Пигалица

Любовь должна быть придумана заново, это известно. Артюр Рембо. «Одно лето в аду»

Орвуд Леви знал плохо — нечасто доводилось в нем бывать, а в этот район он и вовсе попал впервые. Экипаж остановился возле трехэтажного особняка. Когда-то этот особняк наверняка был роскошен, но сейчас начал ветшать: выцвела и облупилась краска, рассохлись оконные рамы, разбитый вокруг дома садик одичал и неухожен. Леви невольно вспомнил шикарное изумрудное колье Веры: на косметический ремонт дома его бы точно хватило. Встретила Леви молоденькая служанка в аккуратном коричневом платье. Вырез платья был приятно глубоковат, а юбка заметно короче, чем у средней горожанки. — Капитан Леви Аккерман, добро пожаловать в дом Ланжевенов, — служанка поклонилась ему, показав грудь с еще более соблазнительного ракурса. — Пойдемте со мной. Перед домом Леви заметил кресло, а в нем — грузного старика: тот замер в неестественной напряженной позе. Старик с усилием повернул голову к Леви и уставил свои бледные, водянистые глаза; седые волосы на его голове клочьями торчали в разные стороны, лицо было испещрено морщинами. Должно быть, это Грегор Ланжевен, муж Веры. Паралич — трагическая случайность, или к этому приложила руку Вера, чтобы творить все, что вздумается? Говорили разное. Наверняка Ланжевен принял Леви за нового любовника жены, но самому Леви было совершенно и глубоко насрать, что о нем думает парализованный толстосум, которому хватило дурости жениться на эскортнице. Он, сидящий здесь, как садовое украшение, даже на собственном заводе ничего не решал. С Верой Леви пересекся на нескольких встречах внутри Конгресса. Ее везде сопровождали двое инженеров, юрист и бухгалтер, с которыми она постоянно советовалась, — но переговоры вела сама, и в довольно агрессивной манере. Ей удалось вписаться в пару контрактов — несмотря на то, что, с ее слов, это требовало больших вложений в развертывание производства. У Леви в голове дебет с кредитом не сходился — зато отлично сходился со сплетнями, которые он услышал на торжестве, поэтому Ханджи от сотрудничества с Верой он отговорил. Служанка пригласила Леви в богатый тусклый холл, увешанный портретами, провела вверх по винтовой лестнице с обшарпанными перилами. На втором этаже она остановилась перед массивной белой дверью — похоже, что звуконепроницаемой. — Госпожа ждет вас, — сказала служанка и открыла перед ним дверь. Нос защекотало сладким запахом роз, едва Леви вошел. Вошел — и потерялся в интерьере. Просторная, вроде бы, спальня была сплошь уставлена изящной светлой мебелью: шкафы и шкафчики, разнообразные столики, гигантская кровать с балдахином в углу. Тяжелые золотистые портьеры на окнах, а на стенах — пушистые причудливые ковры. В отличие от остального особняка, в свою спальню Вера вложилась. Даже слишком. По центру комнаты был диванчик на изогнутых ножках, перед ним — овальный мраморный стол. Рядом с огромным букетом белых роз на этом столе была початая бутылка портвейна, а сама Вера стояла рядом — с бокалом в руках, одетая в голубое струящееся платье — милое и совсем не провокационное, как на открытии Конгресса. Волосы распущены, на шее надето тоненькое бриллиантовое колье. Перчатки на руках, конечно же. Очень красивая — похожа на святую Розу, какой ее изображала церковь. — Вина? — спросила она первым делом, едва увидела Леви. — Не надо. Вера молча глотнула из своего бокала. — Присядете? — она указала на диванчик. Леви прошел в комнату и развалился на диване, оперевшись рукой на спинку и закинув ногу на ногу. — Цветы от поклонника, одного молодого аристократа, — зачем-то сообщила она и взяла со стола открытку. — Он так трогательно ухаживает. Вместе с букетом стихи прислал. Вот, послушайте: «В твоих глазах — услада моря…» — Я думал, тебя убили, — прервал Леви. Вера вздохнула, положила открытку на стол и отошла к окну. — Вы уже видите, что нет. — Чьи тогда это были трупы? Обезглавленные, с отсеченными руками, в форме Разведкорпуса. Вера повернулась к нему спиной. — Моих подруг. — Подруг у тебя было три, а трупа — четыре. Она молча осушила бокал, вернулась к столу и налила еще портвейна. Села рядом с Леви — близко, так, что его рука, лежавшая на спинке дивана, оказалась позади нее. Почти что упала в объятия. Вера, однако, избегала смотреть в глаза и пялилась в свой бокал. — Чей был четвертый труп, Вера? Она подняла на Леви взгляд и залпом выпила весь портвейн. — Я не знаю. Женщина какая-то вдоль дороги шла в город. — И почему она вдруг оказалась одета в форму Разведкорпуса? Вера бросила на него мутный взгляд и уставилась в пустой бокал. — Мне нужна была ее одежда и ее кошелек, — еле слышно пробормотала она. Что? Вере нужна была одежда и деньги? И… Леви понял: — Только не говори, что это ты ее убила. Она снова налила портвейн и выпила пару глотков. Не ответила, не кивнула, даже не взглянула на Леви. Внезапная догадка его поразила. — Стой, ты убила их всех? — Они начали ныть, — раздраженно ответила Вера. — Хотели вернуться в Трост и сдаться военполу — думали, что полицаи спасут их шкуры. Наивные. Сами бы сдохли и меня бы подставили — их бы даже пытать не пришлось. Те дуры и вас бы заложили, понимаете? О да, Леви понимал. Он ходил по краю, идиот. На месте Эрвина он бы после этой выходки отправил себя обратно туда, где взял. Стоила ли смерть тех девушек жизни и свободы Веры? Этот поступок, вероятно, спас ее — но при этом был в высшей степени жестоким. Пожалела ли сама Вера о том, что сделала? Задумалась ли она о правильности этого выбора? У Леви не было ответа ни на один из вопросов, и он не знал, как бы сам в этой ситуации поступил. Спросил он, однако, другое: — Ты же пигалица была, как четырех человек грохнуть умудрилась? Еще и с сожженными руками. — Перерезала им горло во сне, — спокойно ответила она. Леви вспомнил — на ее глазах он перерезал горло тому сутенеру, а потом сам же отдал девушкам нож. В животе похолодело. Вера продолжила: — А ту прохожую я обманула. Попросила помочь, наплела какую-то чушь про перевязки и увела ее с дороги. Как сейчас помню: она наклонилась к моей сумке, и я ударила ее камнем по затылку. Сложнее всего было пилить кости, нож их не брал, и я… Неважно, долго рассказывать. — Помолчав немного и поболтав вино в бокале, она заговорила вновь: — Я так тогда испугалась… Что мертвых девочек узнают, донесут людям хозяина, а те найдут меня. Хотела сбросить тела в колодец, но они были слишком тяжелые. Святая Сина, я их пилила, как дрова в камин, ничего не чувствуя. Еще и святых поминает, рассказывая об убийстве. Не боится даже: понимает, что они оба повязаны кровью — и этих девушек, и людей, которых Леви сам убил четыре года назад. Она явно была в отчаянии, раз так подло с ними поступила. Леви представил, как та мелкая девчонка, которую он вытаскивал из дерьма, хладнокровно отпиливает голову у трупа подруги. Девчонка, которая ревела у него на плече, которая едва ли не умоляла вытащить ее подружек, — теперь повторяла его слова: «сдохнуть, пытать, заложить». Леви говорил ей не быть доверчивой — она сработала на опережение и обманула другого доверчивого человека. И про тавро Леви, помнится, сказал — чтобы от него избавиться, руку придется отрезать… Бля. Это он во всем виноват. Он ее такой сделал. Научил самому плохому, что умел, а в смеси с ее трусостью и извращенной фантазией вышел сраный динамит. — А что до рук, — продолжила Вера, — то утром поймала попутную повозку, упала там на пол и разревелась. И тогда же поняла, как сильно болят руки. До этого даже не замечала. Вера потянулась к бутылке, но Леви схватил ее первым. — Отдайте! — закричала Вера. — Прекрати напиваться, когда разговариваешь со мной. Она поникла и обхватила голову руками. Все же ей самой больно от того поступка… Леви поставил бутылку на пол и дотронулся до плеча Веры, почти чувствуя тепло кожи сквозь тонкую воздушную ткань ее платья. Что ей сказать? Не обвинять ведь ее, но и ободрять нельзя — убийство есть убийство, особенно… такое жестокое. Вслух признать вину, разделить ответственность? Пустое самобичевание для него, напрасная индульгенция для нее. Так и не подобрав слов, Леви сказал: — Иди сюда, обниму тебя. Вера недоверчиво покосилась на него, и Леви сам привлек ее к себе, обхватил — крепко-крепко, всерьез, и она прижалась в ответ. От нее пахло вином и сладковатыми дамскими духами. Тоненькая и теплая, податливая — заобнимал бы всю… Пока никто из них двоих не зашел слишком далеко, Леви выпустил Веру, отодвинулся и сказал: — Будешь столько пить — недолго твоя красота проживет. — Лучше бы я сама… — она начала, но осеклась и замолкла. Леви вернул ей бутылку. Вера вцепилась в нее и потянулась налить еще бокал, но покосилась на Леви и отставила бутылку в сторону. — Кстати, спасибо вам за революцию. Вы, сами того не зная, убрали крупнейшего рабовладельца Стен. — Это кого? — Министра народной политики, — криво усмехнулась она. — Жирная мразь, чье тавро я ношу до сих пор. Она подняла ладонь в лайковой перчатке и покрутила ей в воздухе. Леви тогда решил рискнуть и позволил ее правой руке сгореть до той степени, когда кожа уже обуглилась, но кость еще не видна. Такой ожог зарастает уродливыми толстыми рубцами, и Леви тогда подумал — вдруг тавро все же получится выжечь, как хотела Вера. Получается, зря причинил девчонке столько боли и испортил руку. Подзатыльника бы дать четыре года назад: Вере — за идею, себе — за то, что кинулся воплощать… Нет, пустые сожаления, прошлого не изменить. И вообще, Вера вроде бы говорила о своем бывшем хозяине… Леви ухватился за эту тему: — Главнокомандующий Закклай позаботился о том, чтоб он не остался безнаказанным. — О, я наслышана. Жаль, на площади его не выставил — мне говорили, что очень хотел. Лично бы пришла посмотреть, как эта гнида жрет свое говно. Ткнула бы в него моим тавро, а потом плюнула в рожу. Мало кто знал об этом пикантном увлечении Закклая. Значит, у Веры есть контакты среди высокопоставленных военных чинов… Оно и понятно, какие контакты. Даже думать не надо. Сплетни, увы, не врут, но Леви хотел услышать все от нее. Он заговорил: — Вот какое странное дело: завод Ланжевена был убыточен, пока не появилась ты. Как только Ланжевен женился — завод начал выходить в плюс. — Завод выпускал устаревшие товары, а я очень настаивала на открытии новых производственных линий, внедрении заморских технологий, — серьезно сказала она. — Наверное, у меня талант к предпринимательству… — А я слышал, что ты дорогая проститутка и у тебя свой бордель, — перебил Леви. — В чем противоречие? — Например, в том, что доходы завода — это отмытые деньги из твоего борделя. Ты через цепочки посредников назаключала контрактов с короной и армией — а это идеальная почва для махинаций. Вера прищурилась. — Попробуйте это доказать. Вот так в лоб, даже не отпирается. Конечно, доказательств у Леви нет и не будет — он не бухгалтер, не юрист и даже не следователь, да и других дел по горло. Но теперь Вера знает, что он знает: этого достаточно. — Я вытащил тебя из одного борделя, чтобы ты пошла в другой, а потом и свой открыла? — сказал он, глядя перед собой — на пушистый настенный ковер. Гребаные пылесборники. Натащить в комнату роскошного барахла Вера догадалась, а держать его в чистоте будто бы и не надо. — Я зарабатывала единственным, что умела, — отозвалась Вера. — Оправдание, — отрезал Леви. — Свинья везде найдет грязь. Пиво, например, в баре носить — даже уметь не надо, но ты выбрала торговать телом. Теперь и других девушек в это втягиваешь. — Знаете, в чем суть предпринимательства? — Она говорила быстрее — заиграло в крови вино. — Вы умеете что-то, и умеете это хорошо — значит, на этом можно заработать. Организовать других — и заработать еще больше. А если приложить немного ума… Леви это насмешило: — Уж мне-то не рассказывай. Я был, как ты выражаешься, «предпринимателем» в сфере краж, грабежей и вымогательств, когда ты и языком болтать толком не умела. Она удивленно уставилась на него. — Я думала, вы солдат. — Сейчас — солдат. Но не всегда им был. Она задумалась, будто укладывала эту новость в голове. А Леви, поддавшись порыву, продолжил: — Я родился в Подземном городе, Вера. Моя мать была Аккерман — из семьи, когда-то впавшей в королевскую немилость. Она была в бегах, скрывала свою личность. Попробуй догадаться с первой попытки — чем она зарабатывала? Секунда, другая, третья… — Святая Сина… — ахнула Вера. — А я все думала, почему вы… — Вот поэтому, — оборвал ее Леви. — Сболтнешь кому-нибудь — язык отрежу, и я не шучу сейчас. Ее выдержка кончилась: Вера вылила в бокал остатки портвейна. Леви продолжил: — Ты ведь знаешь, что это все — не от хорошей жизни. Почему я должен это объяснять тебе? Тебе, блядь, Вера. Леви взял ее за правую руку — там, где под дорогой лайковой перчаткой пряталась изуродованная тавро и ожогами кисть. Веру передернуло, но она упрямо сказала: — Девочки сами идут ко мне работать. Я не выжигаю им тавро на телах, плачу зарплату, не отбираю еду. Даже с лечением помогаю, если вдруг что. Они свободные и работают со мной по своей воле. — Обманывай себя дальше. Они торгуют телом, потому что у них не осталось выбора. Самой-то как было ложиться под мужиков за деньги, нормально? — Нормально, — нагло ответила она. — Я вижу. — Леви взял пустую бутылку, повертел в руках и поставил обратно. Вера сперва отвела глаза, но вдруг взглянула на него — искоса, хитро. — Под некоторых мужчин хочется лечь. Рука в перчатке коснулась его бедра, чуть погладила, да так на нем и осталась. Вера приблизилась; повеяло вином. Дыша почти в ухо, она шепнула: — Леви… Мне ведь уже не шестнадцать лет. Я взрослая женщина. У вас больше нет преград для близости со мной? Мастерски соскользнула с разговора… Тепло ее губ отпечаталось под челюстью — там, где бился пульс. Ощущения накрыли волной — щекочущими мурашками по левой руке, трепетом в груди, жаром внизу живота. Еще поцелуй — рядом, и еще один… Леви на секунду прикрыл глаза. Делает ли Вера это с каждым, или помнит реакцию его тела на тот поцелуй — в день их знакомства, в зачуханной трактирной комнате? Отчего-то Леви был уверен во втором. — И сколько ты возьмешь за ночь? — спросил он из любопытства. — Нисколько. Это мое желание. Ее слова, прикосновения, близость тела, тягучие поцелуи в шею его взбудоражили. Брюки начали давить. Вера горячо прошептала: «Поцелуйте меня, прошу вас», и любой бы на его месте потерял голову, но Леви, глядя на пыльный, явно дорогой ковер, сказал: — Посмотри-ка ты, Вера, на себя. Что с тобой стало? Пьешь, зарабатываешь непонятно чем, обманываешь всех вокруг. Я уверен, что ты и меня где-то наебала. Наебала ведь? Она отстранилась, уставила на него пьяные глаза и невозмутимо заявила: — Хватит, я не понимаю, о чем вы. Идите ко мне, я вас безумно хочу… — Я не договорил! — оборвал Леви. Внутри все горело; руку, которая тянулась к нему между ног, он успел перехватить. — Я тебя освободил — и вот так ты распорядилась свободой? Сперва убийство подружек, потом бордель. Мошенничество. Этот унизительный для твоего старика брак. Не похоже, что тебе хотя бы капельку стыдно. Даже знать не хочу, как ты поднималась со дна и откуда у тебя столько денег. От них несет кровью и дерьмом хуже, чем от стоков в Подземном городе. — Леви повернулся к ней, посмотрел прямо в глаза и закончил монолог: — Я не копрофил, чтоб с тобой спать. Она не сразу поняла оскорбление: отодвинулась, уставилась в недоумении, но ее выдали яркие розовые пятна — они расплывались на красивом лице, уродуя его. — Пошел вон, — тихо произнесла она. — Я до сих пор не позвала охрану только потому, что по гроб жизни обязана тебе свободой. От злости и, вероятно, опьянения аж на «ты» перешла. — Я твою охрану уложу за пятнадцать секунд. Спорим? Вера вскочила и отбежала к шкафу, встала возле него, тупо уставившись на себя в зеркало. Ее покачивало. Неудивительно: она выхлестала бутылку портвейна за считанные минуты. — Убирайся отсюда, — выдавила она сквозь слезы. — А я еще была в тебя влюблена. — Сама во всем виновата, — ответил Леви, поднялся с дивана и зашагал к выходу. — Я? — взвизгнула она ему в спину. — Виновата, что влюбилась в мужчину, который был ко мне добр, помог, освободил, убивал ради меня, всю мою жизнь перевернул? Ты называешь это «виновата»?! Да что с тобой не так? Он имел в виду, что виновата в другом, но — насрать. Сзади стукнули дверцы шкафа, брякнули бутылки. Ну конечно… Сейчас Леви уйдет, а Вера напьется вусмерть. Он только что разбил ей сердце. Хотелось думать, что оно где-то в ней осталось — сердечко той мелкой пигалицы, которую он подкармливал и защищал от всяких уродов. Леви уже взялся за ручку двери, но замер и произнес: — Стихи твоего поклонника ужасны. — Это еще почему? — Как он там написал — «услада моря»? Идиот. Море соленое. Горькое даже, — сказал Леви и, не оглядываясь, вышел из спальни Веры. Он спустился по винтовой лестнице. Служанка, скучавшая в холле, подскочила и очаровательно улыбнулась ему: — До свидания, капитан Аккерман, будем рады вам в доме Ланжевенов! Настолько рады, что, если Леви вдруг окажется поблизости, вместо титек служанки его встретит снайперская пуля. Съездил, бля, в Орвуд к девушке. Всё вышло куда хуже, чем он ожидал. Образ, который Леви слепил в своей голове, еще на Конгрессе треснул, а сегодня — разлетелся вдребезги. На улице солнце скрылось за тучками; пахло вечерним холодком и сыростью — но не затхлой, как в подземельях, а приятной, свежей: скоро пойдет дождь и смоет с улиц всякую мерзость. Жаль, в богатые особняки дождю не пробиться. Леви заметил кресло Ланжевена; старик сидел все в той же странной позе — не сдвинулся, казалось, ни на миллиметр. Смотрел куда-то вдаль — неясно, то ли там было что-то интересное, то ли больше никуда посмотреть он не мог. Леви подошел к Ланжевену и присел рядом с ним на корточки. Старик опустил взгляд, долго смотрел на Леви сверху вниз и, с заметными усилиями ворочая языком, хрипло произнес: — Что вам нужно? — Вы знаете, что ваша жена вам изменяет? — Да. — А про махинации с деньгами, с заводом, про ее нелегальный заработок — тоже знаете? Старик дернул головой — вроде как кивнул. — Она людей убивала, — продолжал Леви. — Если все ее преступления сложить, на гильотину наберется. — И что? — Зачем она вам? — Люблю. Чушь. Чушь, глупость и слепота. Даже со стороны видно — Вера его воспринимает, как мебель. Удивительно, что выставила ко входу, а не задвинула поглубже во двор, с глаз долой. И даже при всем ее явном пренебрежении старикан говорит — «люблю». Совсем как Микаса, которая ждет, что Эрен вернется, и они встретятся снова. С Эреном, который всегда воспринимал ее, как должное, и теперь сгинул где-то в Марлии — положив свой несуществующий титанический хуй на всех, и на Микасу в том числе. Проклятие ли это рода Имир, или всего рода человеческого, но такая любовь — полная херь, подумал Леви. Если бы у него была женщина, то только та, которая любила бы его так же, как и он ее. Она бы положилась на его твердое плечо, а он — на ее мягкую грудь. Равноценно — и только так, а все остальное — говно собачье.

***

В Митру Леви вернулся к полудню следующего дня. «Капитан, вас обыскалась командор Зоэ», — сообщили ему рядовые возле штаба. Ханджи он нашел в зале для совещаний. Она была взлохмаченная, суетливая и взбудораженная до предела. — Где ты был, Леви? — воскликнула она. Как всегда — ни здрасте, ни насрать, но Леви к этому давно привык. — У меня увольнительная, между прочим. Я ездил в гости к нашей общей подруге Ланжевен. Кажется, она на меня слегка обиделась. — Все же любовница твоя?.. А, да ну ее, наплевать, — затараторила Ханджи и подняла со стола конверт. — Знаешь, что это за письмо? Представь себе — Эрен вышел на связь. Этот подонок живой! И ты охренеешь, что он пишет. Он хочет, чтобы мы… Нет, лучше сам это прочитай. На, держи, читай, у меня слов нет. Объявился Йегер?! Про Веру Леви мгновенно забыл.