Memoria

Загрея нигде нет. Первым делом Аид спускается в тренировочные залы, где сын проводит достаточно много времени, но там только тени из охраны Дома, которых, с привычным той упорством, гоняет Мегера. Его нет ни с Никтой, ни в архиве, куда Аид приходит, следуя привычному маршруту осмотра владений, ни на общей кухне, а кресло напротив стола подрядчика тоже пустует. В покоях Загрея тоже нет. Аид, обеспокоено хмурясь и уже начиная раздражаться, заглядывает в оружейную, но все артефакты на месте, да и Тартар на краю его сознания слишком тих. Значит, Загрей не спустился вниз, что бы его туда не повело. Аид еще раз мысленно окинул взором Дом и прилежащие к нему сады, хоть те и были закрыты, территории, ведущие в Тартар, тренировочные залы и хмыкнул. Мог бы догадаться и раньше. Загрей как был, так и остался наглым мальчишкой, который не приемлет никаких ограничений. Загрей в его покоях. Дремлет в кресле, завернувшись в алый плащ, что Аид оставил на его спинке, прежде чем сорваться в Асфодель по делам, на столике бутылка нектара — ополовиненная. Хмурится раздраженно — откуда только Загрей достал эту дрянь, но даже не задумывается не только о том, чтобы за шкирку выставить сына из покоев, но и чтобы его разбудить и мимолетно радуется тому, что убрал портрет Персефоны в тайник. Он привычно вешает в шкаф плащ, стараясь бесшумно сдвинуть дверцы, наливает себе вина из виноградников Элизиума, парой глотков осушая бокал, и возвращает внимание на Загрея. Тот все-таки проснулся, смотрит на Аида все еще затуманенным взглядом, но внимательно и с эмоцией, которую тот не может прочитать. Загрей никогда раньше так на него не смотрел, ну или… Аид этого раньше не замечал. — Почему ты здесь? — Спрашивает Аид, подходя ближе. Загрей не двигается и не отвечает, только выдыхает долго, но взгляд не отводит. Пожимает плечами, плотнее запахиваясь в ткань. Отцовский плащ ему велик, кажется, что Загрея — невысокого и внешне хрупкого в него можно трижды завернуть. Это обманчивая субтильность, в ней больше нет ничего болезненного, и на Загрея приятно смотреть ожидая ответа. — Мы с тобой не очень ладили да? Загрей отводит взгляд к картинам над кроватью, прежде чем задать вопрос, берет со столика стакан с остатками нектара, вертит его в пальцах, отбивая подушечками по стеклу нервный ритм. Это должно было когда-нибудь произойти. Было делом времени, когда Загрей заметит несостыковки, когда решит докопаться до сути, складывая кусочки головоломки. Ведь Загрей никогда не был глуп. Импульсивен, излишне резок и идеалистичен, но ум у него был острым и быстрым, а Аид никогда не был хорошим актером, поэтому даже и не пытался играть в «счастливую семью» хотя честно старался для Загрея быть лучше, чем есть. Стать для него пусть не отцом, но тем на кого можно положиться, кому можно верить и на чью помощь рассчитывать. Можно было сказать, что Аид все-таки, пусть частично, но своего добился. Загрей пришел за ответами к нему. Не к Никте или братьям, а сюда, в его покои. К нему. Эта мысль эгоистична и полна мрачного торжества, но приносит удовлетворение не сравнимое ни с чем. Аиду бы и насторожиться от того, как чувство превосходства отдается в сердце, но Загрей снова задает вопрос, что режет по живому. И самого Аида и Загрея, чей голос едва заметно дрожит. — Что во мне не так? — Загрей находит в себе достаточно сил, чтобы поднять взгляд. Посмотреть прямо Аиду в глаза. Упрямец и храбрец. Все. Все в тебе. Это хочет сказать Аид. От черт характера до внешности. В Загрее все не так, как хотелось бы когда-то давно Аиду. Загрей непокорен и самоуверен, хвастлив и горделив, пусть и небеспочвенно, и словно всего этого мало — беспечен. Он не умеет контролировать собственные порывы и считает, что всегда прав. Загрей невысок и у него разноцветный взгляд… Аид много бы мог сказать, но он молчит. Только смотрит на Загрея, стараясь взглянуть непредвзято, и понимает, что увиденное ему нравится. Пусть Загрей и порывистый гордец, но он честен и открыт, не способен на подлость, измену или предательство. Да он беспечен, но даже беспечность зиждется на весьма приличной для его возраста силе и умениях. Да Загрей невысок, но ладно сложен. Его тело — тело воина, привыкшего к боям. Он жилист, все мышцы крепкие и рабочие, не напоказ. Загрей красив, как всякий юный бог, что был рожден не от Титанов и красота эта идет изнутри, просвечивая ярким пламенем жизни. Аид не хочет, чтобы это пламя гасло. Здесь, внизу, и так полно тех, кто лишь тлеет или вовсе никогда не горел. Загрей, словно местное кровавое солнце. А сейчас у Загрея во взгляде пепел, а у рта горькая складка, так несвойственная его улыбчивому лицу, она проступает с каждой секундой молчания все глубже, трескается по губам, когда Загрей снова говорит. — Не подбирай слова. — Просит он, и это ошеломляет. Загрей его никогда ни о чем не просил. Может, только в детстве. Что же творится сейчас в его голове? Надлом в его голосе ощущается почти физически, как трескающаяся корка на ране, под которой лихорадочный жар и гной. Аид мог бы сейчас высказать все, что говорил ему раньше. Много злых и обидных слов, в чем-то правдивых, в чем-то преувеличенных, а в чем-то и вовсе унизительных, заставить Загрея поверить в то, что он действительно ничего не значит, что все, что Аид делал — лишь рамки, о которых его просила Никта и долг, но это не так. — Отец! Загрея трясет, голос его ломается на последнем слоге, переходя в хрип, плечи скованы крупной дрожью, он весь словно натянутая и готовая лопнуть струна. Но он держится, все еще стоит прямо, задрав подбородок, смотрит Аиду прямо в глаза. Даже зная, что, скорее всего, его ждет боль, Аид видит это в его глазах. Загрей может не помнить, и даже не осознавать собственные реакции, но его тело — да. То, какую боль рассерженный отец мог причинить ему в ярости. Аид движется медленно, так же медленно поднимает руки с раскрытыми ладонями и обнимает замершего Загрея, чуть приподнимая того над полом, прижимается губами к взмокшему от напряжения виску. Ощущение от полноценного объятия странное, от Загрея жарит, как от нагретого на берегу Асфоделя камня, под губами солоно, а под пальцами дрожат тугие мышцы, которые постепенно отпускает напряжение. Загрей выдыхает долго, его пальцы, с силой вцепившиеся Аиду в спину, явно оставят следы, но сам он — приятная тяжесть в руках. Аид отступает к постели. Садится, так, чтобы Загрей мог устроиться рядом, но тот противится, перемещая ладони Аиду за шею, оставаясь сидеть на его коленях. Приподнимается выше, прижимаясь лбом ко лбу. — Не только в тебе. — Хрипит Аид. Правду и только ее. — Во мне тоже. Много чего, что я хотел бы изменить. В разноцветном взгляде напротив, в ответ на его слова, смешивается столько горького и одновременно болезненно счастливого, что Аиду хочется прикрыть глаза Загрея ладонью, ссадить паршивца с себя, выйти — сбежать из собственных комнат, но он только выдыхает долго, собираясь с мыслями, которых внезапно стало слишком много, самых разных и которые он никогда не умел обличать в красивые слова. Аид понимает — Загрей хочет ему верить, но в его памяти столько боли, что он в лучших традициях самого Аида, предпочел отдалиться, чтобы не хлебнуть еще больше, когда отцу надоест возиться с ним. И пришел он сюда по этой же причине — обрубить сразу легче, чем однажды втрое заплатить за собственную доверчивость. А в чем-чем, но в трусости Загрей никогда не был замечен. Аид напрягается, пересаживая Загрея на постель, начиная подниматься, чтобы уйти, но Загрей останавливает его. В его лице отпечатываются все грани излома, словно Загрей знает, что должен остаться один, был к этому готов, и все равно не может. — Прости. — Хрипит сын, вжимаясь влажным лбом в его предплечье. — Я все понял. — И, противореча сам себе, хватает Аида за руку. В его дрожащих пальцах и жаре лба ощущается столько отчаяния и жадного голода, которому бесконечно мало этих последних прикосновений, что Аида топит в них, заливает с головой, когда Загрей все-таки отворачивается, стыдливо пряча лицо. — Пожалуйста, совсем немного, чуть-чуть. Давай так побудем, одну слабость, в конце, позволь мне, всего одну. Ты терпел меня столько времени, пожалуйста, еще немного… Загрей плачет. Слезы его — горячие. И алые, как кровь. Нужно оттолкнуть его, сказать — «достаточно» и уйти. Если Аид сейчас сделает так, как хочет Загрей, как хочет сам, то все когда-нибудь закончится еще хуже. Аид знает себя и свою поганую натуру. Он не умеет быть мягким, не умеет сострадать, а Боги не меняются. Ради Загрея он должен уйти, ведь не сможет дать сыну того, что тот в нем ищет. Аид не имеет никакого права на то, чтобы Загрей его любил. Не имеет права быть эгоистом за счет боли сына, за счет его счастья, которое рано или поздно обратится в горечь. Но как же хочется, чтобы Загрей продолжал смотреть на него с улыбкой, мягко, как совсем недавно. Чтобы сам искал его компании. Но долг есть долг. Загрей юн, какое-то время, Аид знает, тот будет в ярости, может устроит что-то, что всем Царством будут разгребать ближайшее десятилетие, возненавидит Аида сильнее прежнего, но будет в порядке. Аид об этом позаботится. Ему стоит неимоверных усилий накрыть ладонь Загрея своей, чтобы убрать пальцы сына со своего предплечья, медлит и Загрей оказывается смелее и решительнее, чем Аид. Беспечный мальчишка, как всегда не думающий о последствиях, оказывается храбрее и настойчивее, чем он сам. Загрей его целует. Это просто прикосновение, потому что мальчишка просто прижимается губами к губам, жмурясь и часто дыша, словно давя истерический смех над самим собой, но оно становится тем, что не позволяет Аиду уйти. Оно становится осознанием. Аид его не просто не любил, понимает Загрей однажды, выплывая из болезненного марева сновидений, он Загрея терпеть не мог, принимая его присутствие лишь из чувства долга, которым Владыка Подземного мира связан, словно цепями. Окончательное осознание оказалось болезненным. Больнее, чем любые травмы, больнее, чем Бездна за сердцем, сильнее, чем переломанные кости, рвущие плоть, в его мутных снах. Сегодняшний сон очень яркий, слишком реалистичный. В нем Аид смотрел на него так, что Загрею хотелось сквозь землю провалиться от разочарования в тяжелом взгляде. И усталости в нем, привычной, словно Аид ничего иного от него и не ждал никогда, хотя Загрей, там, во сне, и не чувствовал за собой какой-то вины… Зато помнил нужду. В одобрении, в ласке, в похвале. В прикосновениях. Эта нужда, с каждой провальной попыткой, с каждым резким словом отца, переплавлялась во что-то иное, что-то, что сжирало Загрея изнутри даже сейчас, когда вся эта память стала рваной дымкой на краю его сознания. И тем ужаснее было осознавать, что ничего, в общем-то, не поменялось. Как в самом Загрее, как был идеалистичным идиотом, так и остался, так и в Аиде — тоже. И все его жесты приязни, прикосновения и слова, все его внимание и забота зиждутся не на любви, лишь на чувстве долга, который отец всегда ставил выше всего. Загрей не мог позволить себе поверить в иное. Потому что контраст опыта в памяти и происходящего сейчас разрывал его разум на части. Бодрствуя, Загрей не хотел верить памяти и думать о том, что все происходящее фальшивка, просыпаясь, ужасался тому, к чему может привести подобная беспечная надежда. Однажды он уже вырывал ее из себя, долго, с кровью и кусками души, выбрасывая подальше, даже если это означало оставить незаживающую рану. Но рана все же не гноящийся кусок… отравляющий все остальное. Загрей вцепился пальцами в волосы, потянул, завыв сквозь зубы. Бросил отчаянный взгляд на закрытое Зеркало Ночи, мотнул головой, отгоняя навязчивые мысли о прохладе Бездны, о покое в ее беззвездных объятиях и поднялся на ноги. Ему нужны были ответы. В Загрее было достаточно мужества, чтобы не продолжать обманываться, надеясь урвать еще чуть-чуть так нужного тепла без причины. И достаточно совести, чтобы отказаться от предлагаемого, чтобы не заставлять отца делать то, что ему претит и те часы, что он проводит в покоях отца, в ожидании, кажутся ему изощренной пыткой, которая изводит его до отключки. Но с пониманием происходящего приходит облегчение. Оно кривит губы в дрожащей улыбке, солонит ржавым привкусом горло. А потом все снова переворачивается с ног на голову, потому что Аид обнимает его, крепко и так внутренне правильно, что Загрей не может от этого отказаться. Хрипит, но не может, словно эта нужда сильнее всего — страха, отчаяния, боли. Костерит себя за слабость, за глупость, гордыню и ненужную храбрость, за бессилие, за унизительные просьбы, которые отец ему никогда не простит, потому что сын Владыки не имеет права опускаться до подобного. И Загрей сам не понимает, как все, что кипело в его эмоциях, в один момент превращается в — это. В поцелуй. Все напряжение, вся обида и вина, вся нужда и все слезы, весь злой смех над самим собой, своей слабостью и своей неспособностью отказаться, превращаются в простое и теплое прикосновение, которое словно вынимает из него все кости и эмоции. Потому что теперь действительно — всё. Да.