дорога. В Царстве работы всегда было много, и последствия побегов сына едва ли были заметны в общей куче бумаг. В этот раз отчет о разрушениях был на пару страниц больше, Аид связывал это с состоянием, в котором Загрей покинул Дом. Гнев на пару с обреченностью не лучшие компаньоны в бою, когда требуется быть предельно внимательным и сосредоточенным. Аиду казалось Загрей это понимает, видимо, он сильно ошибался. А Аид еще думал, что стоило быть к мальчишке терпимее… и даже может мягче. Стикс, Флегетон, Лета, Ахерон, Коцит — пять рек Царства, и все они связаны. Где-то они соединяются, где-то разделяются вновь, но все ведут в одно место — к океану безвременья, откуда все началось. Загрей упал в Лету, израненный, но верный своему упрямству, достойному лучшего применения, продолжающий идти вперед, и не смог выплыть. Наглотался воды забвения — последствия чего для Бога невозможно было предсказать. Его вынесло течением к островам владений Хаоса, если бы всесущий не заметил Загрея, тот был бы мертв окончательно. Бездна безвременья забрала бы его, превратив в ничто и однажды никто из них и не вспомнил бы, что его сын существовал, как если бы Загрей никогда не рождался. Может стоило запереть его еще после первого побега, раз сын сам для себя самый большой источник опасностей и неприятностей? Пара сотен лет в отдельных покоях, достойных Принца, но без окон и дверей на нижних уровнях Тартара, кого угодно научат думать холодной головой. От мрачных, но вызывающих какое-то внутреннее удовлетворение, планов, которые Владыка уже начал обрисовывать на обратной стороне очередного отчета, Аида оторвал один из слуг, присматривающих за Загреем, сообщив, что Принц очнулся. Загрей сидит на кровати скрестив ноги, все покрывало завалено клочками бумаги, исписанными в каком-то хаотичном порядке, он расправляет очередной сжатый комок, вчитываясь, и негромко и хрипло смеется. Облегчение которое испытывает Аид при виде вполне здорового сына густо мешается с гневом на то, что тот словно и не понимает, что натворил и какой опасности себя подверг. — Глупый, беспечный мальчишка! Никогда не думаешь о последствиях! — Чеканя каждое слово, выговаривает ему Аид, подходя ближе и нависая над сыном словно скала. Гнев в нем, на себя, за то, что поддался эмоциям и решил, что с Загреем что-то не так, на сына, не могущего оценить должно опасность и важность собственной жизни, кипит, расходясь вокруг давящей мощной волной. — Никогда больше. — Хрипит он. — Слышишь? Никогда, ты не покинешь пределы Тартара! Слово! И осекается. Взгляд Загрея словно удар перчаток Мальфона в солнечное сплетение. Не потому что в нем горит непримиримая злость, от понимания того обещания, что озвучил сыну Аид, к ней Владыка был готов, нет… во взгляде Загрея — страх. Сын никогда его не боялся. За его язвительностью, обидой и гневом никогда не стоял страх. Даже когда Аид срывался, жестоко высмеивал его попытки побега, в глазах Загрея мелькало много всего, но не страх. Аид хотел, чтобы Загрей его слушался, но не такой ценой. Не так. Он делает шаг назад, отступая. Гнев в нем все еще кипит, теперь перемешиваясь со стыдом. Кровь и тьма, Боги не меняются. Сколько бы Аид не твердил себе быть терпимей, хотя бы постараться услышать прежде чем принимать решение или обвинять, у него не получается. Разворачиваясь к выходу Аид встречается взглядом с Никтой. Маска бесстрастности на ее лице дала трещину, и Аиду кажется, что еще чуть-чуть и она влепит ему пощечину, выражая гнев. Наверное, впервые за все столетия, но Загрей за его спиной хрипит что-то, Аид из-за бухающего в ушах боя собственного сердца не может разобрать что именно, и выражение лица Никты смягчается. Она шагает к постели сына, опускаясь на край и склоняясь к Загрею, словно пряча за собой. От Аида. И он уходит, оставляя их, быстрым шагом преодолевает расстояние до рабочего стола. От удара кулаком по гранитной столешнице ползет глубокая трещина. Тени, ожидающие приема, прыскают в стороны, истаивая и разлетаясь, Аид же садится за отчеты. Монотонная работа это то, что может отвлечь от чего угодно. Да.