Нашествие гениев

Минуты две в комнате стояла абсолютная тишина, и мы с Майлом просто смотрели друг другу в глаза, а затем он изрек: — Однажды я тебя об этом попросил, попрошу снова. Сними с меня очки. Ой, мама. К чему бы это?.. Как-то мне страшновато. Чего он так серьезен, как Карл Девятый перед Варфоломеевской Ночью?.. Я стянула с него гогглы и зашвырнула на тумбочку, а Дживас вдруг обнял меня и прошептал прямо в ухо: — Я, кажется, понял, почему ты злилась. Но знаешь, причины-то у тебя нет, потому что если бы ты задала вопрос, я бы ответил. Что бы ты ни спросила. А молчал я потому, что ты не спрашивала, и я думал… — Что мне неинтересно? — фыркнула я. Как-то на сердце сразу тепло стало… — Нет, — усмехнулся Майл, зарываясь пальцами в мои волосы. — Я просто думал, что если начну разговор сам, то могу расстроить тебя. Все же мое прошлое не самое радужное, а ты наверняка будешь переживать из-за этого. Не хотел делать тебе больно своими воспоминаниями. — Балбес великовозрастный! — возмутилась я, двинув кулаком по лбу этого недо-гения. — Разве не для того нужны друзья, чтобы делиться с ними своей болью? Разве любить — не значит принимать человека со всеми его странностями, черными страницами прошлого и мечтами о концерте Нюши? — Балбес, не спорю, — пожал плечами Майл и уселся, прислонившись спиной к изголовью койко-места моих предков. — Что ты хочешь узнать? — Да все! — радостно возвестила я, всплеснув руками. — Мне о тебе все интересно! — Что, даже то, какую марку сигарет я курил с самого начала и сколько раз из приюта сбегал? — хмыкнул он. — Ясен фиг, — заявила я и уселась рядом с ним. — Ладно, курил я «Мальборо», а из приюта сбегал так часто, что даже не считал, — пояснил он. — Что еще? — Дживас, хорош на моих нервах лезгинку плясать, — поморщилась я, а он беззвучно рассмеялся и начал, наконец, вещать: — Я из простой семьи, ничем не примечательной, разве что очень бедной. Братья-сестры отсутствовали как данность. Родители погибли в автокатастрофе — их сбила машина. Пьяный водитель от наказания был освобожден. Мне было три, и я был одиночкой. Меня бесило присутствие вокруг толпы других детей, и я прятался в книги. Хотя характер у меня всегда был спокойный и пофигистичный, и на провокации я никогда не реагировал. Именно мое поведение с другими привлекло внимание Михаэля. Он поставил себе целью вывести меня из себя и всеми силами этого добивался. Безрезультатно, впрочем. Я ни разу в жизни не сорвался и ни на кого не наорал, не «дал в морду», если того не требовала ситуация, не хлопнул дверью, уйдя в туман по-английски с голубой мечтой сделать из собеседника отбивную. Это подстегивало интерес Михаэля, и вскоре шутки его стали достаточно жестокими, но я продолжал игнорировать их, а он проигрывать не любит. И тогда он решил сменить тактику и предложил мне стать его другом. Я же ответил, что мне не нужны фальшивые друзья, потому как друг — слишком важное и ценное понятие, чтобы называть так того, кому на меня плевать. Михаэля это тогда очень задело, и он оставил меня в покое, а затем я ему помог. Он влип в очередную драку, а я проходил мимо и, видя, что он один явно не справится, зачем-то в это влез. Как оказалось, влез на всю жизнь и ни капли не жалею. Он тогда призадумался еще сильнее, а на следующий день заявил, что, хочу я того или нет, я стану его другом, потому что это уже не просто «блажь» — ему нужны верные люди. Я отнекивался, но Михаэль умеет добиваться своего, и вскоре он и впрямь стал моим другом, потому как он был единственным, кто понимал меня и принимал со всеми моими заморочками. Кстати, это он купил мне первую в моей жизни PSP, о которой я так мечтал, на деньги, которые заработал, сбегая из приюта и обыгрывая народ в покер. Что-что, а блефовать он умеет… Когда мне было шесть, он спас мне жизнь, вытолкнув из-под падающей балки. Тогда чинили колокольню, а я шлялся внизу, в ожидании, когда же снимут колокол — я всегда любил колокола, ведь рядом с нашим домом была церковь и самая настоящая колокольня… Майл замолчал, глядя на кровать перед собой, а я осторожно обняла его за шею и прижала к груди. Повисла тишина. Ему было больно, и мне стало стыдно — я вынудила его говорить о таких вещах… Но ведь я убедилась на собственном опыте: когда выговоришься, становится легче. А потому я осторожно гладила Майла по мягким, шелковистым рыжим волосам и крепко прижимала левой рукой к себе за плечо. Его голова покоилась у меня на груди, а глаза были закрыты. Он дышал очень ровно, но вот сердце билось так, словно готово было вырваться из груди. Наконец он успокоился, сердце начало биться ровнее, и он прошептал: — Я ведь любил родителей, хоть они меня и не любили. Им на меня было наплевать, да и, если честно, думаю, они меня побаивались. Я всегда был «слишком умным». Но когда они погибли, я подумал, что вообще никому и никогда не буду нужен, и что раз меня не принимали собственные родители, то другие люди тем более не примут. Но я ошибся. Меня не принимали не из-за коэффициента интеллекта, а из-за характера, который во мне воспитали родители. Я привык отгораживаться от мира и боли, которую он может причинить, прятался от окружающих и, как результат, стал полностью самодостаточным и считал, что не должен реагировать на то, что происходит вокруг, потому что, в конечном итоге, все это меня не касается, а если коснется, неминуемо причинит боль, как страх родителей. Но Михаэль эту мою защиту пробил, и я понял, что он единственный человек в мире, которому я могу верить, и который не будет меня чураться. Ведь когда он вытолкнул меня из-под балки, то чуть сам не попал под нее и лишь чудом выжил. Он рисковал собой ради меня, и я ему поверил, но не из-за этого, а из-за того, что он мне сказал, когда мы встали. А именно, он сказал: «Ты чего ворон считаешь, идиот? Я не хочу потерять друга!» Впервые меня назвали идиотом, впервые я почувствовал, что он сказал слово «друг» абсолютно искренне. Впервые я понял, что кто-то не хочет потерять меня, что кому-то я дорог и нужен. И я ему поверил. А когда он ушел из дома Вамми, я и мысли о предательстве не допустил. Я знал, что он не хотел втягивать меня в то, что задумал, вот только, что именно он задумал, было не ясно. Он хотел меня оградить, но я верил, что нужен ему, и пошел следом. В приюте меня ничто не держало, кроме друга, а когда он его покинул, смысла там оставаться у меня не было. Может, я и правда похож на Хатико: четыре года зарабатывал, ломая игры и продавая в сети читы, и упорно разыскивал Михаэля. И я нашел его. Он долго отнекивался и не принимал меня, но я тоже умею убеждать, и в конце концов он все же меня принял. Знаешь, я ему за это благодарен. Несмотря на то, что меня, в конце концов, убили, несмотря на то, что я сам убивал людей, я ему благодарен. Потому что, откажись он тогда меня принять, я бы разочаровался в людях и повесил на всех клеймо «потенциальные предатели». Но он не бросил меня, и я не потерял друга. Единственного человека, которому не было на меня плевать. Когда я оказался в темноте… — Майл снова замолчал, а я еще крепче прижала его к себе, и он продолжил, слегка дрогнувшим голосом: — Когда я там оказался, я не думал ни о чем. Вообще ни о чем. Потому что знал: Михаэль тоже умер. Я просто это чувствовал. И если бы я начал о чем-то думать, это была бы всего одна фраза: «Он умер из-за меня». С его стороны план был идеальный, и погибнуть он мог, только если бы сам подставился, а сделал бы он это лишь если бы узнал, что я погиб. Я был прав. Так и было. Он сам об этом сказал, когда мы оказались здесь. И… Я не мог тогда позволить себе думать о нем, потому что меня бы съедало чувство вины. Но когда я очнулся здесь, я увидел тебя. Меня просто вырвали из темноты, и я оказался в твоей гостиной, а передо мной стояла удивленная и растерянная девушка, которая откуда-то меня знала и начала нести полную, на мой взгляд, ерунду, явно пытаясь меня задобрить. Дживас усмехнулся и уткнулся лбом мне в плечо, а затем заявил: — Вот только ты меня крайне озадачила, когда вдруг резко изменила поведение, а потом позвала Михаэля. Я растерялся, не знал, что ему сказать, не знал, как извиниться, но видел, что он терзает себя еще больше, и это делало чувство вины еще острее. Но ты, незнакомая странная девица, подтолкнула меня к нему и сказала то, что мне так нужно было в тот момент услышать. Спасибо тебе за это. — Не за что, — улыбнулась я, осторожно гладя Майла по волосам. — Я ведь от чистого сердца. — Вот потому и спасибо, — улыбнулся он. — Когда мы с Михаэлем разобрались во всем, я подумал, что за тобой надо понаблюдать, потому что ты явно понимала нас, и чем больше я за тобой наблюдал, тем больше убеждался — ты очень необычный человек. Добрая, но язвительная, казалось бы, открытая и приветливая, но близко к себе никого не подпускающая, ранимая, но надевшая маску эдакого колючего ёжика. А еще ты и впрямь нас понимала. Нас всех: и L, и Ниара, и Михаэля, и меня. И это удивляло меня больше всего, ведь мы абсолютно не похожи… Я к тебе привязался, но Михаэль упорно твердил, что ты мне нравишься. Он был не прав. Я усмехнулась и потрепала Дживаса по волосам, зарывшись в них пальцами, а он вдруг выпрямился и, посмотрев мне прямо в глаза, сказал: — Вот только, когда ты пошла ко дну, я вдруг подумал, что могу потерять тебя, и мне стало больно. Никогда еще так больно не было. А когда я тебя вытащил, и ты так доверчиво ко мне прижалась, стало еще больнее, потому что я понял, что я для тебя — всего лишь товарищ, а твое сердце отдано Михаэлю. Но мешать вам я не хотел, потому что думал, что ты не заслужила того, чтобы тебя ставили перед выбором. Тебе ведь было бы тяжело отказать одному из нас, я знаю. И я решил самоустраниться. Вот только Михаэль тебя не любил, и, видя, как ты мучаешься, мучился и я сам. Я старался выбросить тебя из головы и сердца, но не получилось — ты только прочнее там обосновывалась. А когда ты сказала те слова у церкви… Знаешь, я на секунду подумал, что, может быть, еще не все потеряно, и это выбило из колеи. Но ты ясно дала понять, что не хочешь становиться даже моим другом, сказав, что ничего не хочешь обо мне знать, и это был единственный раз, когда я и впрямь вышел из себя. Прости. Но когда ты убежала, я понял, что ты сказала неправду. Понял, что я идиот. И понял, что я тебя люблю. Повисла тишина. Я смотрела в глубокие, сияющие, затягивающие глаза Майла, которые были так близко от моих собственных. Ловила губами его дыхание, обжигающее, заставляющее чувствовать себя живой, и понимала, что люблю его больше жизни, больше кого бы то ни было в этом, да и во всех мирах в принципе, и что это взаимно. Впервые он сказал, что любит меня, признался открыто и без обиняков, и это заставляло сердце бешено биться, а кровь стучать в висках набатом. — Майл… Я осторожно коснулась кончиками пальцев его щеки, и он слабо улыбнулся. — Маша, я тебя люблю. Сердце готово было вырваться из груди от счастья. — Я тоже люблю тебя, Майл, — прошептала я, и он осторожно зарылся пальцами в мои волосы. Секунды или часы? Нежные прикосновения теплых ладоней, обжигающий, полный нежности и любви взгляд, и добрая улыбка, обещающая: «Я не забуду». Майл придвинулся ближе, и я вздрогнула. В памяти вспыхнула картина, которую я всеми силами старалась забыть. Он замер. — Нельзя, да? — едва слышно прошептал он, и я растерянно на него посмотрела. Сил сказать что-то просто не было. Опять я все порчу… Я опустила взгляд, а Майл прижал меня к груди и тихо сказал: — Когда ты рассказывала о том, как чуть не утонула, ты постоянно прижимала пальцы к губам, и словно старалась с них что-то стереть. Я не психолог, но думаю… — Он целовал меня… — задрожав, перебила я геймера, понимая, что он подумал не о том, и не желая слышать слово «изнасиловал», ведь этого не было. — Он меня только целовал. Каждый раз, как умирала кошка, он подходил ко мне и целовал, а затем говорил: «Я дарю тебе ее жизнь — чувствуешь ее вкус на своих губах?» Ведь кошки… Он касался губами их макушки перед тем, как опустить в реку. Считал, что таким образом забирает их жизнь… Я дрожала, а Майл осторожно гладил меня по спине, и мне показалось, что он облегченно вздохнул. Понимаю… Многие бы сказали: «Раз не изнасиловал, ничего страшного», — вот только я боялась встречаться с парнями не только из-за страха предательства, но и потому, что понимала: я должна буду поцеловать их, а сделать это, не вспомнив тот день, я не смогла бы, и пришлось бы открыться, а на это я была не способна. — Прости, — прошептала я, понимая, что просто не могу перебороть себя и поцеловать Майла. Просто не могу… Потому что когда он приближается, я вижу лицо того психа и чувствую на губах вкус его губ, а паника захлестывает… — Прости… — Не извиняйся, я все понимаю, — тихо ответил Дживас, и я в сотый раз удивилась его способности не злиться на меня, не обижаться и принимать со всеми бзиками и тараканами в голове. — Да это ведь и не так важно, правда? Если бы… Если бы у нас было время, я бы научил тебя не бояться моих прикосновений, но сейчас… Завтра я уйду, а значит не стоит мучить тебя. Пусть этот день закончится не преодолением себя, а миром и спокойствием, согласна? Я кивнула и прижалась к Майлу, слушая размеренное биение его сердца. Теплые ладони осторожно скользили по моей спине, а горячее дыхание опаляло висок. Тишина, умиротворение, чувство абсолютной защищенности и невозможности предательства. — Спасибо, Майл, — пробормотала я, проваливаясь в сон. — Спасибо, что ты есть… — Тебе спасибо, — услышала я и погрузилась во мрак.

***

POV Юли. Я была в наглую затащена моим маньяком домой, и вяло бубнила что-то вроде: «Бейонд, хорош мои нервы убивать, не становись маньяком нервных клеток, сделай лицо попроще». Бёздей, ясен фиг, на это не реагировал — он вообще отлично понимает, когда я возмущена, а когда бурчу для вида. Мы зарулили в мою спальню, и меня нагло толкнули на кровать. Это еще что такое?! — Очумел? — возопила я, рухнув на свои нары. Бейонд ходил по комнате туда-сюда и о чем-то лихорадочно раздумывал. Это что за любительское видео на тему «Тигр в клетке»? Что за паника? Злится, что Маша все без нас решила? Так она, как это ни прискорбно, права: чем быстрее они уйдут, тем больше вероятность, что попадут в «мир вечного счастья», а так велика вероятность того, что шинигами охамеют и заберут их сами. — Бейонд, хорош мне ковер вытаптывать! — фыркнула я и оперлась локтями о колени, положив на ладони подбородок. — Ты знал, что так будет. Чего теперь метаться? — И тебе все равно? — зло спросил он, замерев, как мраморное изваяние, и сверля меня взглядом. Я возмутилась. Нет, ну как он может такое говорить?! — Нет, конечно! — воскликнула я, подскакивая и уперев руки в боки. — Имей совесть, я тоже переживаю! Но это не значит, что я начну бегать по хате с воплями: «Жизнь несправедлива, Маню — на кол, шинигами — под расстрел, Обаму — на костер!» Ты чего хочешь? Чтобы я тебе нервы портила? А смысл? Тебя все равно заберут! Так чего зря кислород и нервы переводить? Нервишки-то не восстанавливаются! Повисла тишина, и Бёздей сверлил меня пронзительным взглядом алых глаз. Мне вдруг стало как-то неуютно и даже стыдно. Я ведь, фактически, ему сказала, что он мне на нервы действует… Ну так правда действует! Но это слабое оправдание… Я помялась и подошла к маньяку, теребя подол кофты. Что сказать-то? А-а, мама миа, почему в детстве ты меня не научила извиняться? Хотя не твоя вина, ты меня учила. Ремнем по пятой точечке. Наверное, это и отбило все желание приносить извинения… — Ммм… Бейонд, а хочешь, я тебе сказку расскажу? — пробормотала я, но фортель не прошел. — Нет, — холодно бросил он, и я, титаническим усилием воли заставила себя посмотреть ему в глаза. О как. А он и не злится вовсе… он… Я вздрогнула. В красных глазах застыла боль. Сжигающая, уничтожающая душу боль. — Прости, — прошептала я, и крепко обняла Бёздея. Ну вот, дожила… Я извиняюсь. Не за то, что нахамила, а за то, что ничего поделать не могу… Холодные ладони легли мне на спину, и я услышала тихий шепот рядом со своим ухом: — Не извиняйся. Это не твоя вина. — Но и не Машина! — пробормотала я, посмотрев Бейонду в глаза. Не нравится мне его тон. Он явно выделил слово «твоя», и что-то мне подсказывает, что он винит Марию… — Ты так думаешь? — вскинул бровь он. — Она согласилась выполнить все задания, а ведь могла… — Бейонд, если она их не выполнит, вас все равно заберут, — едва слышно прошептала я. — Это еще неизвестно, — маньячно усмехнулся он. — Мы не знаем этого точно, а она даже не попыталась выяснить. — Да как она выяснит-то? — опешила я. — Спросит у своего родственничка, — язвительно бросил Бёздей, и я замерла. Стоп, а правда! Почему бы не поговорить с Графом, пластинка-то у Маши сохранилась! Вдруг удастся его уговорить?! — Бейонд, ты гений! — воскликнула я и повисла у своего любимого маньяка на шее. Он явно растерялся, не ожидав такого, но тут же собрался, прямо как Кубик Рубика самостоятельный, и крепко меня обнял. — Мы ведь с ней и не подумали об этом! Что ж ты раньше-то молчал? Блин, а вдруг получится Графа уговорить? — Вы что, правда об этом не подумали? — слегка удивленно вопросил Бейонд, и я поняла, что он в трансе от нашей тупости. — Эм… Прости, — пробормотала я. — Нам это и в головы не приходило. Мы же с Маней сто раз обсуждали, что можем сделать, а позвать Графа и попробовать договориться — и в мыслях не было. — Странно, — фыркнул Бейондыч. — L сказал, что вам не удастся его уговорить, и я думал, что вы с ним это обсуждали. — L? — я возмущенно посмотрела на Бёздея. — Да он нам никогда ничего не говорит! Он же хуже партизана на допросе! И ты хорош — молчал! А мы… Ну, да… — стало как-то стыдно. — Мы дуры… Я растерянно опустила взгляд, а Бейонд усмехнулся и крепко меня обнял. — Что ж, если вы об этом не подумали, прощаю, — заявил он, скользнув губами по моему виску. Я разнежилась и прижалась к нему всей своей бренной тушкой, но тут же нахмурилась. — А если не получится? — едва слышно озвучила я свои мысли. Ладони Бейонда замерли на моей спине, а сам он нахмурился и, посмотрев мне в глаза, четко сказал: — Тогда я соглашусь. Это наш единственный шанс, и если ничего не получится, она должна будет выполнить все задания. Но запомни: я не хочу уходить. И если бы у меня была возможность, я сделал бы что угодно, чтобы остаться. Как-то мне не по себе… — Что угодно? — осторожно спросила я, отчаянно не желая услышать утвердительный ответ. Бейонд вновь нахмурился, а затем четко и уверенно ответил: — Что угодно, кроме предательства. Я почувствовала, что улыбаюсь. Да уж, так искренне улыбаться меня может заставить только он… — Спасибо, — прошептала я и снова повисла на шее своего личного маньяка. — Не благодари за правду, — фыркнул он, прижимая меня к себе. — Так за то, что это правда, я и благодарю, — пробормотала я и чмокнула его в щеку. Глаза Бейонда странно загорелись и он вдруг сказал: — Выполнишь одну мою просьбу? — Какую? — насторожилась я. О да, я личность недоверчивая, и «что угодно» даже в такой ситуации не заору… — Расскажи мне, — тихо сказал он, и я вздрогнула. — Расскажи, почему так боишься предательства. Я тяжко вздохнула и подумала, что уж кто-кто, а Бейонд имеет право знать. Да и он мне свои секреты рассказывал… Нехорошо это — получать, ничего не давая взамен, и, скорее всего, ему я смогу открыться, не впав в истерику. Я кивнула и заползла на свои нары полигонообразного размера, а Бейонд сел рядом, скинув тапки, и сразу же обнял меня, крепко прижав к себе. Я помолчала, вслушиваясь в его размеренное сердцебиение, а затем тихо заговорила: — Мой отец всегда был человеком жадным и беспринципным, и не надо мне говорить: «О родителях так не говорят». — И не собирался, — фыркнул Бейонд, и я кивнула. — Ему всегда было начхать на меня и на маму, ну а она… Она была его копией, за одним исключением: она-то его любила, а вот он любил ее деньги и женился по расчету. Просто мой дедушка по маминой линии имел нехилые сбережения, и был ростовщиком. Вот только меня ни один из них не любил: отцу так и вовсе начхать было, а мать сначала старалась отца мной к себе привязать, а потом поняла, что я бесполезна, и плюнула на меня. Я росла, фактически, сама по себе, что было явным плюсом: я не стала скупердяйкой, чихающей на всех с высокой колокольни, а потом, когда мне было восемь, мать узнала, что у отца есть любовница. Скандал был дикий, но папаша сказал, что бросит любовницу, и все улеглось: денежки он терять не хотел. Раздел имущества — штука неприятная для жмота, а тогда брачных контрактов еще не было. Вот только эта дамочка решила, что папашку моего вернет любой ценой, и решила меня похитить. Она тоже была не из бедных, но явно беднее моей мамаши, потому отец и выбрал более толстосумчатую женщину. Она выкрала меня по дороге из школы и привезла к себе на квартиру. Страшно мне не было: я искренне верила, что папаша меня спасет. Наивная. Пока эта мадам вещала, что вернет моего батю любой ценой, а если нет, я буду с ней, как напоминание о нем, и никогда больше не увижу родителей, я упорно доказывала ей, что он нас с матерью не бросит, что он спасет меня, а потом мы будем жить долго и счастливо, а ее посадят, потому как она закон нарушила. Она же сказала, что наше счастье ничего не стоит, и его легко разрушить, а я ответила, что она просто дура, и счастье нельзя ничем измерить. Тогда она рассмеялась и спросила, знаю ли я сколько весит счастье. Я ответила, что нет. Она спросила: «А сколько оно стоит?» — и я заявила: «У счастья нет цены, его можно только заслужить!» Какая ж я наивная была… Ну, собственно, она меня наивной и назвала и сказала, что его можно купить, а я, на свою голову, ляпнула: «Докажи!» Дура, право слово… Хотя, может, оно и к лучшему: мне еще в детстве показали, как мир устроен. Она ответила: «Легко! Ты ведь знаешь, что твой папочка любит деньги?» — и позвонила отцу. Изменив голос, она предложила ему деньги, сказав, что, если он прекратит поиски, ему заплатят кругленькую сумму. На вопрос папаши: «Что с ней будет?» — она ответила: «Какое это имеет значение? Все, что я захочу», — и увеличила сумму. А мой папаша… — я горько усмехнулась и поняла, что еле сдерживаю слезы, которых не было уже долгие годы. — Он начал торговаться… Бейонд крепко прижал меня к себе, и я всхлипнула. Ледяные пальцы осторожно гладили меня по волосам, и я закусила губу. Маше это, вроде, помогает… Боль и впрямь немного отрезвила, и я продолжила: — Они сошлись в цене, и отец меня продал, сказав: «Дальнейшая ее судьба мне не интересна». Я все это слышала, весь разговор — она воткнула мне в рот кляп и включила громкую связь. А когда он сказал это и бросил трубку, она меня развязала и спросила: «Что же, видишь: я была права. И не надо плакать. У счастья есть цена. Я всегда мечтала о ребенке, и мне тебя продали. Хочешь остаться со мной или вернуться к папочке?» Я молчала и просто плакала, а потом подумала, что лучше жить с покупателем, чем с продавцом, и согласилась. Она заплатила отцу и оставила меня, ребенка своего любимого, у себя. Пару дней все было нормально, за исключением того, что меня не выпускали на улицу и заставляли называть шизанутую постороннюю тетку мамой, а потом началось. Она поняла, что забота о чужом ребенке не дает ей иллюзии того, что он ее любит, даже когда я ее мамой называла. В результате, она начала меня избивать за каждую провинность. То не так сказала, это не так сделала, здесь ни к месту улыбнулась, тут не так посмотрела… Потом все стало еще хуже: она начала пить и как только напивалась, избивала меня до потери сознания, постоянно повторяя, что все продается и все покупается, а любви нет, и мужики — сволочи. Вот в последнем я ее поддерживала, но думала, что хоть мама моя меня ищет. Наивная, что сказать… Все закончилось, когда мой папаша ее прямо на улице послал далеко и надолго, назвав «сумасшедшей шалавой» и велев к нему больше не приближаться. Она тогда вернулась и… Я замолчала, а затем тяжело вздохнула и прошептала. — Я ведь даже практически не помню, что тогда произошло, только боль от ударов — я тогда чуть не умерла. Я почувствовала, как руки Бейонда сжались в кулаки, а сердце бешено забилось. В следующий миг он крепко прижал меня к себе, да так, что я подумала, он мне кости переломает, но я была благодарна — это дарило невероятное чувство защищенности, как ни странно, и я прижалась к нему, вцепившись пальцами в его водолазку. — Это через два месяца после покупки было. Она избила меня так, что я не приходила в себя, и она, испугавшись, вызвала скорую. У меня было внутреннее кровотечение, мне сделали операцию, и я впала в кому, а пришла в себя через неделю. Странно, но первой моей мыслью было не «Где мама?» — а «Где Клава?» — так ее звали. Наверное, я стала жертвой Стокгольмского синдрома… Она же была очень милой и доброй, когда была трезвой и не злилась. Все время спрашивала, как у меня дела, и вообще вела себя как настоящая мать. Но ее в больнице не было. Никого не было. Врачи сказали, что после того, как меня привезли на «Скорой», меня никто не навещал. Я назвала свое имя, врачи связались с моими родителями, а когда мать приехала — на следующий день — я услышала ее разговор с врачами. Она интересовалась, кто вызвал скорую, а когда все поняла, позвонила Клаве. И знаешь, она предлагала ей деньги. Говорила, что готова заплатить, чтобы она снова меня забрала. Но та отказалась, и мать, дико злая, была вынуждена забрать меня домой после того, как я поправилась. Она ведь ни разу даже ко мне в палату не зашла — только принесла одежду сменную и с медсестрой передала, а потом пропала и лишь к врачам подходила, узнавала, как я, чтобы «сохранить лицо». А потом явилась, когда меня выписали, и отвезла домой. Я же сразу помчалась к Клаве, потому что не хотела жить с предателями, но та, открыв дверь, заявила: «Я познакомилась с мужчиной своей мечты. Это врач „Скорой”. Ни твой отец, ни ты мне больше не нужны», — и захлопнула перед моим носом дверь. Меня все предали… Через месяц она вышла за того врача замуж, а потом я узнала, что она ему заплатила за то, чтобы он «поверил», будто меня избили какие-то хулиганы в подъезде, и так и сообщил в больнице. Они ведь даже забирали меня не из квартиры, а из подъезда — она меня туда выволокла для правдоподобности истории. Я тогда подумала, что не буду верить людям и никогда не влюблюсь, потому что мужики — сволочи, и им на женщин наплевать, а людям доверять вообще нельзя. Но потом встретила Машу — она была такая же, как и я, и я ей поверила, потому что тот, у кого в глазах такая же пустота, как у тебя самого, тебя не предаст — мне так казалось… И я оказалась права. А потом появились вы, и знаешь… Я вам тоже поверила. А особенно тебе. Ты ведь не только меня не предал, но и Машу, хотя она тебе даже другом не была — лишь партнером по тренировкам… Ты… Ты самый замечательный человек в мире, и я тебе верю. Ты единственный, кто, кроме Маши, обо мне волнуется, и единственный, кто, понимая меня без слов и принимая такой, какая я есть со всеми заморочками, и сам разделяет мою точку зрения и верит в то же, во что верю я. Ты… Бейонд, я… Я замолчала. Сил говорить больше не было. И тут я почувствовала, как моей щеки невесомо касаются ледяные пальцы. Он осторожно и заботливо вытирал мои щеки, и я поняла, что все же плачу. Слишком больно было вспоминать предательство… И если родители никогда и не говорили, что любят меня, то Клава говорила это каждый день, называла меня «дочуркой», и я искренне верила, что она меня любит. А потому ее предательство было больнее всего, и я уверена, заплакала я именно тогда, когда говорила о ней… — Я тоже думал, что все люди предают и никому не доверял, — тихо сказал Бейонд. — Думал, что людей со странностями общество принять не способно, равно как и отдельные индивидуумы. Считал, что если я кому-то поверю, меня обязательно бросят, оставят в одиночестве. Даже А ушел, хотя знал, что я останусь один, и я думал, что если уж такой же как и я, «ненормальный», меня оставил, то о простых людях и говорить нечего — они не поймут меня и обязательно предадут. Убивая, я не жалел их. Мне было все равно. Я верил, что нет людей, заслуживших жить настолько, чтобы побороть саму смерть. Вот только, познакомившись с тобой, я почувствовал, что ты понимаешь меня, хоть ты и не была ни гением, ни обладателем глаз Бога Смерти. Когда ты тонула, я подумал, что не хочу потерять человека, понимающего меня. Будь на твоем месте кто-то другой, я бы вряд ли решил его спасти. Разве что твою подругу, потому что ее стиль боя о многом мне сказал. Я тогда подумал, что хочу, чтобы ты поняла меня, да и сам хочу понять, что у тебя на душе. Потому и попытался подбодрить, и когда мы впервые поговорили не о том, что значит «убить», а о том, что нам было интересно, я вдруг понял, что ты мне куда ближе, чем я думал. Потому я и решил подпустить тебя к себе ближе, чем кого бы то ни было в своей жизни. А когда ты испугалась из-за какой-то несчастной царапины, мне впервые в жизни стало тепло на душе. Обо мне ведь никто и никогда не заботился, не волновался… Я понял, что не хочу отпускать тебя. Понял наконец, что чувствую. А когда ты сказала, что я куда лучше L… — Бейонд замолчал, а затем сказал то, чего я не ожидала услышать, я ведь думала, что он скажет: «Я понял, что ты мне нравишься»… — Я понял, что мои чувства взаимны. Только вот думал, что ты меня к себе не подпустишь. Но когда ты спела ту песню, я осознал, что ты готова открыть мне душу, и решил, что молчать смысла нет, потому и признался. Вернее… Я ведь тебе еще не признался, фактически. Я вздрогнула. Что правда, то правда. Бейонд ни разу не говорил, что любит меня. Да что там «любит»! Он мне даже: «Ты мне нравишься», — и то ни разу не сказал… Я попыталась отстраниться, но Бёздей крепко прижал меня к себе, не давая возможности пошевелиться, и прошептал в самое ухо, опаляя его горячим дыханием: — Я тебя люблю, Юля. Прости, что не говорил раньше… Черт… Почему так больно, хотя счастье зашкаливает? Почему сердце рвется на части, хотя готово выпрыгнуть из груди от радости? Потому что… завтра я этого услышать уже не смогу?.. — Бейонд!.. — я вцепилась в воротник Бёздея и разрыдалась. В голос, с подвываниями, со всхлипами — так, как не плакала с восьми лет. С того дня, как Клава захлопнула перед моим носом дверь. Я ведь тогда поклялась себе, что в жизни слезы не пролью из-за людей, но не смогла сдержать клятву. Я не хочу его отпускать… — Тише… — прошептал Бейонд, осторожно гладя меня по волосам. — Тише. Если я вынужден буду уйти, знай, я не попаду в тот день, когда моя мать сказала, что беременна и у меня будет брат, ведь я думал, что он будет таким же, как и я, и появится тот, кто меня поймет. Запомни: я попаду в тот день, когда впервые тебя поцеловал. Когда ты впервые сказала, что любишь меня. — Бейонд… — я шмыгнула носом и прижалась к нему изо всех сил. — Не уходи… Наивно, глупо, бессмысленно… но я это все же сказала. Просто не могла не сказать. — Если смогу, не уйду, — кивнул он. — Если есть хоть один шанс из миллиона, что я смогу остаться, я воспользуюсь им. — Я тебя люблю, — прошептала я, зарываясь в жесткие темные волосы пальцами. — И я тебя люблю, Юля… — ответил Бёздей и накрыл мои губы своими. Такой мягкий, такой нежный, но такой настойчивый поцелуй с соленым привкусом моих собственных слез. Поцелуй со вкусом боли и нежелания отдавать свое счастье. Поцелуй, говорящий: «Прости, что не могу быть рядом всегда». Я отстранилась от Бейонда и подумала, что раз уж он должен уйти, я не хочу, чтобы все так и закончилось. Стыдно, а вообще-то нет — ни капли не стыдно признаться, но хоть я с парнями и встречалась, отшивала всех до того, как отношения заходили дальше конфетно-букетной стадии: я им не верила и считала, что так будет лучше, думала, что никогда не выйду замуж, а без любви ложиться в койку не хотела. С Бейондом все было иначе — я его любила и верила ему, а потому подумала, что если и будет в моей жизни мужчина, то пусть именно он. Я осторожно коснулась губами его щеки, провела дорожку из поцелуев к его уху, и начала осторожно и несмело целовать его шею. Ладони Бейонда заскользили по моей спине, и он, резко толкнув меня на кровать, навис надо мной. Его губы нежно и умело начали выводить на моей шее непонятные узоры, и я зарывалась в его волосы пальцами, отчаянно борясь со страхом неизвестности. Его руки скользили по моей талии, но как только тонкие аристократические пальцы коснулись моей груди, я вздрогнула. Бейонд замер и отстранился, внимательно вглядываясь мне в глаза, а затем взгляд его стал очень грустным, но одновременно с этим очень теплым, таким, как никогда раньше. — Не нужно, — прошептал он и осторожно коснулся губами моего лба, а затем сел, опершись спиной об изголовье кровати. — Почему? — возмущенно и расстроенно спросила я, тоже принимая сидячее положение. — Потому что велика вероятность того, что я уйду, — грустно ответил мой любимый убийца. — А я не хочу исчезнуть, обесчестив тебя. — Идиот, что ли? — возмутилась я. — Мне никто кроме тебя не нужен! — Это не важно, — нахмурился Бёздей. — Я не поступлю так с девушкой. Не брошу ее, лишив невинности. Может, я и убийца, но не последняя скотина, и если ты хранила себя, я не имею права делать это, зная, что завтра исчезну. Повисла тишина. Странно, но мне даже обидно не было — наоборот, стало как-то хорошо и тепло на душе. Я осторожно обняла Бейонда и тихо сказала: — Спасибо. — Не благодари, — прошептал он и, чмокнув меня в макушку, крепко прижал к себе. Я расслабилась и закрыла глаза, слушая ровное биение сердца любимого человека и дыша в такт с ним. Так хорошо и спокойно мне не было никогда в жизни, и, проваливаясь в сон, я подумала о том, что Бейонд и есть моя жизнь… Конец POV Юли.