навстречу всем ветрам.

С воем вихрей несётся над морем соколиная песнь, Когда вдруг прерваться ей – то не весть. Быть может вечность петь ему о боли небесам, Иль смолкнуть сию же минуту, прервать мелодию, привычную ушам? Парить над облаками ясноокой птице, Иль падать вниз, к спасению стремиться? Пусть будет так, пусть по-другому, Не сыщется решенья как ему такому. Замшелый берег с острыми высокими скалами, Осколки буйных тех камней целованы кудрявыми волнами. Затеряны в песках и соли ракушки и звёзд они полны, Их на сердце в карманах бережно хранили мы. Забытие так тщательно венчает твоё чело хрустальными камнями, Колючий взгляд мне ныне запрещает держать тебя холодными руками. Прошла пора тех чутких вечеров, истомой полных, тёплых, невесомых. Не рваться сердцу боле из оков, не гнаться за тенью глаз еле знакомых. Ах, взор твой так далёк и близок так, что разум цепенеет. Запечатлеть тебя себе промёрзший в страхе не посмеет. В укромной роще средь берёз покоится сей страх. Под одеялом, сотканным из грёз, из ночи в ночь я обращаюсь в прах. Но тлеть, подобно угольям потухшего костра, поверь, не так уж плохо. Ведь знаешь, с дуновением ветерка, густое пламя разгорится снова. Горячий яд, – нет, – сладкий мёд застынет на устах воспоминаньем. Острей клинка перо навек прервёт моё тобою любованье. Ты так смешон, но говорить об этом не захочешь. Я так смешон и жду, когда с презрением в лице, меня ты спросишь: 'над чем, дурак, хохочешь?' Мой перст невежды сразу же укажет на тебя, И недоверием сверкнув бросаешь скверно слово уходя. И свет луны твои алеющие пряди охладит, Кафтан тяжёлый, истёртый временем и ветром, точно серебром облит. Ты не оставил и следа на ископыченой земле, А посему и нет нужды искать тебя во сне. Глаз не сомкнуть поможет мне хмельная сладость, Печали вкус на языке рождает в сердце радость. То мука для других – вином залитое лесное пепелище. Дождя все ждут. Я жду весны прекрасной. Она меня не ищет. Она меня не ищет – ну и пусть, Пустых и одиноких вечеров я больше не боюсь. К чему ведь это, знаешь ты? В лукавстве клятвы позабыты. Развеены слова по ветру. Завидев друга друг тот час же предаётся бегу. Попались беглецы в жестокий адский круг, Вот так ирония судьбы, мой друг! Пусть будем мы ещё немного лживыми врагами, И время есть ещё до той поры, когда туманными цветами, Усеет стужа вод кипящих глаз твоих, Льдом скроет дым всех сожалений, что мы делили на двоих. Объятый паутиною воспоминаний и обмана, смеющийся в лицо тебе, Я научился лицемерить с теми, кто душу открывает мне. Своей рукой на мне оставил ты предателя клеймо. И то ведь истина – я эгоист. Но мне не всё равно. Доверия лишённый, бывший ближе всех к тебе... Как к брату? И по делом – я лжец. Но говорю лишь правду. Суди как хочешь. Сам решай мою судьбу. Признаться честно, думать о тебе я больше не хочу.

×

На обратной стороне тонкого пергамента отчёт для действующего магистра ордена; некоторые строки перечёркнуты, кое-где слова разобрать не представляется возможным, они скрыты за чернильными кляксами; в правом верхнем углу пурпурное пятно. Скорее всего, тот, кто размашистым почерком выписывал эти строки, случайно пролил вино. Этот скомканный и чуть надорванный лист бумаги был бы сметён со стола вместе с остальным сором во время утренней уборки в библиотеке ордена, если бы охочая до сплетен и интриг библиотекарь не явилась на работу раньше обычного.