Нашествие гениев

— Мы все уйдем за грань могил, Но счастье, краткое, быть может, Того, кто больше всех любил, В земном скитаньи потревожит. Любить и ближних, и Христа — Для бедных смертных — труд суровый. Любовь понятна и проста Душе неведомо здоровой. У нас не хватит здравых сил К борьбе со злом, повсюду сущим, И все уйдем за край могил Без счастья в прошлом и в грядущем. Грелля замолчала, и зрители начали аплодировать. Все, кроме меня и гениев: слишком больно было слышать эти слова… Я вздрогнула, почувствовав на плече чью-то руку и, оглянувшись, увидела Рюзаки. — Ты же сильная, — тепло сказал он. — Покажи мне свою силу. Покажи, что способна идти до конца, несмотря ни на что, что способна бороться… Он ушел за свой столик, и я с тяжким вздохом смотрела за тем, как Грелля возвращалась на свое место. — А теперь второй новичок — Маша! — объявила Катя и ломанулась к музыкальному центру, ставить принесенную мной фонограмму. — Прощайте, — прошептала я, глядя в глаза Дживаса, лишенные стекол очков, и встала. — И простите… Я тяжело вздохнула и вышла на сцену. Посмотрев в зал, я нашла взглядом Майла. Он стоял вместе со всеми остальными гениями и Юлей около барной стойки и пристально смотрел мне в глаза. «Я не хочу его отпускать, — подумала я. — Почему восемь шагов к Раю — это всегда пытка, и неизвестно, достигнешь ли ты цели?» И тут в памяти вдруг вспыхнули слова, сказанные моими друзьями и врагами. «Кто сказал, что журавля не поймать?» «Вспомни образ, спасающий тебя из тьмы, и следуй за ним. Защити его. Не дай исчезнуть». «Несмотря ни на что, надо бороться до конца и не сдаваться, не опускать руки, не уходить, отказываясь от собственного счастья, даже если шансов на выигрыш нет совсем». «Я не допущу, чтобы ты пострадала, запомни. Ты ведь мой друг». «Ни я, ни L, ни Мэлло, ни Мэтт, ни Бейонд не оставим тебя в беде». «Покажи, что способна идти до конца, несмотря ни на что, что способна бороться…» «Защита — единственное, ради чего стоит драться». «Должный» исход для шинигами лишь один — подчинение им смертных». «Книга судеб пишет несколько страниц вперед, и я всегда знаю, что последует дальше. И лишь когда перед человеком выбор ставит сама Судьба и мы, шинигами, книга оставляет судьбу непрописанной… И помни, я не люблю слабаков!» «Самое главное — самурай никогда не должен пренебрегать боевым духом, в любое время и при любых обстоятельствах». «Желающего идти судьба ведет, нежелающего — влачит». Зазвучала музыка, и я вздрогнула. «Теряю. Я теряю его, не борясь! Я не могу так! Не могу! Не могу его бросить, не могу позволить уйти! Пока он дышит, я не могу его отпустить! Не могу опускать руки и быть слабой!» — подумала я, и в памяти вновь вспыхнули слова Графа: «И помни, я не люблю слабаков!» «Я буду бороться до конца, и если надо будет, выгрызу у него зубами их жизни», — решительно подумала я и, наплевав на музыку и недоуменные взгляды зрителей, кинулась в зал, спрыгнув со сцены. Студенты возмущенно зашептались, но мне было наплевать — я видела перед собой лишь грустные, растерянные, но такие понимающие, сияющие зеленые глаза. Добежав до Майла, я кинулась ему на шею и прижалась губами к его губам. В памяти вспыхнули страшные образы прошлого, Дживас вздрогнул, но затем теплые ладони легли мне на спину, губы его неуверенно дрогнули, и он осторожно и очень нежно поцеловал меня. Это нисколько не напоминало злой, жестокий поцелуй садиста, сопровождаемый укусом за губу до крови, и я нерешительно ответила, а воспоминания о том страшном дне стали отступать. Я не слышала ни улюлюканья в зале, ни смеха, ни свиста, ни воплей с абсурдным и нецензурным содержанием — для меня существовал только Майл Дживас, хакер, геймер, водитель алого авто в желтых гогглах, Мэтт. Весь мир сузился до двух зеленых омутов, глубоких и затягивающих, слегка замутненных, как два хризоберилла, и таких нежных, что сердце оттаяло, и я подумала: «Я никогда не отпущу тебя…» Я закрыла глаза и отдалась на волю чувств, а когда воздуха стало катастрофически не хватать, и Майл отстранился, я прошептала: — Не отпущу, слышишь? Загрызу этого Графа зубами, если понадобится, но никогда не отпущу! — Какая решительность, — послышался ехидный голос. Очень громкий, но никто, кроме меня, Юли и наших гениев его не услышал. Мы все обернулись к двери и увидели пару белых перчаток и маску. Я бросилась к выходу, а Граф исчез, но я поняла, что он на улице. Как? Сама не знаю, просто почувствовала. Я выскочила на залитый солнцем тротуар и нашла взглядом восседавшего на лавочке во дворе дома напротив прозрачного шинигами. Кинувшись к нему, я зло подумала, что сейчас готова его прибить, и, подбежав к лавочке, наплевала на закон этики и инстинкт самосохранения, схватив Графа за шиворот и начав трясти, как грушу. — Не смей! Не смей, слышишь?! Не смей, ты не имеешь права!!! — кричала я. — А что ты мне сделаешь? — язвительно бросил он. — Я тебя не убью, — процедила я. — Это невозможно. Но вот мучить тебя всю свою жизнь я в состоянии… — Ой, да не приду я к тебе, и не сможешь мучить, — развел руками призрачный гад. — Я найду способ! — заорала я. — Я испорчу тебе вечность! Я когда умру, стану шинигами, чтобы вечно тебя изводить!!! — Хм. Значит, ты решила бороться до конца? — ехидно вопросила эта гадина. — Да! — И не сдашься? — Нет! — Даже если я скажу, что ты лишаешь их всех, даже белого альбиносика, «мира счастья»? — Заткнись, я не отпущу его! — Да? — Да!!! — Хм. Ну и ладно. Граф вдруг встал и отцепил мои руки от своего воротника с такой легкостью, словно я в жизни ничего опаснее иголки в руках не держала. — Знаешь, — заявил он, сжимая мои запястья так, что дикая боль отдавалась по всему телу. Но на нее мне было наплевать… — мне не нужны слабые наследники, неспособные за себя постоять, опускающие руки и сдающиеся на милость победителя. После того, как умерла моя дочь, рождались разные люди, но такой сильной личности, как она, я не встречал среди них ни разу. И знаешь, ты очень на нее похожа. Нет, не внешностью: она была белокурым ангелочком. И не характером: ангелочек есть ангелочек. Своей решимостью и стремлением бороться до конца. Потому я и решил испытать тебя. Что ж, ты прошла испытание. И можешь получить свою награду. Граф отпустил мои руки, и на его ладони вдруг появилась белая восковая свеча, горевшая синим пламенем. — Это его жизнь, — сказал он холодно. — Я могу сейчас же загасить ее или оставить гореть. Твой выбор? Отчаянно хотелось сказать: «Оставь гореть», — но вместо этого я спросила: — А Бейонд? — Ты и за него готова драться? — спросил Граф. — Да. — Хм. Я не ошибся. Ты такая же добрая, как моя дочь… На второй ладони появилась еще одна свеча, но Граф изрек: — У меня две руки, дорогуша. Больше тебе никого не спасти. Да и живого в этом мире не оставить. Что скажешь? Совершишь еще одну сделку? — Какую? — раздался ледяной голос за моей спиной. L? Я оглянулась и увидела гениев и бледную, как полотно, Юлю, которую обнимал за плечи Бейонд. Рюзаки стоял ближе всех ко мне, рядом с ним стоял Майл и зло смотрел на шинигами. Никогда прежде не видела в его глазах столько ненависти… Даже к Ионову. — О, все просто, — усмехнулся Граф. — Я же говорил: мне скучно. Потому после смерти она и этот тип, — он кивнул на Дживаса, — должны будут по собственной воле стать шинигами. Я замерла. Что он городит? Жить вечно? Обречь себя и Майла на такие мучения?! Но… ведь тогда мы с ним сможем всегда быть вместе. Всегда. Но хочет ли он этого? Я растерянно посмотрела на Дживаса, а он грустно улыбнулся и пожал плечами: — Тебе решать, я поддержу тебя в любом случае. — Но ты… — я запнулась и все же решила спросить его и не додумывать сама: один раз подобные «додумывания» нас привели к неприятным последствиям, и я не хотела наступать на одни и те же грабли дважды. — Ты сам этого хочешь? Всегда быть со мной. — Я — да, — кивнул Дживас без тени сомнения, и я широко улыбнулась. — А ты? — Шутишь? — пробормотала я и посмотрела на Графа, тот протягивал мне свечи, но я обернулась на остальных гениев. — Ребята, я… — начала было я, но была перебита Михаэлем: — Сестренка, ты правда думаешь, что мы сочтем предательством попытку стать счастливой? Я давно умер, как и L, мы сами пошли на смерть. Осознанно. Потому что верили, что поступаем верно. И раз уж у душ есть возможность стать шинигами, я всеми правдами и неправдами буду бороться за то, чтобы им стать. Если же не получится, невелика беда. «Мир вечного счастья» или просто темнота — я свое пожил. И не жалею о том, что умер. В конце концов, смерть моя принесла людям пользу, а я всегда мечтал умереть, помогая им. Уверен, L тоже не жалеет о сделанном выборе. — Я жалею лишь о том, что не встретил таких людей, как вы с Юлей, еще при жизни, — улыбнулся Рюзаки. — Прости, но та шинигами мне с самого начала сказала, что есть возможность остаться двоим из нас — тем, кто станет тебе и Юле дороже всех. Но для этого ты должна была стать по-настоящему сильной и осознанно пойти против своей судьбы, против всего мира… Нет, против всех миров. Мне запретили говорить тебе об этом, сказав, что иначе все мы будем немедленно отправлены в мир Мейфу, но я пытался всеми силами показать тебе, что ты должна бороться. Получилось или нет — решать тебе. Но не сдавайся и не вини себя. Ты сделала выбор, и я рад, что все так закончилось. — Маша, я тоже рад, — тепло улыбнулся Найт, накручивая на палец белую прядь. — Мы должны возвращаться, у каждого свое место, и если двое из нас нашли новое — я рад, но остальные должны вернуться. Нам здесь места нет, ведь мы не отсюда. Отпусти и не забывай нас: память — лучшая награда и утешение. — Найт… — пробормотала я. — Спасибо. — «Время уходить», — тепло сказал Рюзаки. — «Здравствуй и прощай», — прошептала я, как и L вспоминая слова Рэя Брэдбери. — Мы не прощаемся, — усмехнулся Михаэль. — Я еще поборюсь за то, чтобы стать шинигами. — Пожалуй, я тоже, — пожал плечами L. Я кивнула, обняла Ниара, L, затем Михаэля и, прошептав: «Я вас никогда не забуду», — обернулась к Графу: — Пусть свечи жизней Майла Дживаса и Бейонда Бёздея горят. Я принимаю условия договора. — Да будет так! Но помни: если ты выполнишь их задания, они уйдут. — Но клубы ведь могут распасться, — растерянно пробормотала я. — Значит, у твоего обещания есть срок годности, как у сыра Дор-Блю. Заплесневеет, но будет действовать, а потом окончательно испортится и будет выброшен. Не бойся, с исчезновением клубов исчезнет возможность сплавить их в мир Мейфу, а не они сами. Их срок жизни будет равен вашему. Дата смерти брюнетика с пылким взором совпадет с датой смерти твоей немного хамоватенькой подруги, а полосатого рыжика — с твоей. — Я согласна! — По рукам! Свечи из рук шинигами исчезли, а сам он вцепился в мою ладонь, и в прорези маски, символизирующей глаз, я увидела странный алый огонь, словно на меня смотрел красный глаз, куда более яркий и сияющий, чем глаза Бейонда. — И помни: шинигами не обмануть. — Знаю. По моему телу от ладони пробежал ток, и он разжал руку. Я обернулась к друзьям и грустно улыбнулась. — До встречи, надеюсь, — сказал L, обнял Юлю, которая заплакала, меня, пожал руку Ниару, Михаэлю и Майлу, и остановился перед Бейондом. — Прости, — четко и безумно печально сказал он, глядя Бёздею в глаза. — Тебя я не винил, — пожал плечами он, и L, кивнув, подошел к Графу. — Я исполню обещание, Маша, — улыбнулся Ниар и пожал руку Юле, которая закатила глаза и крепко его обняла, затем, отлепившись от Грелли, обнял меня, пожал руку Бейонду, Майлу, а затем подошел к Михаэлю и, грустно улыбнувшись, сказал: — Жаль, Мэлло. — Жаль, — кивнул Кэль и подал Найту руку. Тот опешил, но затем разулыбался и крепко пожал ее, после чего встал рядом с L. — Так, я много говорить не буду, — усмехнулся Михаэль. — Просто скажу: до встречи. Вы от меня так просто не отделаетесь, не надейтесь. И вообще, Майл, мы с тобой поклялись на колокольне, что останемся друзьями даже после смерти. Вот и не рассчитывай, что если ты станешь шинигами, я не последую за тобой. Ты за мной — на смерть, я за тобой — в вечную жизнь. Повисла тишина. Мэлло смотрел в глаза Майлу, а затем Дживас подошел к другу и крепко его обнял. Было до ужаса больно осознавать, что сейчас Михаэль умрет, но поделать я уже ничего не могла. Никто не мог. — Спасибо, Михаэль, — прошептал Майл. — Да как всегда, — усмехнулся Кэль, отпустил друга, хлопнул его по спине, обменялся с ним улыбками, сказавшими куда больше любых слов, пожал руку Бёздею, затем обнял Юлю и, наконец, подошел ко мне. — Не плачь, сестренка, — усмехнулся он и процитировал старую советскую песню, которую я ему заводила на Юлькином планшете: — «Пройдут дожди. Солдат вернется, ты только жди». Мы еще встретимся. Веришь? — Верю, — улыбнулась я и крепко обняла свою любимую Шоколадку. С минуту Кэль крепко прижимал меня к себе, а затем отстранился и, поцеловав меня в лоб, встал рядом с Ниаром, который вдруг спросил: — Маша, а можно… — Что? — озадачилась я. Найт посмотрел на Дживаса, и тот кивнул, а мой Белый Принц ни с того ни с сего подошел ко мне и осторожно поцеловал в щеку. Его губы были сухими, потрескавшимися и почему-то дрожали, но прикосновение это было очень мягким, нежным и безумно ласковым. Я опешила, а он прошептал: — Извини за мой роман. Найт вернулся обратно, встав с краю — рядом с Мэлло, я же растерянно на него смотрела, а L вдруг сказал: — В компьютере ты найдешь мой подарок. Папка «L» в разделе артов. — Спасибо, — пробормотала я, и тут рядом с Графом возник Кира, растерянно на него воззрившийся и лишенный наручников. — А он сбежал, кстати, — усмехнулся мой родственничек и погрозил Ягами пальцем. — Ай-яй-яй, от смерти не сбежать, если за твою жизнь не заплатят. — Платить некому, — холодно бросил Лайт. — Потому что ты одиночка, — устало выдохнула Юля, на что он лишь пожал плечами: — И меня это устраивает. Если выбирать между смертью и изменой самому себе, своим принципам, я выберу первое. — Вот за это я тебя и уважаю, несмотря ни на что, — поморщилась моя подруга, и Кира ехидно усмехнулся. — Просто ты понимаешь меня и мою идеологию. Ты грезишь о мести, ты считаешь, что зло должно быть наказано. Вот и все. — Нет, вернее, не только, — пожала плечами Юля. — Ты сильная личность, а я таких уважаю. Но предателей простить не могу. — А я и не просил прощения. — В этом твоя слабость. — Мы никогда не придем к единому мнению по этому вопросу. — Да и пофиг. — А вот это верно. Ягами встал с другой стороны от Графа и тот театрально возвестил: — А теперь занавес, дамы и господа! Актеры откланиваются и уходят за кулисы! А вам остается лишь кидать им вслед цветы и кричать: «Браво!» Слово «Бис» не принимается, предупреждаю заранее. — Спасибо, — улыбнулась я родственничку. — Ты же заранее все спланировал. — Ой, как хорошо иметь относительно умную родню, — хмыкнул Граф и театрально взмахнул руками. Черные глаза. Синие. Вновь черные. Карие. Четыре улыбки. Нежная, подбадривающая, добрая, печальная и слегка задумчивая. Вспышка белого света и темнота, а затем — пустой двор и звенящие в тишине слова трех гениев, сказавших перед смертью одно и то же. «Будьте счастливы!» Я почувствовала на плечах теплые ладони Майла и поняла, что плачу. Все это время плакала, начиная с того момента как спрыгнула со сцены. Я обернулась, уткнулась носом в его грудь и разрыдалась. Где-то рядом плакала Юля, всхлипывая и прижимаясь к Бейонду. Но, несмотря на слезы, мы знали — последний завет наших Друзей мы выполним…

***

Вернувшись домой, я сразу же села за компьютер, а Майл ушел на кухню — готовить нам ужин на двоих. Юля и Бейонд ушли к себе, и их мы на ужин не ждали, потому как Грелля сказала, что хочет приготовить Бёздею что-нибудь сама. В папке «L» я обнаружила файл под названием «Автобиография „Леонарда Лоулиетта”. Не для печати. Подарок», и весь вечер читала подлинную биографию L Лоулиетта с огромным количеством подробностей. Я прочла лишь одну пятую, когда Майл позвал меня ужинать. Он пожарил картошку с котлетами, но это почему-то показалось мне самой вкусной едой на свете, и на вопрос: «А приготовишь мне как-нибудь что-нибудь сербское?» — Дживас рассмеялся и заявил: «Естественно. Но это острая пища». «Да и пофиг, главное, кто повар», — отмахнулась я, а Майл, довольно улыбнувшись, пожал плечами. Спать он ушел в комнату моих родителей, а я, скрепя сердце, начала читать роман Ниара, безумно меня захвативший, но оставивший очень печальное впечатление. Главный герой, детектив, был очень похож на самого Ривера, а его напарницей оказалась девушка, явно списанная с меня. Вот только детектив ее безответно любил, а в конце романа, раскрыв дело, был убит при задержании и так и не успел открыть ей свои чувства. «Прости», — вспомнилось прощание Найта. Вот за что он извинялся. За то, что ничего не сказал мне в лицо, но написал о своих чувствах на бумаге. Вот только не стоило извиняться, Найт. Ни за то, что эти чувства были, ни за то, что ты открыл мне их в этом романе, ни за то, что не сказал в лицо — ведь я поняла это, когда потрескавшиеся сухие губы коснулись моей щеки. Это ты меня прости, Найт. Потому что не понимала и потому что не испытывала того же. И спасибо. Спасибо за все…