Sexualem imperitia

Член болезненно пульсировал в руке. Ему будет достаточно сделать несколько движений кистью, чтобы получить разрядку. Можно кончить и не прикасаясь к себе, он выяснил это уже опытным путём, но тогда точно укрепится его бесславная теория насколько эта женщина глубоко проросла в него, что даже оргазм он испытавает, просто думая о ней. А так, он может контролировать процесс. Контроль, это все, что у него ещё осталось. Хотя бы его видимость.

***

Они провели прекрасный день вместе. Гермиона уговорила его, с довольно интригующей ухмылкой, на «клишированное развлечение для парочек», что, как оказалось, включало в себя прогулку в парке, катание на лодке по небольшому озеру и поедание всего, в чем содержалось огромное количество масла и сахара. В былое время он бы лишь надменно фыркнул, предложи ему кто-то подобный выходной. Но не теперь, нет. От катания на аттракционах он категорически отказался. Пришлось прибегнуть к стандартному «я стар для этого дерьма», что вызвало ее смех. Не признаваться же, что он не хочет выблевать все внутренности, ибо полеты на метле и без оной это одно, а вот железные конструкции, держащиеся на Мерлин знает чём, совершенно другое. Для вида, и чтобы хоть немного поддержать репутацию, он морщил нос и закатывал глаза, но уже через пять минут до него дошло в чем дело. Она затеяла все это в надежде выполнить его несбывшиеся мечты юности о свиданиях. И это осознание на краткий миг выбило почву из-под ног. Как-то раз он поделился с Гермионой, как отчаянно копил пару месяцев и стащил ещё фунт у отца, чтобы сводить Лили на открывшуюся в городе ярмарку выходного дня. Тогда у него хватило денег, чтобы прокатить Эванс на колесе обозрения, самому оставаясь на земле, купить ей газировку и сладкую вату, а после мямлить и притворяться, что он больше ни в чем не заинтересован, когда по правде деньги кончились, и гордость не позволяла в этом признаться. Пользоваться же сбережениями Лили казалось недостойным его представлений о рыцарях, в кои он записал ошибочно себя. С Гермионой было проще. Она делала его проще. Снимала слой за слоем его комплексы, доказывала из раза в раз, что с ней ему не нужно бояться насмешек и унижений. Что она не воспользуется полученной информацией против него. С ней было определенно легко, и оттого мучительней каждый раз было вводить в заблуждение. Прощаясь у порога ее квартиры, она, с новыми веснушками после дня на солнце, пропахшая попкорном и с растрепавшимися волосами, притянула к себе и в этот раз поцеловала уже основательно. В парке, зная его насторожённость и предубеждение к яркому проявлению эмоций на публике, Гермиона лишь несколько раз чмокнула в губы в знак признательности, или когда ей просто захотелось увидеть, как он неодобрительно хмурится на «столь фривольное поведение». Но стоя у двери, в пустом подъезде, она уже не стеснялась и не опасалась его недовольства. Мисс Грейнджер была бесспорно одаренной волшебницей, но подозревай он, что эта одарённость распространяется и на ее умения прикусывать его нижнюю губу, слегка оттягивая, а потом зализывать так, что мурашки были не только на руках, но и спине, то сбежал бы от неё ещё на первом свидании. То, как она втягивала его язык к себе в рот, не оставляло простора для воображения, что ещё она могла бы так пососать. При этом, стоило им только разорвать поцелуй, Гермиона казалась лишь слегка разрумяненной и с милой улыбкой могла продолжить с ним разговаривать, приглашая к себе, в то время как у него был каменный стояк и слегка кружилась голова. Именно поэтому он позорно сбежал, прикрывшись непонятно откуда взявшимися делами, и моментально аппарировал к себе, на ходу сбрасывая одежду, направляясь в ванную, оставив ее растерянно стоять на лестничной клетке.

***

Включил кран, чтобы вода хоть немного остужала кровь и заглушала вскрики, которые непременно будут ближе к концу. Он жил один, к тому же в доме, но мало ли, вдруг все же соседи услышат и подумают, что тут кого-то убивают. Его всегда поражала эта черта, учитывая, насколько тихим и закрытым он всегда был. Возможно, таким образом его психика что-то компенсировала. Он всегда кончал громко, что выяснилось, когда он решил сентябрьским утром оттянуть резинку штанов в слизеринской спальне и уставился на утренню эрекцию в тринадцать лет. Тогда он сходил с ума по другой девочке, и, представляя ее потной после одной из их летних игр у неё на дворе, впервые прикоснулся к себе. Именно это, а не что-то более темномагическое подтолкнуло его тогда к размышлениям о новом заклинании, которые и вылились потом в изобретении муфлиато. Несмотря на хиппи и свободную любовь у маглов, сексуальное образование что там, что в магическом мире, мягко говоря, оставляло желать лучшего. Все, что Северус знал к своему возрасту, это что мальчики и девочки отличаются друг от друга ниже пояса, да и выше тоже. Чего стоили только «сиськи Аманды Эджкомонд, на которую дрочит пол-Хогвартса», со слов Эйвери. Откуда берутся дети, да и что такое дрочить, он прочитал только этим летом, украдкой взяв в городской библиотеке медицинский справочник и заглянув в соответствующий раздел. Разумеется, в факультетской гостиной от старшеклассников постоянно слышались скабрёзные шутки, но их смысл Северус улавливал далеко не всегда, хотя и ухмылялся, притворяясь всезнающим. Поллюции, наконец-то он узнал, что это были именно они, случались с определенной регулярностью уже несколько месяцев на момент его «грандиозного» открытия по части разности полов. Когда он проснулся, ощутив влажность и липкость между ног в первую неделю каникул, то целый день не выходил из комнаты, так как казалось, что он надул в штаны, как какой-нибудь младенец, и стоит только показаться на улице, то все об этом узнают и начнут смеяться. Потом он начал сопоставлять факты и понял что, «пень-то небось уже дымит, а?» по элегантной характеристике его папаши, в основном в присутствии Лили. Отсутствие хоть каких-то знаний по теме заставляли его из-за этого каждый раз жутко краснеть и быстро с ней прощаться, чтобы скрыться на пустыре недалеко от дома, где он подолгу стоял или ходил с большим дискомфортом, пока его не отпускало. Тогда, лёжа за темно-зелёным балдахином, и в некоторой степени опасливо, он сдавил в кулаке член. То, что приятнее со смазкой, что не стоит прикасаться к гиперчувствительной головке после оргазма, что его особенно возбуждают круговые движения, а если нажать на промежность под мошонкой можно увидеть фейерверк, он узнает намного позже. Но тогда, тогда мальчишке, в чьей голове была полная каша из простецкого воспитания с улиц Коукворта, сдобренного снобизмом и при этом графичностью баек однокашников, приправленная гормонами, ему наконец-то захотелось узнать, о чем все так много говорят. Он никак не подозревал, что, когда будет кончать перебудит всю спальню и придётся неубедительно врать, неловко поправляя штаны для сна, будто приснился кошмар. Судя по кривым ухмылкам никого ему не удалось провести, но неожиданно взыграла то ли мужская, то ли слизеринская солидарность и инцидент замяли.

***

Сразу оттянуть мошонку слегка вниз, чтобы отсрочить подступающее удовольствие, подержать так немного и отпустить. Сегодня он намерен, пусть и ненадолго, но все же продлить процесс. Сжать зубы и провести большим пальцем по головке, сдвинув кожу вниз. Шершавость рук даже неплоха в данном случае: помогает немного отвлечься. Вторую руку тоже стоит пока пустить в дело, чтобы немного поперекатывать яйца. Бёдра инстинктивно движутся вперёд, тело лишается контроля. Отпустить мошонку и надавить пальцем на промежность, слегка массируя. Из горла вырываются всхлипы, так не похожие на его привычный низкий голос. Ему было бы стыдно и будет стыдно потом, но сейчас до одури, до мелких чёрных точек в глазах хорошо. Сдавить член у основания, так как финал снова подкрался слишком быстро. Знает, что долго не протянет, потому что целый день сегодня он дышал ею, невольно прикасался к руке, украдкой целовал в макушку, слизывал остатки шоколадного мороженого с губ во время поцелуя. Пара неглубоких вдохов. Перед глазами стоят ее голые коленки, так невинно и так соблазнительно появляющиеся при ходьбе, когда подол юбки слегка задирается, скромный вырез, в который он сумел заглянуть и увидеть ложбинку между грудей, когда она наклонилась поправить шнурки на кедах. Рука снова начинает двигаться. Он представляет эту самую грудь перед собой. Здесь, в душе, влажная, со стекающими каплями, задевающими соски, которые он мог бы облизать. Он почти уверен, что они у неё такие же розовые, как и губы. Ладонь движется все быстрее, и из горла против воли вырывается стон, а потом ещё и ещё. Ягодицы напряжены и ритмично сжимаются в такт его движениям. Яйца поджимаются и желание кончить возобладает над всем остальным. Как всегда перед самой разрядкой, он представляет, что это ее рука и воображает, как она склоняет голову между его ног. Он дышит рвано, оттягивая неизбежное, рука останавливается. В этом определенно есть доля желания помучить себя. Наказать, сам до конца, не понимая, в чем его вина. Рот открыт, кислород поступает рвано и редкими порциями, предэякулят сочится, и ему до одури хочется, чтобы с ним сейчас была она. Движения становятся рваными, вторая рука опирается о стену, почти ледяные струи нещадно бьют по спине. Последний толчок и вот уже сперма разлетается по белоснежному кафелю. Ему кажется, что он давно, если вообще когда-то так сильно и долго кончал. Эта мысль настигает каждый раз, когда он мастурбирует, думая о ней. Грудная клетка вздымается как после марафона, а по телу разливается тепло, как от травки в юные годы. Но эйфория от выброса дофамина быстро сменяется чувством отвращения к собственной трусости.

***


Они встречались уже три месяца. Три грёбаных месяца. Если слово «встречаться» ещё уместно в его возрасте. И за все это время он так и не набрался храбрости сказать ей. Да и как сказать молодой, умной и обворожительной женщине, которая смотрит на него с таким теплом, с такой лаской и ожиданием. Северусу нравилось целовать ее, он сходил с ума от ее запаха и мягкости тела. То, с какой частотой он передергивал за все это время вполне вероятно скоро станет соразмерно количеству его юношеского рукоблудия. Он был жалок. То, как он зависел от неё, от ее мнения, от ее настроения ещё больше возвращало его в безрадостное подростковое время. Сравнивать те, детские, яркие, злые, на грани помешательства чувства и эти, не хотелось. Возможно потому, что в глубине души он понимал и страшился этого понимания, что в отличие от довольно далёкого «тогда», сейчас он действительно узнал всю громаду и тяжесть заключённые в коротком слове из шести букв. Хорошо, что у него, старого влюблённого идиота, пока хватало выдержки и мозгов не показывать, насколько она ему нужна. По его абсолютному убеждению, люди всегда начинают пользоваться теми, в чьей привязанности уверены. Каждый раз, когда доходило до поцелуев и легкого петтинга, брюки будто становились на пару размеров меньше. Каждый чертов раз. Он был уверен, что его либидо умерло в корчах ещё на первых пожирательских показательных «суаре» с маглорожденными ведьмами и маглами. Тем не менее, тело, которому уже скоро пойдёт шестой десяток, регулярно начало доказывать ему обратное. И тем не менее, максимум на который он решался, это запускать ладонь в ее волосы и довольно сильно сжимать талию. Каждый раз, когда она тянулась к его ширинке, Северус находил оправдания, чтобы остановиться, хотя его возбуждение было вполне очевидно, так что оставалась надежда, что в собственной привлекательности он не заставил ее сомневаться. Благодаря общественным студенческим душевым, Северус убедился, что с определенной частью анатомии у него все в порядке, поэтому опасения сводились к тому, что стоит ее руке прикоснуться к нему, как все закончится, и сразу станет ясен масштаб его некомпетентости. Вначале он решил, что просто не скажет. Северус обложился книгами и пособиями, даже взял напрокат пару порнофильмов, представлял все в деталях в воображении, но стоило ему встретиться с ней лично, как казалось все приобретенные теоретические знания меркли перед громадой отсутствующей практики. Однажды он уже был в подобной ситуации, когда ему было пятнадцать, и он ещё пытался надеяться на что-то с Лили. Но тогда, они хотя бы были в одинаковом положении. В те времена его бледная кожа покрывалась некрасивыми красными пятнами, стоило кому-то из соседей по спальне поделиться своими успехами на любовном фронте, несмотря на то, что сам он уже познал все прелести утренней, а также вечерней, душевой и туалетной дрочки. Он научился прятать «румянец чистокровной леди», как любили издеваться в школе, за длинными волосами и высокими воротниками, но от этого его и без того отстраненная персона стала ещё более закрытой, не подпуская никого близко. Потом были годы «пожирательства» и было все либо не до того, либо не с кем, либо только не с этой. Что и привело к нынешней проблеме. Он понимал, что чем дольше тянет с признанием, тем сильнее будет взрывная волна. И не ошибся. Хотя бы по части пессимистических прогнозов он редко ошибался.