Мальчик с железной бритвой

      Ты говоришь:       – Давай свалим, а, Ку?       Она смотрит на тебя как на ебнутого. Она часто так смотрит. Дым вьется вокруг ее пальцев – она курит какую-то дрянь, крепкую до того, что горло сводит.       У вас под ногами сияет и переливается Ревашоль. Город тоски. Город ярости. Красные круглые лампы – там, вдалеке, где в порту нагромождают очередные склады или общежития для рабочих – красные лампы раскиданы в темноте как гранатовые семена. Тебе в спину светит вывеска Танцев-в-Тряпье. Куна морщит нос.       – Куда?       Ты моргаешь.       – Чего?       – Куда свалим, Куно?       Ты хмуришься. Думаешь.       – А куда-нибудь?..       Она снимает шапку, чешет затылок. Ногти у нее подстрижены коротко, волосы тоже – неровно, но чисто. Вшей нет. Не как у вас, раньше.       Мусорам пришлось перемывать твою голову раза три – с дегтярным мылом и уксусом. Этим... С ней тоже, наверно, пришлось. Ты не знаешь. Тебя там не было.       Куна вдруг наклоняется близко-близко к тебе.       – Я, блять, знаю, куда ты хочешь свалить, – злобно шипит она, – туда.       И показывает. Показывает вам под ноги пальцем. Там *она* распускается под брусчаткой, под новым асфальтом, под стоками канализации – цветок... Анемона. Они так же двигают щупальцами. Там, внизу. В темноте.       Тебе больше нравятся крабы. Крабы, которые по три метра, которые шагают, вытянув ноги как портовые краны, громадные, сука, стремные. Они снятся тебе. Иногда тебе снится, что ты такой. Краб. Что ты идешь и идешь, а под тобой проносятся камни.       – Хочешь русалку глянуть?       Она снова затягивается. Кивает.       Ты закатываешь рукав и показываешь наколку Ку – русалка сидит на твоей руке, обвив локоть хвостом, и лыбится. Волосы тоже вьются как щупальцы у нее вокруг головы. Уже поджила: не чешется, не течет кровью и не облезает. Ты ее в Озоннском порту набил.       – Ниче такая, – говорит Ку, – сиськи класс. И такая... Типа...       Ты поворачиваешь наколку на свет.       – Стрем? Я специально просил. Чтоб она... Как раньше рассказывали. Жуткая, чтобы вообще пиздец. Лицо сожрать может. Из Бледи вылезет и сожрет.       Куна обводит русалку пальцем – палец с желтым вокруг ногтей. Ты специально просил чтоб русалке не разукрашивали глаза, чтоб они были пустые. Как у этих ее. Накков.       – Похожа, – говорит она.       Русалка ей улыбается.       Ты снимаешь куртку чтоб показать еще – у тебя охуенная куртка, теплая, на плече с круглой блямбой машинного отделения, с шестеренкой. Не будь ты таким дрищом, смотрелся бы круто. Совсем моряк.       Ты показываешь Ку поморника на груди, ленту с вольтой между локтем и запястьем – на староревашольском, и она читает с трудом, так что ты прочитываешь сам. Там, над холмами Сизый дым стелется, Там, над холмами Поет суховей...       Ты показываешь Ку ласточку, и звезду, и даже задираешь футболку на спине чтоб показать водомерку между лопаток. Ты чувствуешь по ночам, как она переставляет по тебе тонкие, невесомые ноги.       – Зачем ты хочешь сдохнуть? А, Куно?       Ты тупо поворачиваешься к ней. Футболка скатывается к тебе обратно на спину.       – Чего? Куно не хочет сдохнуть.       Она смотрит на тебя. У нее мокрые зеленые глаза.       – В дальние рейсы только суицидники ходят. Ты – суицидник, Куно?       Ты мотаешь головой.       – Там хорошо. Куно там хорошо.       – А тут?       Ты смотришь на нее. Твоя куртка висит на перилах балкона. Поверх русалки у тебя начали отрастать волосы на руке; тебе холодно, и они поднимаются от морского ветра. Русалка лыбится. Водомерка переставляет ноги.       – Хочешь, я твое имя набью?       Куна смотрит на тебя. Ее глаза – зеленые. Мокрые.       Она втыкает сигу в перила и кидает с балкона. Бычок приземляется в лужу. Плывет – вниз и вниз, в сторону канала, и ручей черно блестит как нефть.       – Не хочу, – говорит она.       – Я вот что думаю, – говорит Юджин.       В кабинете для профсоюза накурено. Прям *накурено*. Ты вдыхаешь и чувствуешь ртом густой запах шмали.       Тебе иногда кажется, что они все не двигаются с места; ты уходишь домой или в рейс, а в Танцах-в-Тряпье остаются сидеть профсоюзные вышибалы. У них вечно накурено и вечно на столе валяются бутылки. Ты возвращаешься, а они здесь. На лавке пустое место где должна сидеть Ку. Юджин щелкает пальцами у тебя перед носом.       – Ты со мной, малой?       – Да какой я, в жопу, малой...       Юджин хмыкает. Парни Харди вокруг него гогочут. Старику Тиббсу Харди передают косяк; он сидит, закинув на лавку культю.       – Так вот, говорю, думал. Как это мусора из тебя *человека* вырастили? Ты *человек*, де Рюйтер, ты в курсе?       Ты суешь руки в карманы. Тебе странно, что комната не качается вокруг вас – тебе всегда так странно когда ты с рейса. Иногда ты спохватываешься и ловишь вилки или карандаши, которые положил на стол – думаешь, что они укатятся.       – Типа... Спасибо?       Юджин протягивает тебе катушку с лентой.       – Старикам привет, – говорит он.       Это его музыка. Иногда его крутят по радио. На груди у него – пожеваный медиатор, а руки темные от мозолей от струн.       – Здесь все выпуски за лето, но я не смог достать майский. Номер девять.       ТипТоп складывает перед тобой твои комиксы. Он зачем-то считает, что должен их покупать – ты просто однажды сказал, что заебался бегать по книжным, и с тех пор они ждут тебя. Ты возвращаешься с рейса, а на столе "Человек из Хеймдалля: Хроники", или там "Истории Миров Виррала", и они все еще пахнут чернилами, свежей бумагой и глянцем.       – Куно найдет. Куно легавые воспитали. У Куно нюх, сечешь?       ТипТоп улыбается.       – На комиксы?       Ты поводишь носом и шмыгаешь. Он тихо смеется и качает головой.       В стопке оказываются какие-то его и Гарри – фанзин по Дику Маллену, наверняка подъебка от мусоров, и что-то про гонщиков, и еще что-то про постапокалипсис; женщина, измазанная в грязи и с ножом в руке на фоне акварельных разводов Бледи. Ты почти чувствуешь запах – озон, петрикор, речной ветер. Так пахнет когда выходишь ночью на палубу – и упираешься носом в Серость.       Ты почти кидаешь фанзином в ТипТопа.       – Забери свои пидорское говно, мля. Куно такое не любит.       Гарри выходит, хромая, с кухни, и отнимает у тебя "Дика Маллена и Нелегальный Самиздат".       – А это мое, – говорит он.       Ты морщишь на старика лицо. Он показывает тебе язык. Ты показываешь ему средний палец.       Ты помнишь, как его вернули – как он сидел на диване и смотрел в стену, на которую был направлен выключенный проектор.       ТипТоп тогда забирал тебя из училища. Другие пацаны смотрели странно на тебя и него, но облизывались на Кинему, обходили ее кругом, разбирали у себя в головах модификации. Однажды ТипТоп дал тебе погонять, и был такой, сука, довольный, когда увидел, как пацанов душит от зависти. У тебя тряслись руки. Ты думал, что въебешься в столб, но ты не въебался в столб. Ты даже нормально припарковался.       А в тот день он подвез тебя сам, и вы говорили на лестнице что-то про молоко и хлеб, и про твой тройбан по черчению, и как ты опять разодрал форму на локте. Вы не говорили про Гарри. Вы оба... Вы оба уже думали, что он того. Что Моралинтерн его *исчез*, и все. И все. Больше его у вас никогда не будет.       Он сидел на диване, на котором ты спишь, и смотрел в стену. Те четыре месяца, что он был с тобой, вы крутили на эту стену кино. Лента в проекторе щелкала. ТипТоп жарил в сковороде попкорн, и с кухни как будто гремели хлопушки. Ебаный новый год – каждое воскресенье.       На стене тогда ничего не было, но он все равно смотрел. Как будто фильм.       Потом он заблевал всю ванну и чуть не сдох от отходняка – ты не знаешь, чем его там накачали, но его трясло, он сломал пару зубов от того как сжимал челюсть, чуть не сломал вам обоим руки когда вы с ТипТопом пытались его держать. ТипТоп не мог даже отойти к телефону, позвонить в больницу, в участок, сказать, что у вас тут пиздец.       Он думал, что Гарри сдохнет если он отойдет к телефону. Он думал, что Гарри сдохнет у тебя на руках.       Еще однажды, пару лет назад, Гарри нашел в вентиляции в кухне прослушку. Она давно не работала – кончилась лента.       Он выкинул ее с окна, и она разъебалась внизу об асфальт. Ленты вились на ветру как щупальцы.       А теперь – ты вскакиваешь посреди ночи. Ты ревешь. Как будто тебе опять семь, может, восемь, как будто тебя до кровавых соплей отпиздил отец, ты ревешь и ревешь, захлебываешься рыданиями, у тебя не работают легкие, ты скребешь себе грудь.       Гарри падает рядом с тобой на диван – он вскочил на больную ногу – и обхватывает тебя руками. Ты орешь. Колотишь его кулаками. ТипТоп выходит из комнаты следом за ним, смотрит на тебя из темноты из-за стекол очков.       – Куно крыса, – ты говоришь, – Куно был крысой. Вы... Человеком сделали Куно. Зачем? Вы... Зачем?.. Куно не хочет быть... Куно не хочет!       Гарри гладит тебя по голове, ты колотишь его по груди, животу, по плечам. Ты не думаешь, что ему больно – но ему больно – потому что ты не ребенок, давно не ребенок. Ты взрослый мужик. Но ты плачешь как маленький, плачешь совсем как *тогда*.       Гарри гладит тебя по затылку.       – Все будет хорошо, Куно, – говорит он, – тч-ч-ч, все хорошо, будет хорошо.       Он качает тебя в руках, и ТипТоп садится рядом с тобой и кладет ладонь тебе на плечо, а потом, потом кладет на спину. Между лопаток. Между легких.       Вы дышите, дышите вместе, и Гарри качает тебя в руках как маленького.       – Почему ты не хочешь быть человеком, Кууно? – это ТипТоп, и ты не знаешь, что ему ответить.       Ты открываешь рот, но только всхлипываешь и давишься. Гарри трется щекой о твой лоб.       – Все будет хорошо, Куно, – снова говорит он, – не плачь, тч-ч, не плачь.       Тебе кажется, что рука ТипТопа жжет тебе кожу и светится – там, у тебя за спиной. Ты держишься за Гарри.       Ты даешь им себя убаюкать.       Утром вы курите вместе на кухне. В окне видно рассвет – там, вдалеке, крыши домов, потом спички портовых кранов, дальше блеск моря и Серость.       Ты видел ее лицо вблизи. Она не хочет вас жрать. Она добрая. Она – как внутренность перламутровой раковины, как разлитый бензин, акварель, как деревья, и сполохи фонарей, и их отражение в Эсперанс. После нее у тебя между ребер – свет и тоска; и ты хочешь, так хочешь жить. Иногда, иногда ты не можешь дышать от того, как тебе *хочется*.       Таких рассветов, как в Ревашоле, нет больше нигде. Это все от угольной пыли – как она сияет в воздухе, как она медленно убивает вас всех. Тебе говорили, что это называется пневмокониозом. Тонны и тонны пыли в сотнях и сотнях легких. Легкие – это любовь. Она любит вас.       Он розовый, красный, он золотой, голубой и синий, зеленый там, где небо встречается с морем, и столько, столько сини и золота, столько света... Вы с ТипТопом закуриваете от голубого огня конфорки. Гарри закуривает от огонька ТипТопа, наклонившись близко к нему.       Ты садишься к окну, и она берет твое лицо в свои руки. Где-то далеко трубит гудок; кричат чайки. Пахнет мокро и солоно – морем. В кухне стоит сигаретный дым.       Тебе снова хочется плакать, и ты вытираешь глаза рукавом.       Кууно де Рюйтер вернулся домой.       И дымка между домами, внизу, не сизая, а похожа на розовое молоко.