Сталью о сталь

      «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети», — в третий раз доносится одно и то же из динамика машины.       Юнги резко выдыхает, с силой откидывая голову на спинку сиденья. Нервы натягиваются до предела, готовые порваться в любой момент то ли от злости, то ли от тревоги, что не отпускает второй день. Тогда они с Чимином общались в последний раз, и их короткая переписка сугубо делового характера закончилась соглашением: сухое предложение Чимина погонять встретило такое же сухое «да» со стороны Юнги.       И вот он приезжает в назначенное время на место встречи, а Чимина нет. Даже спустя полчаса.       Звонки остаются без ответа, сообщения не прочитаны: проигнорированными остаются даже те, что были отправлены вчера с уточнением, в силах ли планы. Тишина Чимина становится вполне однозначной. Он молча пропадает: не приезжает с Тэхёном с момента их с Юнги «шоппинга», с которого проходит больше двух недель, перестаёт писать и отвечать на сообщения, а теперь и вовсе исчезает даже из инфополя, не заходя в сеть уже больше суток.       Месяц назад Юнги бы продал душу за минуты одиночества и спокойствия, а сейчас эта самая душа сводит с ума, терзая вопросами и доводя едва ли не до ручки от чужого молчания. В последние две недели Чимин исчезает, словно его никогда и не было в жизни Юнги. Всё ещё действующий аккаунт в соцсетях — единственное подтверждение, что он не потерял разум и Чимин всё-таки существует.       Юнги подпирает голову рукой, опираясь локтем на дверь машины, и до боли прикусывает щёку. Пальцы нервно бьют по рулю, пока из динамиков доносятся протяжные гудки. Такие заунывные, сдавливающие виски своей монотонностью. Чужая непривычная тишина выводит из равновесия. Юнги закрывает глаза, сильнее сжимая челюсти. Во рту появляется привкус крови.       Организм всё-таки развивает толерантность даже к этому раздражителю: теперь существовать без Чимина кажется ещё более невыносимым, чем с ним, а потому…       «Аппарат абонен…» — Юнги сбрасывает автоответчик на полуслове и заводит машину.       Он не знает адрес, но помнит дорогу. Помнит настолько, что проедет с закрытыми глазами, порядочно затормозив на каждом светофоре. Так и делает: пусть глаза и открыты, они не видят ничего, кроме хитрой ухмылки и персиковых волос.       Сейчас только привычка и большой опыт позволяют вести машину ровно, потому что мысли заставляют кровь суетливо гулять по жилам. Внутри неспокойно: Чимин уже тогда, в их последнюю встречу, казался странным. Жуткое чувство дежавю не покидает: в прошлый раз, когда тот тоже не отвечал на звонки, и Юнги пришлось ехать к нему за ключ-картой, Чимин едва стоял на ногах из-за жара и переутомления. Сейчас же он даже не заходит в сеть.       Мысли, одна страшнее другой, преследуют до самого подъезда. Воображение играет против него, рисуя разные, даже самые абсурдные картины: на какой-нибудь из элитных вечеринок его накачали наркотиками и продали в рабство; Минхо и Тео всё-таки пришли по его душу, чтобы сравнять счёты; мчась по трассе вслед за адреналином, он с ухмылкой на лице разбился на своей феррари…       Уже мало на что надеясь, Юнги набирает номер квартиры на панели домофона. И здесь его встречают протяжные гудки. От однородного звука хочется рвать на себе волосы, лишь бы переключить внимание, но он не успевает: сквозь шум собственных мыслей и пульсирующей крови в висках внезапно раздаётся короткий писк. Юнги не сразу верит, но красная надпись «open» заставляет вовремя потянуть ручку двери на себя. С губ срывается вздох облегчения.       Он заходит в здание, после — в лифт. Странное чувство дежавю, вывернутое наизнанку, не покидает.       В прошлый раз Юнги шёл к чужой белоснежной двери как на казнь: едва перебирая ногами, судорожно сглатывая на каждый несмелый шаг, сжимая влажные ладони в кулаки. За ней ждал его дьявол.       Теперь всё иначе.       Стоит лифту открыться, Юнги бросается к двери. Он не думает, не мнётся — бешено бьющееся сердце заставляет сразу ударить по звонку. Потому что там, за дверью, — Чимин, который, вероятно, нуждается в помощи.       Короткая трель звонка обрывается. Наступает тишина. Юнги отсчитывает про себя мгновения: досчитывает до пяти — проходит секунда, до десяти — две. На тридцать пятом счёте рука вновь тянется к звонку, но так и не касается: за дверью слышится возня, а следом еле различимое, но точно раздражённое:       — Боже, я же просил оставить заказ у двери, — замок щёлкает, дверь резко открывается. — Какого чёрта вы… — их взгляды встречаются, Чимин моментально меняется: выражение лица — с сердитого на непроницаемое, тон — с раздражённого на серьёзный, прошибающий всё тело своей жёсткостью. — Что ты здесь делаешь?       Счёт прерывается на шестидесяти: Юнги медленно опускает руку, взгляд намертво приковывается к Чимину, которого, если бы не знакомый голос, он бы и не узнал. Тот выглядит не просто плохо. Он выглядит ужасно.       Это не припухшие от слёз счастья глаза, не по-домашнему растрёпанные волосы, не очаровательная помятость после сна и не уютный свитер, подчёркивающий хрупкость и мягкость натуры владельца.       Это глаза, раскрасневшиеся после долгих часов рыданий, граничащих с истерикой. Это волосы, в которые совсем недавно агрессивно вцеплялись руки, будто те — причина всех бед. Это огромные синеватые мешки под глазами, обрамлённые ужасными отёками. И это совершенно потерявший вид брендовый свитер, наверняка надетый с одной лишь целью: скрыть тело, столь же отёкшее, что и лицо.       Юнги приоткрывает рот, но слова не идут: образ перед глазами кажется слишком неправильным. Приходится откашляться, чтобы хрипло выдавить из себя:       — Что случ…       — Что. Ты. Здесь. Делаешь, — чеканит каждое слово Чимин.       В его глазах нет знакомой пылающей ухмылки, нет игривых искорок — от них не остаётся даже пепла. Теперь их топкая карамель, прежде затягивающая с одного лишь взгляда, превращается в камень, не пропускающий ни одну эмоцию.       — Ты не отвечал на сообщения… — выходит зажёванно, невнятно, и новый всплеск раздражения не заставляет себя ждать:       — Если люди не отвечают, значит, они не хотят отвечать. Это даже идиоту понятно, — едва ли не выплюнув в лицо, рявкает Чимин и с размаха закрывает дверь.       Юнги успевает в последний момент: та с силой врезается в колено, локоть и предплечье, чуть ли не выбивая суставы. Слышится болезненный хрип, но не щелчок замка. Чимин раздражённо цокает, с силой ударяя кулаком по двери, однако вместо того, чтобы чуть сильнее толкнуть её и всё-таки закрыть, просто разворачивается и уходит вглубь квартиры.       Плотно сжав от боли зубы, Юнги принимает «приглашение». Он тихо заходит, аккуратно закрывая за собой дверь, и дыхание тут же спирает от ужасной духоты. Прямо как в прошлый раз. Никогда ещё он не попадал в эту квартиру при хороших обстоятельствах. Сегодня, как оказывается, не исключение.       Солнце постепенно заходит, так что внутри царит полумрак, но темнее всего в самой дальней комнате, где скрывается Чимин. После светлого коридора на этаже приходится напрягать зрение, чтобы что-то разглядеть. Юнги разувается, кое-как перешагивает разбросанную повсюду обувь и пустые пакеты и обходит коробки. Он моментально узнаёт в них те самые, с презервативами и грейпфрутовой смазкой, что они купили в последнюю встречу. Нервы натянуты, сердце колотится в полной растерянности, но даже в таком состоянии сознание считает важным отметить, что те всё ещё запечатаны. Юнги делает шумный вдох — кислорода совсем не хватает, хочется открыть окно. А лучше сразу все.       Он начинает с кухни, но стоит зайти, как даже в полутьме среди пустых бутылок из-под йогурта, крепкого алкоголя и другого мусора, лежащего на барной стойке, взгляд различает знакомые блистеры со снотворным. Некоторые тоже уже пусты, некоторые — не начаты. Одно время Юнги баловался такими же — слезть оказалось трудно.       Только он открывает окно, душный воздух с улицы вмиг заполняет помещение, на контрасте ощущаясь долгожданной свежестью. Это немного проясняет мысли, даёт смелости, чтобы всё-таки дойти до самой тёмной комнаты.       Юнги останавливается на пороге спальни: Чимин сидит на кровати спиной к нему, руки на своём месте — до дрожи сжимают персиковые волосы у отросших корней. Он ужасно горбится, склоняясь над широко расставленными коленями, и никак не реагирует на чужое присутствие.       Смятение болезненно сдавливает грудь Юнги: хоть Чимина никто и не похитил, не держит в рабстве, но видеть его в таком состоянии не сильно лучше. Точнее, вообще не лучше: от прежнего человека не остаётся почти ничего.       — Видок у тебя конечно… — тихо произносит Юнги, засовывая руки в карманы спортивных штанов, но так и не переступает порог.       — Зачем припёрся?       К шее и голове приливает кровь, лицо начинает гореть. Юнги не знает. Он сжимает в кулаках мягкую ткань спортивок, и в голову не приходит ничего лучше, чем:       — Спать — это хорошо, и все дела, но мешать алкоголь со снотворным… Ты совсем ёбнулся?       — Да что ты знаешь?! — срывается Чимин, вскакивая с кровати. — Ещё учить меня будешь? Серьёзно? Ты?! — частое дыхание, обезумевший взгляд ясно дают понять, насколько Юнги оступается.       — Послушай, давай…       — Теперь тебе захотелось поиграть в спасателя? Избавь меня от этого! Я вот уже наигрался из-за вас, уродов! Всё это, — он судорожно машет руками, показывая на себя, — ваша вина! Всё это из-за вас! — рявкает Чимин, подлетая к Юнги. Его ноги заплетаются, дрожат, и он хватается за дверь, чтобы не упасть. — Вы убили мою карьеру, — сквозь зубы шипит он прямо в лицо.       Будь это только слепая злоба и агрессия, Юнги бы развернулся и ушёл. Возможно, даже хлопнул бы дверью. Но он стоит, а кулаки в карманах сами собой разжимаются от неожиданности. Потому что в глазах напротив под слоями гнева и обиды таятся горечь и безнадёга. Что-то или кто-то подрывает самую основу существа Чимина. И судя по его же словам, это Юнги и вся их команда.       — Зачем ты здесь? — уже не скрывая отчаяния, надрывным шёпотом повторяет Чимин, словно выпрашивая конкретный ответ. — Ты презираешь таких, как я. Ты ненавидишь меня. И всякий раз даёшь мне это понять: грубишь, не доверяешь, не делишься ничем, но с какого-то хера сейчас требуешь этого в ответ, — Чимин бегает взглядом от одного зрачка к другому, его грудь вздымается от судорожного, нервного вдоха, и он произносит, — мы друг другу никто. Хотел погонять? Так вот и гони отсюда.       Юнги жмурится: дверь захлопывается прямо перед носом. Теперь уже наверняка. По ту сторону слышатся удаляющиеся шаги.       В висках пульсирует, кулаки вновь сжимаются, веки смыкаются почти до боли, а изнутри вдруг вырывается:       — Бывший партнёр отца по бизнесу… — шаги резко затихают. — Он… Он меня из…       Трель домофона обрывает на полуслове: прибывает курьер.       В гробовой тишине квартиры вновь слышатся протяжные гудки, от которых минутами ранее Юнги готов был лезть на стену. Теперь плевать. Теперь он просто стоит, чуть ли не касаясь носом двери, и тупо смотрит перед собой. Что только что произошло?       Биение собственного сердца перебивает даже звон домофона, отчего чужих шагов не разобрать. Словно от призрачного дуновения дверь медленно открывается: за ней, в полуметре напротив, оказывается вмиг притихший Чимин, и в его широко распахнутых глазах Юнги видит собственное потрясение. Осознание, что именно он только что собирался сказать, в чём собирался признаться, цепями сковывает тело. Это не ужас, не паника. Это удивление от самого себя, смешанное со страхом неизвестности, потому что так далеко он не заходил никогда.       Никогда даже не задумывался о том, чтобы рассказать кому-то, кто не специалист. А сейчас этот внезапный порыв едва ли не выплёскивает всё наружу. Вот так просто: без лишних прелюдий и мыслей.       Трель не прекращается, но ни Юнги, ни Чимину нет до неё дела. Оба лишь молча смотрят друг на друга: Юнги — с растерянностью, Чимин — с горечью. Вроде бы и стоит продолжить, довести до конца то, что начал, но язык не поворачивается, да и слова оказываются вовсе не нужны.       — Так вот кто сделал это с тобой… — выдыхает Чимин. Теперь его голос звучит совсем иначе: он тих, осторожен, лишён всякой истеричности и злобы.       Домофон наконец затихает. Квартира погружается в полную тишину. Плотно задёрнутые шторы совсем не пропускают свет, и рассеянная темнота словно вбирает сказанные ранее слова, обещая сохранить всё в тайне. Юнги отлично справлялся с этим долгие годы — вопрос лишь в Чимине. Тот непредсказуем, а мрак не даёт рассмотреть, что отражается в его глазах, но почему-то именно сейчас Юнги уверен в том, чего в них точно нет: превосходства, издёвки и жестокости, — а потому и внутренняя дрожь постепенно утихает.       Чимин больше ничего не говорит, только аккуратно, не касаясь, обходит Юнги в проходе, наскоро обувается и выходит. На мгновение квартиру озаряет узкая полоска света, льющаяся из коридора на этаже, а после слышится хлопок дверью. И вновь темнота.       Раньше она защищала от монстров из прошлого, помогала скрыться от внешнего мира. Теперь Юнги не боится: нет подступающей паники, лишающей рассудка, нет ужаса при мысли, что информация расползётся и все в отвращении отвернутся от него. Вообще ничего нет. Ему просто никак. Единственное, что он чувствует, — острая потребность завершить начатое и открыть окно — кислорода катастрофически не хватает.       Вдохнув духоту с улицы, всё ещё принимаемую за свежесть, Юнги не находит ничего лучше, чем сесть на край кровати и дождаться Чимина. Он так и не смог произнести до конца, но внутри всё равно ощущается непривычная лёгкость. Нервные срывы, часы саморефлексии и рыданий после сеансов со специалистом всё-таки не проходят бесследно.       Вдруг вновь раздаётся дверной хлопок, шуршание пакетов и чужие шаги. На кухне включается свет, оттуда же доносится шипение чайника и звон кружек. Юнги не двигается — ждёт. И спустя пару минут в спальню возвращается Чимин, держа в руках стакан с янтарной жидкостью и кружку в форме женского тела, через край которой перекинута ниточка от чайного пакетика.       Он молча протягивает Юнги стакан, а сам делает короткий глоток чая. Юнги вопросительно выгибает бровь.       — Что? Это ответ на твой вопрос: я не ёбнулся, — пожимая плечами, устало произносит Чимин. — Поддержать не могу — только выпил снотворное, пытался хотя бы так уснуть, но ничего. Это не помогает уже который день, — признаётся он и садится рядом на кровать.       В спальне до сих пор темно, только из кухни льётся рассеянный свет прямо через весь коридор, теряя свою яркость на пороге комнаты. Этого достаточно, чтобы выделить темнеющие синяки под глазами Чимина, его тусклую, потерявшую живое сияние кожу. Сейчас он кажется спокойным: не обращает внимания на Юнги, смотря куда-то в свою кружку, и молчит. Неясно, чем заняты его мысли, но Юнги не хочет больше гадать, не хочет бояться, не хочет молчать в ответ.       Он залпом опрокидывает в себя содержимое стакана, чувствуя горечь любимого Бенромаха — теперь пути назад точно нет. Его не осталось, как только он пересёк порог этой квартиры.       Поэтому, неаккуратно стерев остатки виски с губ, Юнги ставит стакан на пол и произносит:       — Мне было шесть, — алкоголь жжёт горло, язык, носоглотку, и голос звучит сипло. Юнги сцепляет руки в замок перед собой и позволяет взгляду опуститься в пол. — Мой отец задолго до этого был знаком с Ним, собирался вложиться в Его бизнес. Уже подписали договор, и тот вечер был обмыванием удачной сделки. Собралось очень много людей, и в разгар празднования Он позвал меня с собой, чтобы что-то показать… — голос хрипнет против воли, сходя на шёпот на последнем слове. Тошнота подступает к горлу, а мышцы каменеют, не позволяя пошевелиться.       Яркий, ослепляющий свет огромного зала в дорогом отеле рассеивает темноту под веками. В свете хрустальных люстр повсюду сверкают бокалы с шампанским, тонкий запах закусок, смешанный с дорогим парфюмом, заполняет всё пространство, и Юнги теряется в воспоминаниях. Как и в этом самом зале много лет назад.       Высоченные незнакомые люди в официальных костюмах, на которых приходится смотреть снизу вверх, смеются, ведут непонятные беседы друг с другом, снуют от одной компании к другой. И Юнги, отбившись от Намджуна и Джина, пропадает в этом торжестве. Вокруг столько неизвестного, что детское сердце взволнованно колотится, взгляд бегает по лицам в поиске хоть кого-то знакомого.       Страх тогда откликается ужасом сейчас, ведь через какие-то мгновения его маленькую ладошку хватают чужие грубые руки. Едва не плача, Юнги оборачивается и видит Его, ласково улыбающегося и зовущего за собой. Пустые коридоры с приглушённой подсветкой, долгожданная тишина после суетливого шума, знакомый дядя с приятной улыбкой, уверенно держащий за руку и ведущий за собой — повод вздохнуть спокойно для маленького человека.       Тогда это казалось спасением. Теперь же — роком.       — Я ни на секунду не смутился — Он часто так делал прежде, чтобы угостить меня сладким или подарить какую-нибудь игрушку, — голос хрипит, но дрожи нет. Он холоден и спокоен: сессии со специалистом оказываются продуктивной репетицией, поэтому паника не охватывает тело, сознание не заставляет проживать всё вновь. Юнги лишь сильнее сцепляет пальцы, из-за чего костяшки белеют, и сводит брови к переносице. Всё внимание по-прежнему приковано к белой плитке. — На самом деле, это почти всё, что я помню. Точнее, то, что я помню детально. Остальное — лишь отрывки, смутные образы. Но среди всего… — Юнги сглатывает, — Его мерзкие, кровящие заусенцы на жирных пальцах и голос. Он постоянно звал меня, хрипел, как свинья… — горькая усмешка против воли срывается с губ, — пока я молчал от боли. Блять… Никогда до и никогда после я не испытывал подобного: всё тело сковало, я не мог двигаться, даже закричать. Я не понимал, что происходит. И почему это происходит со мной, — Юнги замолкает. Теперь не от боли — её нет. Он делает паузу то ли для себя, то ли для маленького мальчика внутри в знак скорби и сожаления, что не справился раньше.       А ведь стоило. Ещё тогда, когда стало страшно выходить из дома. Когда каждый проходящий мимо мужчина и случайное касание вызывали истерику и приступы паники. Когда взгляды родителей, до этого искрящиеся гордостью, наполнились стыдом. И когда весь мир, такой бесконечный и любопытный, сузился до размеров комнаты, откуда единственным выходом стал компьютер и учебники по программированию.       Ещё тогда стоило. Потому что теперь остаётся только горечь, сковывающая горло болезненным спазмом и напоминающая о том, сколько возможностей было упущено и непростительных ошибок совершено.       — Он не успел довести всё «до конца»: нас застала горничная, позвала охрану, отца… Его в итоге посадили, и больше я ничего не слышал о Нём. Но для меня кошмар не закончился. Родители затаскали меня по врачам и мозгоправам — до сих пор не могу спокойно находиться в больницах, — ещё одна усмешка ставит точку в рассказе, и Юнги поднимает взгляд.       Чимин не сказал ни слова. Не говорит и сейчас: только смотрит в глаза, так и не притронувшись к чаю. В нём не рождаются чувства жалости или соболезнования. Для них уже слишком поздно. Это одна из причин, почему Чимину признаться легче всего, — он не заставляет Юнги чувствовать себя жалко, ущербно или неловко. Несмотря на весь эгоцентризм, он просто умеет слушать, и этого оказывается достаточно.       Даже сейчас Чимин не спешит обнять или коснуться в знак поддержки. Всё, что он делает, — ставит полную чая кружку и пустой стакан из-под виски на заваленный мусором стол и ложится на одну половину кровати, хлопая рядом с собой. Юнги удивлённо вскидывает брови, уставляясь на Чимина, отчего тот лишь закатывает глаза:       — Почему ты рассказал мне всё, если в твоих глазах я такой гандон? — спрашивает он в ответ на немой вопрос. — Давай, ты всё равно уже выпил.       Для убедительности Чимин двигается ближе к краю, освобождая больше места на едва ли не трёхспальной кровати. Несмотря на то, что Юнги уже доводилось здесь спать, это всё равно кажется слишком интимным. Однако ночная тишина, полумрак, разбавляемый всё тем же приглушённым светом с кухни, льющимся сквозь приоткрытую дверь, и произнесённые слова заставляют верить.       Сомнительные мысли в отношении Чимина по привычке лезут в голову, но теперь не вызывают никаких эмоций. Тело никак не сопротивляется: сердце не стучит в попытке предупредить об ошибке, руки не трясутся, когда Юнги всё-таки ложится на другой край постели. Он просто дождётся, когда алкоголь выветрится, а Чимин уснёт, и вернётся в мастерскую.       Стоит ему коснуться подушки, как голова утопает в её мягкости. Прямо как в прошлый раз. Юнги делает глубокий вдох, на секунду прикрывая глаза, и впервые за время пребывания в квартире ощущает следы знакомого цитрусового запаха. Уголки губ приподнимаются: оказывается, действительно скучал по терпкости грейпфрута. Вместе с ароматом, наполняющим лёгкие, приходит окончательное спокойствие.       Они лежат друг к другу лицом, между ними — не меньше полутора метров и темнота, но взгляды всё равно ведут свой диалог: непринуждённый, открытый, естественный.       В таких ситуациях правильных слов нет — есть понимание, возможность быть рядом и благодарность, что человек доверяет то, что терзало его душу долгие годы, что не давало спокойно спать по ночам, заставляя переживать всё снова и снова в кошмарах.       И благодарность Чимина звучит так:       — Меня должны были сделать амбассадором бренда, — шёпотом произносит он. — Это означало бы для меня выход на новый уровень. Я столько пахал для этого договора. Его нехотя заключали со мной, когда увидели, в каком я был состоянии тогда, после «работы» ублюдка Тео. Их только заключения врачей успокоили, — он выдыхает и поворачивается на спину, уставляясь в потолок. — Договор был подписан, а я начал восстанавливаться, и вроде всё хорошо, но пару недель назад меня вызвали в главный офис и сказали, что договор аннулирован, моё место занимает какой-то сопливый блондинчик, — надрывный, нервный смешок вырывается из его груди, и он вновь запускает руки в волосы, с силой оттягивая их у корней. Тихий, безэмоциональный шёпот становится надломленным, вызывая у Юнги холодные мурашки по всему телу. — Они выплатили мне неустойку, огромные деньги. Но блять… — за первым смешком, идёт второй, третий, и вот Чимин уже трясётся в очередном истеричном приступе.       Внутри у Юнги всё сковывает от этого звука. Взгляд бегает по его телу, дрожь которого не скрывают даже плотный свитер и мешковатые штаны. Юнги приподнимается на локте, тянет руку к плечу Чимина, как вдруг замирает:       — Не нужны мне их вонючие деньги! — восклицает Чимин, и сквозь смех Юнги улавливает рваный всхлип. — Я столько жопу драл в этом крысином гнезде, чтобы меня выкинули, как дрянную шавку, из-за этих ваших разборок, — вновь переходит на хриплый шёпот он и переводит на Юнги взгляд, полный разочарования и несправедливости. — Это всё эти мрази. Это они мстят из-за своей же тупости. Это всё Тео…       Ветер колышет занавески, пропуская в спальню блёклый свет с улицы. Рассеянный луч падает на опухшее лицо Чимина, на ставшую ярче красноту вокруг карих радужек, на тонкие блестящие дорожки на висках. Сердце сковывает саднящая вина: именно их команда, их легкомысленная просьба — причины слёз в глазах этого гордого, самовлюблённого человека, теперь разбитого на осколки, разлетающиеся столь далеко, что и не собрать.       Под рёбрами болит, словно кто-то скребётся изнутри, оставляя глубокие борозды на оголённой плоти. Чимин эгоистичный засранец, но он этого не заслужил. Это неправильно. Быть причастным к такому его состоянию — преступление. И Юнги готов принять всю ответственность:       — Мы разберёмся с этим. Я разберусь. Если представители этого «бренда» такие ссыкливые продажные свиньи, то теперь наша очередь побеседовать с ними, — без намёка на шутку говорит Юнги и в попытке скрыть злость прикусывает изнутри щёку. Привкус крови вновь оседает на языке.       — У вас нет такой власти, пупс, — вдруг добродушно, без всякой иронии или сарказма, усмехается Чимин, вытирая рукавом свитера следы от слёз. Его пухлые, сухие губы растягиваются в лёгкой искренней улыбке впервые за этот вечер, да и за всё их знакомство, отчего Юнги даже игнорирует противное прозвище. — Вы, конечно, те ещё пафосные перцы, но пока вы не победите на официальных, так и останетесь только подвальной шпаной. Сам же знаешь.       Лицо Чимина разглаживается, дрожь постепенно стихает, что позволяет и Юнги собраться с мыслями и быстро составить логическую цепочку:       — Ты прав, у нас нет такой власти. Но её нет и у Тео с Минхо. Я уверен, это не они приложили руку к твоей карьере.       — Подожди… — Чимин напрягается, морща лоб, и тоже хватается за нить, — ты думаешь… Но зачем Минджэ это делать?       Он серьёзно задаёт вопрос, словно Юнги может ответить, и это заставляет чувствовать себя ещё более беспомощным, потому что:       — Я не знаю… — тяжело выдыхает он, прикрывая глаза. Ощущение полного бессилия становится почти перманентным из-за этого ублюдка. Каждое действие Минджэ, будто рассчитанное на десять шагов вперёд, вынуждает чувствовать себя незначительной, глупой мошкой, что сводит с ума, заставляет задыхаться от злости, но Юнги вовремя одёргивает себя. Это сейчас неважно. — В любом случае, через полгода и у него не будет такой власти. Мы победим — и ты станешь амбассадором того блядского бренда. Я обещаю тебе, — твёрдо произносит он, смотря прямо в глаза Чимина.       Тот сглатывает и, кажется, даже задерживает дыхание, пытаясь уловить в выражении лица Юнги хотя бы намёк на шутку, но нельзя увидеть то, чего нет. Юнги абсолютно уверен в своих словах. Пусть и вытрепав все нервы, но Чимин смог заставить его взяться за ум и начать разбираться с проблемой двадцатилетней давности. Чувство долга, подстёгиваемое желанием души, обязывает помочь в ответ, а потому у Юнги просто не остаётся выбора: он сделает всё возможное, чтобы их план развития робоспорта прошёл отборочные. Остальное — за Чонгуком.       Стоит Чимину убедиться в серьёзности чужих намерений, он вдруг жмурится и поворачивается к Юнги спиной. Его плечи напрягаются, словно он хочет сжаться, стать незаметнее или вообще исчезнуть. Такая реакция ставит Юнги в тупик. Он что-то сказал или сделал не так?       Каждая секунда растягивается в маленькую вечность. К шее и щекам подступает жар, в висках начинает пульсировать от волнения, но только он собирается спросить, что случилось, как Чимин бурчит себе под нос:       — Программируешь роботов, а такой дурак, — он шмыгает носом, и Юнги в тот же момент выдыхает — в голосе Чимина слышится улыбка. — И вообще… Ты уже третий раз у меня дома, а мы всё ещё не переспали, — вновь шмыгает он, вытирая лицо рукавом свитера. — Теряю хватку.       Юнги не сдерживает искреннего смешка, и Чимин вторит ему. Момента абсурднее, чтобы сказать подобное, и не придумать. В этом весь Чимин: стабильно катает на эмоциональных качелях, проверяя психику на прочность. Но и Юнги не лучше: стабильно продолжает покупать билет на этот аттракцион, испытывая собственные пределы.       — Так что, получается, я «победил»? — усмехается он и ложится на спину, подкладывая руку под голову. — Оказался единственным, кто не повёлся на тебя?       — Не знаю, победа ли это, — моментально отвечает Чимин. — Сам должен ответить на этот вопрос. Что выберешь: быть победившим или счастливым? — он вновь поворачивается к нему, и улыбка сходит с лица Юнги.       Теперь его очередь искать шутку в чужих словах, но Чимин смотрит на него столь же серьёзно, как и он сам минутами ранее, что даёт ясно понять: тот не шутит. Чимин прикрывает глаза, оставляя Юнги наедине с вопросом, который, несмотря на свою детскую простоту, ломает сознание. Раньше Юнги бы ответил молниеносно, даже не задумываясь. Однако ведь раньше он бы и не оказался в такой ситуации: не пошёл бы к специалисту, не рассказал бы правду и не лёг бы в одну кровать с человеком, чьё почти маниакальное желание его соблазнить достигает вселенских масштабов.       Юнги поворачивает голову набок, переводя взгляд на Чимина. Его лицо, плечи, руки полностью расслабленны, а грудь равномерно вздымается на каждый тихий вздох. Он наконец-то успокаивается и позволяет себе задремать. Снотворное начинает действовать.       — Спасибо, что приехал и поделился со мной, — внезапно на грани сна шепчет он и замолкает уже насовсем.       Да, раньше всё было проще, но никто и не говорил, что с Чимином будет легко.