Глухая скрипка

— Как превратить человека в животное?

— Заставить его вершить чужие жизни, основываясь на простой арифметике.

      Решиться… Всегда бывает сложно.              Нет, конечно, порой перед Нилом вставали рядовые задачи по типу купить сегодня на ужин мясо птицы или рыбу, и тогда это не сильно выбивало его из колеи или не позволяло мучиться днями. Он просто выбирал что-то одно.              Но в жизни Натаниэля часто появлялись задачи, решение которых не находилось на поверхности. И именно это отсылало его к прошлому себе, к прошлой жизни, прошлому всему.              Прямо сейчас он может донести Ваймаку на их организацию, рассказать всё, что он знает, но даже тогда у него не будет достаточных полномочий для организации захвата или даже предъявления обвинений. У полиции слишком мало официальных улик против них. А в одиночку Ваймак вряд ли сможет что-то сделать против их организации, даже не до конца понимая всю их опасность.              А тогда, если он не прибудет в срок, а они узнают, кто слил полиции всю информацию, ведь конспирация в виде «Доктор Агнес (мамин)» нужна вообще не для них, Свита моментально избавится от Элисон, Анны-Марии и Эндрю.              Нет, он просто не может допустить этого.              — Нил, слушай, я тут философию делаю, а ты же разбираешься в этом всём, да? — Нил вздрагивает, когда Ники неожиданно его окликает.              — Что? — он потерянно моргает, глядя на друга.              — Философия. Наш препод опять задал сомнительный вопрос, — он усмехнулся, глядя на листок. — Не поможешь? Я не понимаю, как правильно ответить.              — Что за вопрос? — Нил подошёл к столу и заглянул ему за плечо. — Давай помогу.              — Рельсы, едет поезд, — начал читать вслух Ники. — На путях лежат три человека, привязанные к ним. Поезд никак нельзя остановить, а предотвратить трагедию возможно только одним способом: толкнуть на пути перед троицей одного толстого человека. Тогда погибнет он, но те трое останутся живы. Если ничего не делать, этот один останется жить, а трое погибнут. Как будет правильнее поступить?              — Известно что-то о ком-то из этих людей? — Ники всматривается в листок.              — Нет, ничего. Только то, что я прочитал.              — А сам как думаешь?              — Ну… Из чистой арифметики, логичней будет скинуть того толстяка на рельсы, ведь тогда выживут трое, а это на два больше, чем во втором случае…              — А с юридической точки зрения такой поступок сочтут за убийство и посадят.              — Ты не помогаешь, — закатив глаза, сказал Ники. На лице Нила появляется вымученная улыбка.              — Я знаю.              — Ну… Вообще, я бы мог написать, что столкну его на пути. Чисто теоретически, если не говорить о юридической составляющей, ведь это философия, а не право, так будет логично и… В какой-то мере даже человечно, что ли?              — Готов убить человека собственными руками?              — Но бездействие — такое же преступление! — восклицает Ники.              — Да, это так. Однако чисто психологически это самое бездействие морально давит гораздо меньше, чем действие.              — Ну Нил, — Ники страдальчески стонет. — Что за газлайтинг! Я уже не знаю, что лучше…              — Всё гораздо сложнее. Ты вообще думал о том, что ты можешь убить трёх преступников и спасти учёного? Или, наоборот, убить учёного, чтобы спасти трёх преступников.              — Блять, — Ники тянет волосы и стучит костяшкой по лбу. — Как же я ненавижу философию!..              — А ещё… — он задумчиво посмотрел в сторону. — Ещё сложнее решиться на это, если все они близкие тебе люди. Тоже решишься так просто считать людей, если все они тебе дороги?              Выбрать всё равно придётся.              — Ты и не собирался мне помогать, да? — Нил выдавил из себя улыбку.              — Так я разве не помог? Это же философия. Налей побольше воды, распиши всё, о чём я тебе сказал, и будет тебе отличная оценка, — он достаёт телефон, вибрирующий в кармане. На экране одно уведомление о сообщении: «Крыша». — Всё, давай. Я пошёл.              На улице холодно, сильный ветер развевает его волосы, морозит лицо.              Только один вопрос у него крутится на языке: неужели он сможет вот так просто отказаться от этих встреч, от того, чтобы видеть эти глаза…              — В чём твоя проблема, Джостен? — спросил Эндрю, выдыхая густые клубы дыма. Он часто об этом спрашивал, и Нил каждый раз придумывал какой-нибудь невнятный ответ вместо того, чтобы просто назвать настоящую причину своего беспокойства.              Вместо того, чтобы назвать реальную проблему.              — Проблема в том, что сегодня очень холодно, а мы на крыше. Ветер же, — он кутается в куртку и натягивает на голову капюшон. Эндрю, сидящий в одной толстовке, волосы которого беспощадно раздувал сильный ветер, был явно не согласен с этим.              — Боишься заболеть? — с какой-то даже горькой усмешкой спросил он.              — Какая разница, — он запрыгнул на бетонное ограждение и устроился в метре от Эндрю. Тот покосился на него, но ничего не сказал, хоть на языке и крутилось «раньше ты садился ближе».              — Болеть хуёво, — только и сказал Эндрю.              — Да… Хуёво, — коротко согласился Нил.              «Хуёво» — это когда тебе ставят выбор между тем, кого ты пустишь на мясо: себя или близких.              «Хуёво» — это когда ты только-только начал забывать о том, что такое мазать анус пантенолом после каждой встречи с Ромеро, как тут тебе приходит новое уведомление о том, что он должен вернуться.              «Хуёво» — это когда ты намеренно отдаляешься от Эндрю, от Анны-Марии, от Элисон; когда ты врёшь психиатру о том, что всё в порядке, что ты справляешься…              Но людям с суицидальными наклонностями становится «слишком хорошо» как правило в те моменты, когда они уже стоят на краю крыши.              — Ты сегодня особенно странный, — замечает Эндрю. Нил поворачивается к нему и одаривает его лёгкой, ничего скрытого в себе не таящей улыбкой.              — Более странный, чем обычно? Я даже удивлён…              — Хватит.              — «Хватит» что? Я ничего не делал.              — Хватит смотреть на меня такими глазами, будто ты очень о чём-то сожалеешь.              Улыбка пропала с его лица. В глазах Нила пропал всякий блеск, когда Эндрю произнёс эти слова.              — Это не так.              Эндрю ошибался.              — Я не сожалею.              Нил ни о чём не сожалел.              Эндрю целовал его так же горячо, как и обычно, но с таким напором, будто подсознательно понимал, что видит его в последний раз.              Нил не сожалел о своём решении, не сожалел ни об одном дне, проведённом здесь, ни об одной минуте из жизни Нила Джостена, хотя порой он и хотел забыть вообще обо всём.              Эндрю нависал над ним, глядя прямо в глаза. Сегодня Кевина снова не было в комнате, и Нил решил остаться у Эндрю…              В последний раз.              Та ночь была не похожа ни на одну из других: Нил цеплялся за плечи Эндрю, отчаянно стараясь остаться в сознании, не потерять контроль, чтобы подольше быть рядом с ним, здесь и сейчас. Миньярд целовал его, доводил до изнеможения, но не торопился.              Для Эндрю у них было полно времени, и он не хотел никуда спешить. Он вообще всегда был таким с Нилом: постепенно, а не всё и сразу.              Нил же в своём отчаянье хотел всего и сразу. Всего Эндрю, его рук на нём, его голоса, его тяжёлого дыхания…              — Мы можем… Зайти дальше, чем обычно? — спросил Нил, понимая, что он уже на пределе. Эндрю замер.              — Дальше? — Нил не хотел говорить прямо, но оба они прекрасно понимали, что кроется под этим «дальше». — Ты серьёзно?              — А что? Похоже, чтобы я шутил? — Нил улыбался, как ни в чём не бывало. Эндрю хмурился, глядя на его невозмутимое лицо.              — Я…              — Если ты не хочешь, я настаивать не буду, ты же знаешь, — заверил его Нил. — Можем прямо сейчас закончить, и…              — Ты пару дней назад рассказал мне о том, что тебя насиловали, а сегодня ты так просто… — Нил взял его руку в свою и положил ладонь себе на щёку.              — Помнишь, ты говорил мне меньше думать? — Эндрю кивнул. — Так вот. Додумывай за людей меньше, и будет тебе счастье.              — Нил…              — Я в порядке.              — Ты ни в каком не в ёбаном порядке, — цедил сквозь зубы Эндрю. Тогда Нил поднялся на локтях и серьёзно посмотрел Эндрю в глаза.              — Если не хочешь меня трахать прямо сейчас — так и скажи. К чему разводить всё э…              Миньярд поцеловал его, тем самым «заткнув» Джостена.              Нил искренне не знал, сколько может продлиться эта обманчивая иллюзия счастья, но когда Эндрю толкался в него, когда шептал на ухо о том, что он рядом, Нилу казалось, что так будет всегда…              Четыре утра. Нил сидит на краю кровати одетый и собранный. Эндрю устал, поэтому наверняка не услышал и не почувствовал, как тот встал.              Нил хочет коснуться его волос, хочет поцеловать напоследок, но одёргивает руку и запрещает своим желаниям осуществиться. Он и так позволил себе слишком много сегодня, он позволил себе почувствовать себя живым…              После этого падать с высоты будет слишком больно.              Он неосознанно улыбается, любуясь спящим Эндрю, и всё же не сдерживается от того, чтобы натянуть на него одеяло посильнее. Эндрю, кажется, не просыпается, и Нил поднимается с постели.              Чужая рука хватает его за запястье. Сонный Эндрю приподнимается на локте и непонимающе хмурится, глядя на Нила.              — Я пойду налью себе воды, — шёпотом говорит Нил. — Тебе принести?              Эндрю молчит. Тогда Нил наклоняется, чтобы оставить у него на лбу поцелуй, и тот ложится обратно как ни в чём не бывало.              Нил поднимается с постели и выходит из комнаты. Возвращается к себе и хватает подготовленный заранее рюкзак.              Он выходит на улицу и вдыхает свежий, ещё прохладный утренний воздух. Берёт машину, чтобы бросить её подальше от аэропорта, заводит двигатель и уезжает.              Он прощается со всеми: с университетом, со скрипкой, с друзьями… С Кевином и Ники, с Анной-Марией и Элисон, с Эндрю…              Он не чувствует ничего, припарковываясь под окнами многоэтажки и бросая телефон там же, не чувствует ничего, когда садится на самолёт.              Он абсолютно точно не чувствует, как умирает изнутри.              Когда самолёт приземляется в Луизиане, Натаниэль прощается с Нилом.