Memoria

Загрей видит себя словно со стороны. В Доме темно, сумрачное сонное сияние навевает дремоту, и он присаживается рядом с Цербером на мягкую новую подстилку, ту самую за которую подрядчик содрал с Загрея в два раза больше золота, чем та могла бы стоить. Пес дремлет двумя головами, третья же тяжело опускается Загрею на колени. Загрей только качает головой, обнимая пса за мощную шею, чешет за ушами. Они сидят так совсем недолго, а потом Загрей наклоняется вперед, поднимаясь, чтобы уйти, и шепчет в тревожно дернувшееся ухо. — Приглядывай за отцом, дружок. Не дай ему пропасть под стопками отчетов, хорошо? В конце-концов, в них даже меньше смысла, чем в вечном бардаке моих покоев. Это первый сон, в котором воспоминание цельное и яркое. Не искореженное и не разорванное на части. Полное. И пусть у сновидения отчетливый привкус холода Бездны, не важно. Загрей ему рад. Он хочет, чтобы таких снов было больше. Хочет вернуть все на круги своя, туда где он, наконец, разучился нуждаться в отцовском одобрении и любви. Или хотя бы, сумел спрятать эту очевидную и стыдную жажду подальше. От отца и от самого себя тоже. Хочет туда, где он сможет перестать ненавидеть себя самого, за слабость и неспособность избавиться от надежды, даже теперь, когда Аид ясно дал понять — все закончилось. Но в глубине души Загрей знает, что не сможет вернуться к тому что было, ведь он больше не может винить отца в том, что желания самого Загрея не сбыточны. Аид сделал для Загрея куда больше, чем можно было ждать от того, кто даже его не хотел. Даже дал эту иллюзию близости, которую Загрей так малодушно пытался продлить. От попытки утопиться от стыда в крови Стикса сейчас Загрея удерживает только то, что они об этом не говорят. Занимаются каждый своими делами, не перекидываясь больше ни словом. Загрей проводит большую часть времени на нижних уровнях Тартара и в Асфоделе, где наводнения требуют все больших временных и денежных ресурсов от Дома, отец же словно врос в свое кресло, вынося вердикты вновь прибывшим теням. Его гулкий голос отражается от стен, и Загрей старается проходить сквозь комнату отдыха в свои покои вечерами, только, чтобы не попадаться отцу на глаза. Не видеть Аида даже приносит облегчение, к тому же это единственное, что может сделать Загрей в благодарность за то, что тот сделал для него после инцидента с Летой и Бездной. И за то, что не высказал в своей жестокой манере Загрею, все что думает о его дурных методах проявления ненужной и навязчивой привязанности и неподобающее наследнику Дома поведение. Ведь это вина Загрея в этой нужде. Это Загрей не может справиться с надеждой, вцепившейся корнями в бесплодную почву и каким-то чудом еще не увядшей. И справляться он будет сам. Не тревожа отца. И он справляется. Тренируется, работает, помогает матери, разве что вечерами перед сном все же позволяя себе ненадолго заглянуть в Зеркало. Зачерпнуть с его глади немного темной прохлады, успокаивающей агонизирующий ненужными чувствами разум. И что с того, что Бездна чаще приходит в его сны? Никта говорит ему звать Аида, если песня Бездны станет сильнее, смотрит на Загрея с беспокойством в золотых глазах и виной — она сама, порождение Хаоса ему помочь не способна, и Загрей обещает ей, зная, что это обещание он не сдержит. С Загрея достаточно просьб, достаточно унижения, он больше не хочет… да кого он обманывает? Хочет, конечно хочет. Крепкой хватки больших рук на поясе, ощущения гулкого сердечного боя в груди Аида, рядом с собственным сердцем, поцелуя, что всего-лишь прикосновение, но… у него еще есть гордость. Немного, но есть. Поэтому он молчит. Не пересекается с Аидом, врет матери, что все хорошо, и каждый вечер отчаянно борется с тягой голоса Бездны, обещающей покой. Но с каждым днем зов все сильнее, а выбираться из снов все тяжелее. Юным Богам спать почти не нужно, но Загрей не может отказаться от отдыха. От кратких часов безмятежности и покоя, хотя и знает, что это чревато. Дни идут за днями, ночи сменяют ночи. И даже когда сны становятся темнее и дольше, Загрей делает вид, что все в порядке, последнее, что ему сейчас нужно это снова заставить Аида делать то, что тому претит — возиться с сыном. Они могли бы поговорить, но — разговор, словами через рот — не их сильная сторона. Ни его, ни тем более Аида. Наверное, это иронично — Загрей так много взял от него — стойкость, упрямство, силу, гордыню, наконец, но и не умение говорить о важном, тоже. Что ж, все пошло так, как того хотел Аид. Загрей больше не находился рядом, не лез под руку, не улыбался со скрытой просьбой в глазах, не прижимался виском к плечу. Пропадал по делам Дома, по проектам советовался с Никтой, бумаги на материалы передавал сразу Харону. Послушался его, перестал быть рядом. Аиду бы радоваться, скалиться в усы довольно, что Загрей, наконец, проявил так несвойственное ему послушание, осознал, что их взаимодействие не приведет ни к чему хорошему, но вместо мрачного удовлетворения за ребрами беснуется беспокойство. Загрей импульсивен, резок и слишком быстр на необдуманные решения, вроде того поцелуя, отпечатавшегося багряным клеймом на губах Аида, и с ним все еще что-то не так. Ничего не вернулось к тому, что было «до», лишь стало горче и сложнее, болезненнее. Загрей тих, он не бесится от невозможности получить желаемое, не бросил работу на полпути и даже не спустил Цербера «погулять», по недавно отстроенным залам. Он не ехидничает и не делает ничего поперек слову отца, хорохорится, конечно, но все равно выглядит усталым и молчаливым, словно что-то забирает львиную долю его сил. В Доме нет четких временных рамок, Богам и Теням не нужен был частый сон, но Загрей много спит, а когда бодрствует, то выглядит больным, хотя старается это скрыть. Загрей честно старается не пересекаться с отцом, но Аид не был бы Владыкой своего Царства если бы не мог знать, что именно происходит в любом его уголке. Конечно, он не злоупотребляет этой властью, в нем, при всех его пороках, никогда не было тяги к подглядыванию, но Загрей — это другое. Поэтому Аид следит за ним. Та минута, когда Загрей врет Никте — становится переломной. Сын никогда не лгал своей названной матери. С ней одной он мог быть честным даже тогда, когда старался обмануть и самого себя. Ей лишь позволял читать в своей душе, как в открытой книге… что могло толкнуть Загрея на это? Только нежелание доставить ей беспокойства. И могло ли им и в отношении Аида двигать то же самое желание? Не ненависть или злость, не глупое упрямство, и желание во что бы то ни стало выдрать из Аида похвалу, как трофей, а именно понимание собственной нежеланности и ненужности. Мог ли Загрей, любимец всего Дома, никогда не нуждавшийся в ничьем одобрении, потому что все всегда и так были на его стороне, казаться самому себе — бессмысленным? Аид никогда не хвалил его, не потому что не гордился им, а потому что не хотел взрастить в нем еще большую гордыню, которую сын в полной мере унаследовал от него, но мог ли Загрей, по мнению Аида, искавший приязни отца лишь потому, что только ее он никогда не получал, действительно отчаянно в нем нуждаться? Не как в трофее в честь собственной неотразимости, а как в чем-то действительно важном? Мог ли он действительно хотеть быть кем-то важным для Аида? Мог ли он и раньше, хотеть любить его? Было бы за что… В Аиде было мало того, за что его можно было бы любить, больше за что ненавидеть, но чувства редко выбирают. И мог ли Загрей навредить себе в порыве доказать, что он достаточно силен, в порыве выполнить желание Аида, в порыве, наконец, избавить отца от своего навязчивого и нежеланного присутствия? Может, и бежал он частично из-за этого? Аид резко поднялся с Трона, гранитный стол с ужасающим скрипом и крошевом из-под ножек опрокинулся, придавив нескольких Теней, но Аиду было плевать на них, холод осознания от еще одной ужасающей ошибки, стек к сердцу, чей бой отдавался в ушах тревожным набатом. В покоях сына он оказался почти мгновенно, голыми руками и одним волевым приказом разодрав в клочья все теневые завеси, которые тот выставил на входе, чтобы обеспечить уединение. Загрей спал. В ворохе алых покрывал на огромной кровати Загрей выглядел беззащитно, на лице его не лежала печать раздумий или печали, лишь спокойствия и усталости. Аид присел рядом, выдохнул измученно, последние дни вымотали и его. Щека под его пальцами была теплой и гладкой, Загрей недовольно нахмурился, когда загрубевшие пальцы, прошлись по четким дугам бровей и вниз, ощутимо нажимая и очерчивая скулу. Веки Загрея дрогнули, разноцветный взгляд под ними — сонный и соловый подернулся улыбчивой дымкой, и у Аида от совершенно незаслуженной им ласковой приязни в нем перехватило дыхание, настолько, что он и не подумал убрать руку. Пальцы словно приклеенные остались лежать на чужой щеке. Загрей смотрел на него и улыбался. Моргал сонно, словно не осознавая сон это или явь, двинулся чуть в бок, удобнее устаиваясь щекой на ладони. От гладкой кожи его шло ровное тепло. Не жар и не лихорадочное пламя, горящее на износ, просто счастливый свет очага. Аид и хотел бы сказать что-то ласковое, что осветило бы взгляд Загрея изнутри, но… — Ты солгал матери? Почему? Из взгляда сына тут же ушло все ленивое и ласковое, осталось только настороженное и глухое ожидание, за пеленой которого таилась усталостная опаска. — Да. — Признался Загрей хрипло, аккуратно отдвигаясь от Аида. — Она не может помочь. Зачем зря беспокоить. — Ты не сказал мне. — Припечатал Аид. — Почему? — Ты этого хотел. — Пожал плечами Загрей, натянул на плечи покрывало, дернул головой, давя в себе порыв отвернуться. — Я тоже. Не хотел доставлять лишних беспокойств. У тебя и без меня полно дел. Я достаточно тебе навязывался, а ты и так сделал больше, чем я мог бы рассчитывать. Раньше, до всего, Загрей на доводы Аида о работе злился, саботировал дела, скидывая стопки отчетов на пол, всем своим видом показывая, насколько он недоволен, после, когда осознал, что подобное не работает, просто кривился зло, кривя красивые губы в презрительной усмешке. Раньше Загрею не было дела до того, чего хотел Аид. Сейчас Загрей словно пуст. В нем не осталось ни злости, ни ненависти, ни обиды. В нем не осталось сил бороться за то, что должно было быть ему дано просто по праву рождения. — Прости. — Говорит Аид. Слово дается ему легче, чем он думал. Не царапает глотку острыми гранями. — Я всегда судил по себе. Звук вырвавшийся из горла Загрея похож на задушенный кашель. — Нет, ты был прав. Я слабак. — Признается Загрей хрипло. Сжимает и разжимает кулаки. Чуть подается корпусом вперед, привычно, чтобы ткнуться лбом Аиду в плечо, и тут же одергивает сам себя, словно потянув за ошейник. По щекам расползается стыдливый румянец. — Не могу перестать ее слышать. Она поёт и мне хочется ее слушать. Почти так же сильно, как и… Ха! Он смеется, надрывно и болезненно, звук раздирает горло. — Загрей. — Нет. Нет. НЕТ! — Загрей смотрит на него, веки у него краснеют, губы кривятся в чем-то между нервной улыбкой и рыданием. — Хватит. Я… я слабак. Остановимся на этом, пожалуйста. Разве ты не понимаешь? — Загрей! — Нет. Я только научился тебя понимать. Я только, наконец, понял, что не нужен тебе. Я смирился. Я… — Загрей частит, часть слов просто теряется в звонком шепоте. Аид тянется вперед, подхватывает его ладонью под лопатки. Даже так, он чувствует, как быстро бьется его сердце. И только когда он кладет вторую ладонь Загрею на горло, тот замолкает. От его внимательного взгляда уже у Аида проходится дрожь по затылку. Такая, словно где-то Мойры, раздумывая, вертят нить, решая вплети ее в рисунок или нет. — Не давай мне ложных надежд. — В его глухом, охрипшем шепоте столько же боли сколько решимости. — Или останься, или уйди. Окончательно. Я устал. Аид напоминает себе, что это плохая идея, Загрей силен, он может сопротивляться даже Бездне, даже без его помощи, и однажды он все вспомнит. Все свои обиды, всю свою ненависть и желание уйти. Покинуть Царство и Аида — навсегда. Он вспомнит Персефону… но Аид тоже когда-то был Богом поверхности, он прижился в Царстве, по праву назывался его Владыкой, его тело стало словно высечено из серого гранита, но ихор в его венах все еще горел, кипел лавой не желая гаснуть. «Мы Боги, брат, наши желания имеют отвратительное свойство сбываться.» Что же он натворил? Аид рыкнул раздраженно и сквозь зубы. Наклонился, прижимаясь лбом ко лбу Загрея. Провел большим пальцем по его горлу, судорожный вдох дал ему понять, что Загрей не дышал, ожидая его ответа. — Ты просто не помнишь. — Прохрипел Аид, проглаживая пальцем стык между шеей и плечом, понимая, что это просто последний довод сдавшегося. Не Загрею, самому себе. — Не важно. — Мотнул головой Загрей. Взгляд его заблестел опасливой надеждой. — Не важно. У меня будет много новой яркой памяти. — Договор. — Договор. Поцелуй стал на нем печатью.